Ликвидация гегемонии пролетариата в русской революции… Не значит ли это, спросит мало-мальски осведомленный в ходе русской революции читатель, ликвидировать исторический факт, и притом один из грандиознейших фактов истории России и Европы за последнее полстолетие?.. Мыслима ли история, которая прошла бы мимо этой характернейшей черты первой русской революции и которая – с ненавистью или с удовлетворением – не воздала бы должное тем, кто построил свою политическую деятельность на предвидении и учете этого основного факта?
Однако недавно вышла книга в 700 стр., основное содержание которой, тема которой, задача которой заключается как раз в том, чтобы похоронить идею гегемонии пролетариата в первой русской революции.
Не рискуя, ибо это невозможно, отрицать факта, факта руководящей роли пролетариата во всем ходе русской революции, авторы направляют свою полемику против той партии, которая положила этот факт в основу своей политической деятельности.
Рассматриваемая книга представляет собой первый том пятитомного издания под названием «Общественное движение в России в начале XX века», редактируемого гг. А. Мартовым, П. Масловым и А. Потресовым. (Г. Плеханов, при составлении первого же тома, вышел из редакции, в которой он первоначально должен был принять участие.) Перед нами, следовательно, история революции, написанная социал-демократами и направленная против социал-демократической партии. Перед нами попытка систематизировать тот запас представления о революции, который накопился в рядах социал-демократов-меньшевиков.
И конечно, всякая такая попытка должна будет, не может не сопровождаться критическим анализом политики и тактики социал-демократии. Пользуясь всем опытом революционных дней, анализируя реальную картину соотношения социальных сил и политических партий, необходимо на этом опыте и на этой картине массовых движений проверить те идеологические схемы, с которыми русская социал-демократия приступила к работе.
Ни для кого не тайна, что уже в самом процессе революции, уже при первых ее шагах отрицательное отношение к некоторым основным положениям русской социал-демократии – к положению о руководящей роли пролетариата в русской революции в особенности – стало тем признаком, по которому подбирались различные элементы выделившегося правого крыла партии. На этом крыле мы видели целый ряд оттенков: от искреннейших работников пролетарского дела, оппортунизм которых лишь отражал неразвитость общественных отношений в России, знаменовал лишь недостаточное выделение рабочего класса из рождающегося буржуазного общества, и до таких элементов, либеральная природа которых тем яснее сказывалась, чем плотнее пытались они закутать ее в марксистскую фразеологию.
И если в практической работе, на отдельных задачах дня можно было до поры до времени поддерживать единство этих элементов, то, взяв на себя задачу дать цельную картину революции, меньшевизм должен был наглядно обнаружить свой двойственный характер. Не случайно поэтому, что первая же попытка дать связный очерк роли пролетариата в революции, вышедшая из рядов меньшевизма, известная книга Череванина, вызвала разделение меньшевиков. И только продолжением этого неизбежного процесса выделения является выход Плеханова из редакции «Общественного движения». Глубокое же смешение и, так сказать, взаимопроникновение пролетарски-оппортунистических и буржуазно-демократических элементов в меньшевизме во время революции привело к тому, что это выделение не может не идти зигзагообразным путем. Ни одно из выделяющихся течений в меньшевизме до сих пор не сознало ясно причин разделения и его неизбежности, ни одно не решилось открыто выступить с учетом новой группировки. Редакция меньшевистского «Голоса социал-демократа»[96] не переварила Череванина, предпочтя, однако, отречься от Череванина только в немецкой с.-д. печати и промолчать в русской, но без особого труда проглотила Потресова, политическую мудрость которого отказался усвоить один из редакторов, Плеханов. (Уже после выхода из редакции «Общественного движения» Г.В. Плеханов вышел и из редакции «Голоса социал-демократа».)
Вполне естественно, что совместная работа по истории русской революции оказалась возможной только для тех элементов меньшевизма, которые заранее согласились не ставить препятствий своим последовательным и идущим – в ликвидаторстве – до конца товарищам. Ничего поэтому нет удивительного в том, что история, которую взялись составить социал-демократы-меньшевики, вышла толстым памфлетом против социал-демократии, написанным с точки зрения буржуазного демократа общеевропейского типа.
В русской общественности это новый тип. До сих пор все, что было в России не социал-демократического и не явно либерального (в типе руководителей кадетизма), все это стояло обеими ногами на почве народнических предрассудков. Слабее или сильнее, но вся наша интеллигенция – за исключением всецело ушедшей в рабочее дело – была окрашена в народнические цвета. Это было естественно до поры до времени. Но с расшаткой той общественной среды, которая питала народничество, с развалом дореволюционной общественности время это прошло, и теперь мы присутствуем при нарождении нового типа: буржуазного демократа или радикала, основой для радикализма и демократизма которого служит уже не сплошной быт полу патриархального крестьянства, а процесс европеизации страны. В краски буржуазной, общеевропейской культуры хотя и крайне медленно, но все же окрашивается наша жизнь и крайне быстро – вся интеллигенция во всех ее группах. Процессу европеизации нашей «науки» и нашей крупной буржуазии соответствует процесс нарождения идеологии мелкой городской демократии. Интеллигент валит сюда отовсюду, но главный штаб этой новой интеллигентской группы неизбежно составится из людей, получивших европейскую выучку в школе марксизма, конечно, «марксизма» оппортунистического. Марксизм был на перевале от старой к новой России школой реалистической мысли для всей жизнеспособной русской интеллигенции, и вполне естественно, что он давал и дает идейных вождей всем европеизирующимся слоям русского общества. За пределами этого процесса остались только такие специфические группы, как «левые» и «правые» с.-р., максималисты и прочие группки, корни которых лежат в пережитой уже эпохе.
При этих условиях меньшевизм должен послужить главным резервуаром, где европеизирующаяся русская городская демократия черпает своих идеологов, а отчасти и свою идеологию. Понятие «ликвидаторства» шире, чем проповедь ненужности старой партийной организации. Ликвидаторство – известная система политической мысли, а не только упадочное и бездейственное настроение, и это ликвидаторство является как раз той формой, в которой совершается теперешний исход побывавшей у социал-демократии (главным образом, меньшевистской) интеллигенции к новому формирующемуся идейному центру мелкой буржуазии, к новой прослойке либерализма.
Рассматриваемая нами книга останется надолго памятником того, как в лоне меньшевистской социал-демократии воспитывались эти элементы буржуазной демократии и как долго они оставались незаметными для руководящих кругов меньшевиков.
Ибо в этой книге, прикрывшись еще марксистским знаменем и под защитой марксистских имен, совершается работа выхолащивания основных идейных положений русской социал-демократии – необходимая предварительная работа новой буржуазной идеологии.
Это ближе всего относится к статье А. Потресова, посвященной истории социал-демократии с 1883-го по 1905 г. Статья эта – «Эволюция общественно-политической мысли в предреволюционную эпоху» – самая значительная и по размерам, и по содержанию в толстом сборнике. Уходящим из социал-демократии буржуазным демократам – красный угол: это заслуженная меньшевиками шутка истории.
Для Потресова, как и для громадного большинства его сотрудников, причины поражения русской революции лежат в той преобладающей, руководящей роли, которую играл в революции пролетариат, и основной грех его руководительницы – социал-демократической партии – для них в том, что она отразила своей идеологией эту роль пролетариата. Гегемония пролетариата и русская социал-демократия, для которой эта гегемония является исконной идеей, – «идея гегемонии, это – исконная концепция революционного русского марксизма», – пишет сам Потресов на стр. 614 «Общественного движения», – основной враг. Ecrasez 1’infame! раздавите подлую! Вот, поистине, каннибальский крик, который вырвался из стесненной груди буржуазного интеллигента, когда торжество контрреволюции высвободило его из-под кошмара «стихийной силы непосредственных классовых инстинктов» пролетариата (выражение сотрудника Потресова Л. Мартова, стр. 675) и дало возможность хотя бы литературного реванша. По образцу всех просвещенных демократов А. Потресов готов признать социал-демократию, но под тем условием, что у нее будет вырвано ее жало. В русском революционном марксизме этим жалом является искони идея гегемонии; в русской революции главенствующая роль пролетариата вызывала наибольшее ожесточение со стороны всех непролетарских элементов; идейная борьба против этой гегемонии – борьба, которая была основным содержанием философской, этической, тактической критики гг. Бердяевых и Струве, – давно уже сменилась политической, реальной борьбой с так называемыми на либеральном языке «эксцессами» и «исключительностью» пролетариата, с Советами Рабочих Депутатов, с всеобщими забастовками, с систематическим разоблачением либерализма и с «левым блоком» [97], и, видимо, по мысли редакции меньшевистского сборника, настало время для историка вбить осиновый кол в могилу этой идеи[98].
Как видит читатель, борьба с идеей гегемонии не новость в истории развития русской политической мысли: все без исключения отвалы непролетарских групп от марксизма совершались под знаменем борьбы с этой идеей, и все буржуазные политические группы в России формировались в борьбе с этой именно идеей: беззаглавцы, с.-р., «идеалисты», освобожденцы начали свою политическую жизнь с борьбы против этой идеи и каждая из этих групп охотно выдала бы рабочему движению патент на спокойное существование, если бы оно отказалось – в идее и на практике – от той роли в русской революции, которую оно призвано сыграть[99].
Это как нельзя более естественно, ибо в этой идее гегемонии учитывается та специфическая черта, которая в условиях буржуазной революции в России в начале XX века делала из рабочего движения самостоятельное движение класса, а не придаток «общенационального» движения буржуазного общества.
Естественно, что идея эта была основой «Искры», что она выделила русскую социал-демократию в предреволюционную и революционную эпоху из того конгломерата, который звался «русским марксизмом» в 90-х гг. Естественно также, что борьба с этой идеей переходит по наследству от Струве к авторам «Кредо» и от них к Потресову.
И как всегда, новая борьба с «исконной идеей русского революционного марксизма» пытается на первых порах остаться в пределах социал-демократии.
Поэтому-то, наряду с попытками укрыться от Г.В. Плеханова под сень построений П.Б. Аксельрода, наряду с определенным, ничем не прикрытым отказом от всей эпохи старой «Искры», извращение всей истории идейной жизни русской социал-демократии является характерной чертой статьи А. Потресова. Все это извращение направлено к тому, чтобы представить «исконную идею русского революционного марксизма» как случайный и временный зигзаг демократической мысли. Потресов «хитро» рассчитал: если бы ему удалось внушить своему читателю эту мысль об интеллигентско-демократическом происхождении идеи гегемонии пролетариата в русской революции, читатель уже до конца остался бы в полной уверенности, что ликвидация «Группы освобождения труда» и «Искры» произведена Потресовым действительно во имя «истинного» марксизма и «истинной» социал-демократии.
Чтобы сразу схватить дух направленных к этой цели извращений истории социал-демократии, проделанных Потресовым, надо обратить внимание на слова, которыми сам Потресов охарактеризовал свой метод исследования. Сборнику своих статей он предпослал следующие слова: «Действующим лицом его работ (выделено нами. – Л. К.) неизменно оставался тот пестрый комплект наслоений нашей русской общественности, который известен под общим названием – интеллигенция». Это действительно так: мысль Потресова с трудом переходит за грани интеллигентских кружков и логики их внутреннего развития; поэтому Потресов подменяет процесс действительной жизни процессом развития мыслей этих кружков. Из материалистического его метод становится «психологическим», и тщетно старается автор словесными увертками скрыть от себя, что его метод есть метод идеалистический.
Вся история социал-демократии, вся идейная борьба ее перестает быть для него отражением того своеобразного положения, в котором оказался пролетариат в предреволюционную и революционную эпоху, а движется по собственным законам, которые представляют не что иное, как открытые самим Потресовым законы развития русского разночинца-интеллигента. Не мудрено поэтому, что у него пропадает живая основа, реальный нерв всей той позиции, которая знаменовала выделение чисто пролетарской линии социал-демократии в непрерывной борьбе с чуждыми ей буржуазными и мелкобуржуазными элементами.
В преддверии 90-х гг., когда марксизм, а затем и социал-демократия сделались впервые общественной силой в России, стоит фраза Плеханова о том, что русское революционное движение восторжествует как движение рабочих или не восторжествует вовсе. «Буржуазная революция под гегемонией пролетариата» – это не наша формулировка политических идей «Группы осв. труда». Эта формулировка настолько неизбежна, что ее вынужден был дать не кто иной, как меньшевик Мартынов, в первом же номере меньшевистского «Голоса социал-демократа», чтобы затем в следующих номерах напасть на большевиков как раз за то, что они оставались все время революции верны этому основному положению «Группы осв. труда».
Плеханов констатировал факты, когда в 1888 г. писал: «Много ли таких людей («общества») в России? И могут ли эти люди победить правительство одними только своими силами? Возьмите историю Франции, припомните историю Германии. Кто сражался на баррикадах в июле 1830 г.: общество или народ? Кто сломил монархию Луи-Филиппа: рабочий класс или буржуазия?» Это напоминание Плеханова было убедительнейшим призывом и совершенно достаточным основанием для того, чтобы широкие круги интеллигенции – между прочим, и будущие идеологи нашей буржуазии всех оттенков – почти что всерьез объявили себя марксистами и даже социал-демократами.
Но остановиться на этом пункте рассуждений Плеханова было возможно только для этих будущих идеологов буржуазии, только для Струве, только для Булгаковых и Изгоевых.
Соц.-дем. должны были пойти дальше: работа действительно пролетарской мысли началась как раз там, где для свободолюбивой интеллигенции она кончалась. Для с.-д. вставал вопрос: если сражаясь на баррикадах в 1830-м и 1848 гг. пролетариат оказывался под политическим руководством буржуазии, то какую позицию должен занять русский пролетариат, чтобы избегнуть этого просвещенного руководства и его политических последствий, в тот момент, когда на костях старого начнет воздвигаться новое здание эксплуатации рабочих? Плеханов напоминал историю европейских революций не только для того, чтобы увещевать «общество» не отворачиваться от рабочего движения, а и для того, чтобы подчеркнуть тот урок, который должен был усвоить из этого опыта русский рабочий класс. Плеханов поэтому напоминал не только февраль, но и июнь 1848 г., то толкование, которое участию рабочих на баррикадах придала буржуазия руками Кавеньяка[100].
И поэтому только дальнейшим развитием мысли Плеханова, а часто только конкретизацией ее, была основная идея «Искры», идея гегемонии пролетариата в революции. Все, что было революционно-социал-демократического в русском марксизме, – продвинулось в этом направлении; а все, что было буржуазно-демократического, – объявило борьбу этой идее.
Коренная фальшь потресовской истории заключается в том, что ему и в голову не приходит, что идея гегемонии была на всем протяжении истории русской социал-демократии реально политическим выражением идеи о самостоятельной рабочей партии, стремящейся быть не только привеском к «общенациональному» движению, но ставящей себе целью довести это движение до такого предела, который гарантировал бы возможно большую свободу для борьбы за социализм.
Никто из членов «Гр. осв. труда» не сознавал и не подчеркивал этого особого положения пролетариата в русской революции так ясно, как Плеханов. Конечно, сообразно условиям 80-х годов эта идея не могла принять конкретных очертаний, она часто могла даже затеняться, и конкретизация этой идеи, тактические выводы из нее принадлежат другой эпохе в развитии социал-демократии. Но сам Потресов принужден привести из сочинений Плеханова того времени целый ряд мест, которые содержат в себе почти целиком все дальнейшие тактические выводы из этой идеи.
Сотрудники «Общественного движения» хорошо это чувствовали, хорошо понимали, что, отвертываясь от тактических выводов старой «Искры» – что они делают с большим усердием, – необходимо бить их основу, ту концепцию пролетариата-освободителя, пролетариата движущей силы, которая заключена уже в первых произведениях Плеханова и которая осталась руководящей идеей большевизма, поддерживаемая неоднократно западноевропейской социал-демократической мыслью (Каутский, Р. Люксембург). Не отваживаясь покуда на этот теоретический подвиг, они зато с особым чувством удовлетворения противопоставляют Плеханову Аксельрода, отыскивая у последнего те именно места, где он больше всего поддавался гипнозу «общенационального» движения. И Л. Мартов, и Потресов специально и неоднократно подчеркивают то, в чем Аксельрод отходил от Плеханова – направо, к поглощению специальных задач пролетариата в буржуазной революции общими задачами борьбы нового общества со старыми порядками. В этих отступлениях Аксельрода авторы сборника видят важнейшее наследство «Гр. осв. труда». И действительно, меньшевикам, которым трудно вести свое родословие от плехановской концепции, легко установить свою связь с подобными, например, заявлениями П.Б. Аксельрода: «Итак, для принципиального политического антагонизма между нашим пролетариатом и либеральной буржуазией историческая почва еще не подготовлена, напротив, их обоюдное историческое положение навязывает им общую цель и принуждает их к энергичной постоянной взаимопомощи».
И не мудрено, что Потресов приводит эту цитату как бы затем, чтобы подчеркнуть недостатки плехановской концепции, в которой отнюдь не было места для отрицания «принципиального политического антагонизма» между различными элементами нового общества в предреволюционную эпоху и которая, наоборот, зижделась на признании различия тех задач, которые предъявляются различными группами к делу ликвидации старого режима.
Но если уже в 90-х годах аксельродовская позиция в этом смысле извращала действительное взаимоотношение различных элементов в борьбе с самодержавием, то теперь, после того как перед нашими глазами развернулась действительная картина действительного отношения пролетарских и буржуазных элементов в революции, – теперь поднимать на щит подобное заявление, отвертываться от плехановской концепции во имя аксельродовских отступлений от нее – это значит начисто отказываться от революции 1905 г., ставить минус к той роли, которую пролетариат в ней выполнил и теоретическое предвосхищение которой является основной заслугой теоретиков социал-демократии в России. «Отсутствие принципиального политического антагонизма между нашим пролетариатом и либеральной буржуазией»!.. До революции 1905 г. у соц.-дем. не было врага более живучего, чем этот политический предрассудок, постоянно и своекорыстно выдвигавшийся всеми фракциями непролетарской интеллигенции при их попытках наложить печать своего руководства на политическое движение рабочего класса. Трудно развернуть брошюру или статью противников русской соц.-дем. в эпоху 1900 —1905 гг., невозможно найти буржуазного критика русской революции за 1905 – 1909 гг., чтобы не натолкнуться на вариацию этого положения.
Это положение стало боевым кличем всей буржуазной демократии, ополчившейся против главенствующей роли пролетариата в революции, и этой концепции «Освобождения», « с. -революционеров», « беззаглавцев», « внепартийцев», вплоть до «Речи» того периода, когда г. Милюков еще «соглашался» носить «осла», противостояла лишь одна идея, собравшая вокруг себя действительно революционно-социал-демократические элементы, – идея гегемонии пролетариата.
Не трудно видеть, какую роль призваны были сыграть эти две идеи и их борьба: это была борьба за характер, размер и ход переворота, а вместе с тем и за характер самого рабочего движения и революции: будет ли оно классовым движением пролетариата, подчиняющего свои временные задачи своим конечным целям, или будет оно движением рабочих, подчиненных руководству и задачам идеологов «общенационального движения», т. е., говоря проще, буржуазии.
История борьбы этих двух политических систем – поучительнейшая сторона партийного развития, и только проследив ее, мы поймем, куда идут Потресовы со своей критикой.
Сам Потресов не мог при всем желании извратить историю этой борьбы настолько, чтобы совершенно затушевать суть дела.
Перелистаем эту историю с этой точки зрения.
А. Потресов должен неоднократно подтверждать на протяжении своей статьи, что формула «буржуазная революция под гегемонией пролетариата» точно охватывает воззрения «Группы освобождения труда».
Не забудем же в дальнейшем, что эта формула точно предвосхитила действительный характер переворота и что, таким образом, направленная против нее критика была не чисто теоретическим спором, а, в свою очередь, предвосхищением политических позиций, боровшихся с пролетариатом внутри самого общественного движения групп буржуазии.
Следующая эпоха – эпоха легального марксизма. И здесь идея руководящей роли пролетариата остается главенствующей в среде марксистов. Но она получает два совершенно отличных оттенка. С одной стороны, разрабатывается дальше идея Плеханова («Задачи русских социал-демократов» Ленина), с другой стороны, она принимает типично интеллигентский оттенок. В этом своем виде – элементарном и грубом – она сводится к голому признанию того факта, что сейчас пролетариат – единственная революционная сила. Весь тот сложный комплекс идей, который вкладывался в идею пролетариата-освободителя, делая ее связующим звеном между политическими задачами пролетариата в буржуазной революции и его конечными, социалистическими целями, оказался выброшенным за борт свободолюбивой интеллигенцией. Это пришлось ей не по плечу. Но зато с тем большей радостью схватилась она за первоначальные звенья плехановского рассуждения. «Пролетариат освободит Россию», – это интеллигенция усвоила, и, освободив эту мысль от всего сопровождающего, она скоро должна была прийти к мысли, что нужное ей дело сделает только такой пролетариат, который не откажется идти за буржуазными идеологами. Так интеллигентское толкование гегемонии пролетариата в 90-х годах легко и естественно уже на рубеже 900-х годов перешло в противоположность гегемонии, в борьбу с идеей гегемонии пролетариата, с классовым характером его задач в революции, в борьбу с его самостоятельной партией. Рекомендация политического воздержания для пролетариата была разновидностью того же уклона мысли.
Потресов в своих целях компрометации идей «Группы осв. труда» и «Искры» и их продолжателей, большевиков, использовал внешнее совпадение социалистической и буржуазно-интеллигентской мысли, когда попытался сыграть на том, что идея гегемонии выдвигалась в те времена (середина 90-х годов), между прочим, и Струве.
Процитировав статью г. Струве из «Работника» и пододвинув к ней брошюру Ленина «Задачи русских социал-демократов», А. Потресов начинает разводить в недоумении руками по поводу того, что – «насмешка истории» – в статье «буржуазного» Струве, пожалуй, более решительно и громко, чем у социал-демократа Ильина (Ленина), звучит эта нота – предвестница той будущей концепции, которая в работах Ленина нашла свое специфическое развитие» (стр. 580). Потресов очень уж простыми средствами заставляет свою «историю» смешить себя. Но все же смеется Потресов сквозь слезы. Ибо сближение «ноты» Ленина с «нотой» Струве столь же убедительно, как и попытка Мартынова доказать редакторство Ленина в «Рабочем деле». И та и другая попытка должны кончиться плачевно для их авторов.
Действительно, в «концепции» Ленина уже в его работе 1896 г. «Задачи русских социал-демократов» гегемония была, так сказать, гегемонией социалистических задач над временными политическими задачами, подчеркиванием необходимого – единственно дающего смысл существования русской соц.-дем. – сочетания ближайшей задачи буржуазной революции с конечной целью пролетариата. Надо действительно сравнить брошюру Ленина и статью Струве, чтобы увидеть, что если у первого идея гегемонии являлась ответом на вопрос: какое положение должен занять пролетариат в русской буржуазной революции, чтобы выйти из нее в максимально свободных условиях для борьбы за социализм и максимально способным к ее успешному ведению, то Струве провозглашал гегемонию только как результат того, что у тогдашних демократов не было на кого возложить свои политические надежды. И чем больше он надеялся на пролетариат, тем скорее он стал освобождать этот пролетариат от свойственных последнему неприятных черт. Когда стало ясно, что это не удастся, Струве стал искать уже специально такую группу, которая бы оказалась способной низвергнуть и заместить пролетариат в его роли в деле освобождения. И если ныне Потресов, идя по проложенным г. Струве следам, стремится освободить пролетариат от этих же неприятных черт и жадно высматривает в русском обществе заместителей пролетариата в качестве «движущей силы» освобождения, находя их в нынешней аудитории того же г. Струве, то это должно было бы подсказать ему, что говорить о «насмешках истории» для него небезопасно. Для Потресова эта «история» воплощается в приветствиях, которыми награждал Струве меньшевиков в той же мере, в какой для идей автора «Задач русских социал-демократов» она воплощалась в политической ненависти кадетов к большевизму.
Но смешение двух тенденций, проделанное Потресовым, понадобилось ему для того, чтобы скрыть тот факт, что во всей дальнейшей истории идея гегемонии является оселком для испытания социалистичности различных общественных групп и что борьба против этой именно идеи была первым шагом процесса самопознания русской буржуазной идеологии. А стушевав этот исторический факт, ему легко было в дальнейшем объявить бланкизмом совокупность идей «Искры» и ее продолжателей и уйти с поля сражения под маской социал-демократа, тогда как на самом деле он порвал с основной идеей русской революционной социал-демократии.
В самом деле, «Критика марксизма», сменившая эпоху легального марксизма и заполнившая собою конец 90-х годов, очень быстро нашла своего врага, и все ее выступления – откуда бы они ни шли – берут идею гегемонии в штыки, тем самым разоблачая и собственную свою буржуазную природу, и знаменательную роль этой идеи. И конечно, «критика» направлена не против струвевского, а против плехановско-ленинского понимания роли пролетариата в русской революции.
Для Потресова – с его «психологическим», а не материалистическим методом, с его непониманием совокупности политических идей, включенных в формулу «гегемония пролетариата», – процесс формирования русской буржуазной идеологии в борьбе с марксизмом представляется удивительно аляповато простым результатом интеллигентской мысли.
«Марксизм, – пишет Потресов, – санкционировал движение интеллигенции в рабочую среду, но он санкционировал одно лишь это движение. Неудивительно поэтому, что большая часть демократической интеллигенции, которая, возвлеченная в стезю марксистских идей, тем не менее не хотела и не могла найти для себя приложения сил в обслуживании пролетариата, что эта интеллигенция должна была вскоре почувствовать несоответствие марксизма ее собственным задачам и целям» (выделено нами. – Л. К.).
Вот, поистине, образчик потресовского метода объяснения исторических фактов из кружковской жизни интеллигентских групп. Какой долей политической наивности надо обладать, чтобы в завязавшейся борьбе пролетарских и либеральных тенденций в среде шедшего к революции общества увидеть результат того, что та или другая часть интеллигенции «не могла найти для себя приложения сил в обслуживании пролетариата» .
По своей великолепной наивности это «объяснение» может конкурировать только с соображениями того же Потресова, что идея «гегемонии пролетариата» была не чем иным, как зигзагом демократической мысли.
А на самом деле загадка идейной борьбы с революционным марксизмом в предреволюционную эпоху не так уж головоломна, особенно для историка, перед глазами которого теперь уже не только страницы брошюр и журналов, а опыт массовой и открытой борьбы.
Формулы, выдвинутые со стороны либерализма против идеи пролетариата, как главной движущей силы революции, теперь наполнены конкретным содержанием, и читатель, просматривая те данные, которые приводит сам Потресов – и вопреки его указке, – легко вскрывает их политико-социальное содержание.
Первый протест против руководящей роли пролетариата в русской революции известен под именем «Кредо»[101]. Оно протестует против самостоятельной политической партии пролетариата, против специфически пролетарских задач в революции («для русских марксистов исход один: участие в либеральной оппозиционной деятельности» ) и, конечно, погребает идею «гегемонии пролетариата»; пролетариат, как одна из колонн политически-идейной армии «общенационального движения», – вот мысль, которая была противопоставлена авторами «Кредо» «исконной идее русского революционного марксизма». Политическое руководство либерализма пролетариатом, как наиболее выгодный тип революции для буржуазии, – вот смысл «Кредо» и всей последующей борьбы буржуазной демократии с социал-демократией, и, не поняв идеи гегемонии и ее значения, нельзя понять и всего смысла этой борьбы и этой эпохи.
По мере того как революционная социал-демократия от общих вопросов переходит к боевым вопросам политики и тактики, эта борьба все больше разрастается.
Протест либералов (а все «Освобождение», весь тогдашний «идеализм» построены на этом протесте) против идеи гегемонии является тем более знаменательным, что он становится всеобщим в непролетарской среде как раз тогда, когда эта идея становится практическим путеводителем «Искры» и в ней получает свою конкретизацию. При наличности этих фактов объявить идею гегемонии, как это делает Потресов, зигзагом мысли демократической интеллигенции – это значит не только ничего не понять в истории политической мысли последнего десятилетия, это значит извратить историю во имя словесного уязвления… большевиков.
Если мы к общеизвестным фактам из истории русского либерализма прибавим то, что и в социал-революционерстве определяющим моментом служила критика идеи о главенствующей роли пролетариата во имя распределения этой роли между интеллигенцией, крестьянской демократией и рабочим классом, то м ы должны будем убедиться, что протест против основной идеи революционной социал-демократии о роли пролетариата в русской революции является общим знаменателем для
«Протеста» описано тов. Лепешинским в его воспоминаниях «На переломе». Мартов и Потресов, не успевшие еще изменить революционному марксизму, присоединились тогда к этому протесту. См.: Л. Мартов. «Записки социал-демократа». Стр. 408—409. (Примеч. к наст. изд.) всех буржуазно-освободительных тенденций русского общества.
Специфической чертой русской социал-демократии эпохи господства идей «Группы освобождения труда», приблизительно до конца 1898 г., до времени раскола заграничного «Союза», было, по признанию нашего историка, «выдвигание освободительной миссии пролетариата», идеи пролетариата-гегемона. Следующие годы были эпохой отказа от этой идеи, критикой ее, борьбы с ней. Это течение проникло и в самое социал-демократию.
И эту черту эпохи берет, как главного своего идейного врага, «И с к р а». Она с первых же номеров ставит диагноз этому отказу от идеи гегемонии как симптому нарождения буржуазных течений под покровом марксизма, как стремлению подчинить рабочее движение руководительству чуждых ему элементов.
«Искра» взяла тогда этот протест против идеи гегемонии как вопрос о существовании социал-демократии и иначе поступить не могла, ибо еще раз прав противник этой идеи, Потресов, заявляя, что она является «исконной концепцией революционного русского марксизма». «Борьба с ними (с противниками этой «исконной» концепции) – это борьба за существование социал-демократии в современной России», – писала еще «Группа освобождения труда».
Ко времени возникновения «Искры» в результате борьбы различных тенденций ставится на очередь коренной политический вопрос во всей его сложности. Какая идея и какой класс будет главенствовать в русском революционном движении? «Национальная идея» подчинит ли себе классовую борьбу пролетариата и буржуазный либерализм, оттеснив социал-демократию, добьется ли руководящей и направляющей роли в движении?
На высотах идеологии – в области философии и этики – свергают с трона освободительные стремления пролетариата, водружая на «очищенном» месте знамя «человеческой личности», а в области политики пролетариат приглашается подчинить свои специфические задачи «национальной идее». Создается система – с направленным против партии рабочего класса острием, – в которой, по выражению «Освобождения», «идея либерализма и политической свободы впервые занимает не побочное, а центральное место».
История в ближайшие годы раскрыла общественно-политическое содержание этих, кое-кому казавшихся темными, формул. Теперь уже не трудно, в этой критике роли пролетариата, в «национальной идее», в «центральном месте» либерализма, в нападках на пролетарскую «исключительность» увидеть идейную подготовку к реальной борьбе с теми методами и целями русского рабочего движения, которые выходили за пределы торговли с властью за буржуазную монархию.
Борьба с забастовками, с Советами Рабочих Депутатов, проклятия восстанию, вплоть до «безумия стихий» и до «красной тряпки» г. Милюкова, уже включены в эту «систему» и вытекли из одного источника, из стремления придать движению характер, наиболее выгодный для эксплуататорских классов.
Мы видим, таким образом, что вопрос о «гегемонии» не был ни злокозненной выдумкой Ленина, как это представляет наш мудрый Потресов, ни результатом того или другого «метода мышления», как это рисуется меньшевистским историкам. Этот вопрос был центральным узлом, где сходились все противоречия первой русской революции. Буржуазия или пролетариат, «национальная идея» освобождения или классовая борьба – все проблемы русской революции сходились у этого пункта, и потому-то «Искра», к вящему сожалению Потресова, так много занималась вопросами «гегемонии». «Системе» буржуазного руководительства пролетариатом она противопоставила свою «систему» пролетарской политики.
Ни эта «система», ни характер пролетарского движения не нравится Потресову и его товарищам. Они не находят достаточно хулительных слов, чтобы охарактеризовать старую «Искру», «Искру» Плеханова—Ленина. Они прилагают возможно больше усилий, чтобы отмежеваться от нее. Отчего они отмежевываются и во имя чего?
Мы видели сейчас, перед какими вопросами стала «Искра» и какое наследство она получила.
Вопрос о том, кому должна принадлежать руководящая роль в движении – буржуазии или пролетариату, – она решала в сторону пролетариата; вопрос о том, что должно стать доминирующей идеей русской революции – общенациональная идея или идея классовой борьбы, – она решала в пользу классовой борьбы.
Это не может нравиться тем, кто исходит в своих построениях из идеи, что «для принципиального политического антагонизма между нашим пролетариатом и либеральной буржуазией историческая почва еще не подготовлена» и что общенациональная задача легко осуществима, когда пролетариат отказывается от своей «исключительности». Поэтому авторы «Общественного движения» не могут быть довольны ответами «Искры». В течение трех лет (1900—1903), будучи соредакторами (или рабами) плехановско-ленинской «Искры», они и бунтуют теперь как рабы, боясь поставить точки над i.
Всех поводов неудовольствия старой «Искрой» мы не можем здесь перечислить – так их много. Оказывается, что организационно-политическую линию «Искры» определяет «собой… бланкизм», который в ее время «быстро» «идет к господству» (Потресов, стр. 168); что «Искра» слишком увлеклась «политицизмом» и слишком строго расправилась с экономизмом, что в ее эпоху образовалась «партийная аристократия» и «партийный плебс» (Егоров, стр. 404), наконец, что ее практика «глушила первоначальные всходы пролетарской самодеятельности» (Потресов, стр. 618) и т. д. Но и для самих прокуроров это только орнаментика обвинительного акта.
«Искра» конкретизировала идею руководящей роли пролетариата в русской буржуазной революции. То, что для «Группы освобождения труда» было общим, теоретическим положением, принципом участия пролетариата в буржуазной революции, «Искра» перевела на язык реальных общественных отношений, развила в политическую систему.
«Искра» не только собрала партию, сгруппировала и дала руководящие начала для целого ряда элементов, везде оказывавшихся во главе рабочего движения и рабочих организаций, она, исходя из анализа общественных сил России, сумела подметить тенденции и взаимоотношения, которые всем ходом революции были с несомненностью подтверждены, и, таким образом, наметила для пролетариата как раз ту роль, которую он и призван был сыграть в революции. И если теперь историки-меньшевики, как Мартов и Потресов, вынуждены сознаться, что действительными продолжателями линии «Искры» н а деле были большевики, а меньшевики на деле своей тактикой на каждом повороте событий оказывались в противоречии с линией «Искры», то это признание тем более ценно для нас, что большевики никогда ни на что другое и не претендовали, как на то, чтобы быть в русском пролетарском движении представителями революционного марксизма, нигде до тех пор не воплощенного столь ярко, как в «Искре». Что касается методов «собирания» партии, то, обрушивая на «Искру» и будущих большевиков всем набившие оскомину упреки в бланкизме, в идеализации «профессиональных революционеров» и проч., наши историки не могут скрыть того факта, что это была борьба «за такие методы ее построения, при которых этой партии максимально обеспечивалась чистота социал-демократических принципов» (Потресов, стр. 611).
Рядом с этим признанием крики о «бланкизме», о «диктатуре организации над движением масс» и прочие словечки из обычного словаря международного оппортунизма совершенно понятны и естественны со стороны той группы, которая в борьбе с партийно-организационными взглядами «Искры» должна была обратиться и обратилась к идейному багажу экономизма, которому, по признанию Мартова (стр. 400), книгой Ленина «Что делать?» был нанесен решительный удар. От решительности автора «Что делать?» можно, как это делает тот же Егоров, сколько угодно апеллировать к специально «мягкой» критике экономизма П. Аксельрода (стр. 382), – это лишь показывает, что решительность в борьбе с «экономическими», т. е. оппортунистическими предрассудками скоро, слишком скоро оказалась не по плечу наиболее легковесным из «искровцев». Конечно, и все ошибки Плеханова во время революции проистекли именно из того, что он не провел последовательно той линии, которую сам вел в старой «Искре».
Егоров в своей статье дал удивительную по неожиданной рельефности картину параллельности борьбы экономизма против «Группы осв. труда» и «Искры» и меньшевизма против большевиков. Кроме тезиса о преждевременности политической борьбы, буквально нет ни одного тезиса «экономистов», вызвавшего критику «Искры», который в том или другом, а чаще в том же виде не был бы выдвинут меньшевизмом. Как мы видели выше, меньшевики не нашли даже новых терминов для своей борьбы с революционной социал-демократией, чем те, которые в конце 90-х годов были захватаны руками экономистов. Во всяком случае, А. Мартов, редактировавший статью Егорова и сам бывший соредактор «Искры», вряд ли остался доволен той неловкостью, которую проявил этот его сотрудник в тщетной попытке дать критику «Искры», в чем-либо расходящуюся с критикой экономистов[102] .
Посудите сами. Характеризуя «практиков» конца 90-х годов, т. е. экономистов «молодых», Егоров пишет: «Она (периферия того времени) решительно выступала против идеи образования соц.-дем. партии, настаивая на том, что рабочая партия может вырасти лишь органически из самого рабочего движения, когда оно – в лице массы рабочих – вплотную подойдет к политическим задачам и когда сами местные организации, утратив свой иерархический и интеллигентский характер, станут рабочими организациями, охватывающими всю борющуюся часть пролетариата. Всякий другой путь образования партии объявляется «заговорщическим» и «народовольческим». Эта историческая справка об аргументации экономистов, в борьбе и для борьбы с которыми основалась «Искра», со своими полуироническими кавычками дана на странице 382; а на 405 и 406, характеризуя воплотившую этот «другой» ненавистный экономистам путь «Искру», тот же Егоров с высоты историка разоблачает тот «заговорщический», «сектантский», «интеллигентский» и «бланкистский» (то же самое, что «народовольческий», по терминологии «экономистов») характер, который приняла партия, идя за « Искрой».
Спрашивается, приятно ли публицисту Мартову узнать от историка Егорова, что единственное, что нужно было делать ему в то время, когда он (по молодости) помогал создавать «Искру», – это внять предостережениям «более трезвенных» экономистов и бежать как можно дальше от этой «Искры», столь пунктуально подтвердившей худшие предсказания экономистов, как это нам теперь свидетельствует историк Егоров. Ибо из слов Егорова явствует, хотя он и не хочет прямо это сказать, что в борьбе «Искры» и «экономистов» за методы создания партии правы были именно «экономисты», что бы там ни говорил Плеханов, упрекавший экономистов в том, что их путь построения партии граничит с отрицанием надобности таковой. Поверив Плеханову, Л. Мартов, оказывается, на поверку историка Егорова лишь продемонстрировал «Искрой» правоту «экономистов» и законность их предостережений.
По следам Струве, по следам «Кредо», по следам экономистов – вот путь меньшевистской «истории», проводящей защиту «исконных» идей либерализма под флагом социал-демократии.
Мы закончили первую статью, посвященную сборнику «Общественное движение», разбором отношения меньшевиков к организационной позиции «Искры». Теперь нам предстоит присмотреться к их отношению к политической линии «Искры», особенно в вопросе о либерализме, и к общим в ы в о д а м относительно роли пролетариата в революции.
Общее значение «экономизма» в русской социал-демократии, которое систематически преуменьшается Потресовым и Мартовым, было очень значительно. Какой бы, по внешности, «чисто» пролетарский характер ни носила идеология экономистов, на самом деле своим принижением политической деятельности рабочего класса, своей тенденцией к растворению партии в классе она шла по той же дорожке, по которой прошло «Кредо», и, в конце концов, незаметно для себя отдавала политическое руководство движением буржуазному либерализму. Не мудрено поэтому, что «Искра» в своей борьбе за специфически-пролетарскую политику в революции столкнулась с «экономизмом» и была вынуждена к самой решительной борьбе с ним, как естественно и то, что с оживлением идеи «общенационального» характера движения политические предрассудки, жившие в «экономизме», получили полное признание и развитие в меньшевизме, впервые совместившем в русской социал-демократии идею политической партии пролетариата с ее подчинением задаче сотрудничества с буржуазией. В этом виде впервые основная тенденция критики конца 90-х годов получила приемлемый для части рабочих вид и послужила общей формой, в которой оппортунизм вступил в революцию.
Реакция против «экономизма» хранила в себе две струи, две «политики». Если признание политических задач социал-демократии было общим для противников – и «мягких» и «решительных» – «экономизма», то это не исключало того, что многие тенденции «экономизма» оказались в наличности у части его противников. И ныне, предпочитая «мягкую» критику «экономизма» «решительной», авторы «Общественного движения» «мягко» относятся не к тому, что экономизм отстаивал преждевременность политической борьбы для рабочего класса, а к тем именно чертам воззрений экономистов, которые позволяли ему отодвигать назад специфически пролетарские задачи рабочего класса в революции. Недаром даже среди меньшевиков нет более рьяного защитника «общенационального» характера движения, чем «экономист» Мартынов.
С точки зрения этих групп, горячо защищающих тезис о необходимости политической борьбы и политической партии пролетариата, русское революционное движение рисовалось в виде «национального движения» всего общества, классовая борьба внутри которого покрывается общими целями и различные элементы которого подвигаются на борьбу теми же силами, лишь большей или меньшей тяжестью давящими на разные слои общества. С этой точки зрения пролетариату неизбежно идти в ряду с другими общественными силами, отнюдь не покушаясь на какую-либо руководящую роль, ибо такая роль пролетариата неминуемо оттолкнула бы известные оппозиционные слои, расстроила бы тем ряды движения и тем самым обессилила бы «общенациональное» движение. Такова эта несложная система, построенная на первых двух действиях арифметики. Мы видели уже выше, что сторонники подобной системы находились во всех оппозиционных партиях, и когда в «Освобождении» г. Струве с горячностью доказывал своим либеральным друзьям из земцев важность и полезность рабочей партии, он, конечно, имел в виду ту же арифметику.
Идея гегемонии пролетариата, положенная в основу «Искры», была сложнее, как раз в ту меру, в которую революционная борьба 1905 —1906 гг. оказалась сложнее сложения и вычитания.
До известного времени этим «политическим» течениям можно было идти рядом, и только тогда, когда на деле стали вырисовываться позиции пролетариата, эти тенденции разошлись, чтобы, поскольку и та и другая оставались в пределах рабочего движения, сталкиваться в революции, как две конкурирующие тактики. Надо сказать, что одна из этих тенденций, та, которая устремилась к «общенациональному» характеру движения, часто выходила за эти пределы, встречая больше сочувствия у либерализма всех оттенков, чем в рабочей среде.
Если теперь, когда для некоторых моментов развития социал-демократии, видимо, наступила уже пора истории вспомнить ставшую в борьбе конца 90-х годов чуть ли не классической страницей из брошюры П.Б. Аксельрода: «К вопросу о современных задачах и т. д.», то мы убедимся, что в формулировке тех задач, которые ставил тогда П.Б. Аксельрод социал-демократии, уже в скрытом виде таилась та ограниченность, которая превзойдена была «Искрой» теоретически, а реальным рабочим движением практически.
Рисуя свои знаменитые перспективы для русского рабочего движения, Аксельрод писал, направляя свою аргументацию против отрицателей «политики» в рабочей среде: «Другая перспектива – социал-демократия организует русский пролетариат в самостоятельную политическую партию, борющуюся за свободу частью рядом и в союзе с буржуазными революционными фракциями (поскольку таковые будут в наличности), а частью же привлекая прямо в ряды или увлекая за собой наиболее народолюбивые элементы из интеллигенции». Эта формула, будучи ярким и как нельзя более своевременным призывом к «политике» против «аполитицизма» и в этом своем качестве послужившая орудием в руках социал-демократов, выступавших против «Кредо», вместе с тем хранила в себе зародыши того тактического оппортунизма, который на деле, в революции, не раз стремился подчинить политику рабочего класса политике «общества». Ибо, выражая сомнение в наличности для будущего времени буржуазных фракций и надежду на способность социал-демократии «прямо» привлечь к себе буржуазную демократию, эта «перспектива» предусматривала на тот случай, если буржуазные фракции окажутся в наличности, лишь одну возможность борьбы пролетарской партии именно «рядом и в союзе» с ними. В этой «перспективе» не предусматривается как раз тот реальный случай 1905 —1906 гг., когда пролетариату пришлось вести свою «борьбу за свободу» против и вопреки наиболее типичным буржуазным фракциям. И эта «перспектива» вполне согласовалась с вышеуказанными соображениями П.Б. Аксельрода «насчет отсутствия почвы для принципиального политического антагонизма между нашим пролетариатом и либеральной буржуазией», соображениями, относящимися к той же эпохе, что формулировка «перспективы» (97—98 гг.).
Мы привели эти цитаты отнюдь, конечно, не для того, чтобы ловить кого-либо за фалды недостаточных или неловких формулировок, ибо, вопреки авторитету Мартова и Потресова, не считаем этот метод удобным методом выяснения исторической истины, а, во-первых, для того, чтобы показать, что реакция против «аполитицизма» экономистов хранила в себе различные тенденции, ибо, как увидим ниже, перспективы «Искры» сильно отличались от сейчас указанных «перспектив» Аксельрода, а во-вторых, для того, чтобы помочь читателю распутать некоторые узлы, напутанные нашими историками вокруг идеи гегемонии. Мы уже видели, что эта идея является основным грехом русской социал-демократии и для Потресова, и для Мартова. И тот и другой, особенно Потресов, стараются представить ее как результат идеализации пролетариата демократией, как зигзаг демократической интеллигентской мысли, временно увлеченной пролетариатом (стр. 582 и 584). Эти старания можно понять, если принять во внимание тут же брошенное как бы мимоходом замечание, что эта идея «в работах Ленина нашла свое специфическое развитие». Сопоставление Струве и Ленина, как выше было указано, должно было довершить попытку. Ведь если сопоставление Струве и Ленина может вызвать только улыбку на устах читателя, который умеет помнить факты и не поддаваться на словесные удочки «историков», то этому читателю должно показаться действительно знаменательным, что у Аксельрода мы как раз нашли идею гегемонии в том именно элементарном и примитивном виде, как она рисовалась г. Струве в 1897 г. Смысл этого совпадения станет еще более знаменательным, если мы вспомним, идя по пути, указанному Потресовым, как приветствовался поворот части «искровцев» от «работ Ленина» «Освобождением» и сколько раз обжигали своими поцелуями друзья г. Струве друзей т. Аксельрода, когда «тенденции» стали воплощаться в жизнь. С этим политическим опытом мы действительно переходим к пониманию различных политических тенденций и их общественного значения, от тех словесных фокусов, которые в «истории» Потресова слишком похожи на заметание следов.
И нам теперь совсем незачем защищать каждую букву старой «Искры», чтоб увидеть, что «идея гегемонии» у «Искры» отнюдь не была похожа ни на зигзаг мысли г. Струве, невольно прилепившегося к пролетариату, как единственной, казалось ему, освободительной силе, ни на аксельродовскую концепцию, вращавшуюся в том же круге.
Аксельродовско-струвевская концепция и тогда, когда она выводила гегемонию пролетариата просто из того факта, что никаких других сил в наличности не оказывалось, и надеялась на «прямое» привлечение к делу пролетариата «всякого русского человека» (слова г. Струве), и тогда, когда переходила к отрицанию принципиального антагонизма между пролетариатом и либеральной буржуазией, – в этих обоих своих видах эта концепция была одинаково ограничена, одинаково противоречила реальным отношениям и, в конце концов, вела к подчинению тактики пролетариата тактике либерализма.
В этом своем виде, ограничивающем задачи и тактику пролетариата в революции задачами и тактикой «общенационального» движения, эта система стала официальной политической системой меньшевизма, который и сделал из нее тактические выводы в эпоху революции. Завет: «не отпугивайте буржуазию», поддержка общих лозунгов, союзы с кадетами, урезка требований во имя единства «всей оппозиции» и всяческая защита кадетизма против революционно-социал-демократической критики – вот тот путь, которым шел меньшевизм в революции и вот почему его бессилие в рабочих массах вызвало такое сожаление на страницах «Речи» и «Товарища». И только историку, насквозь пропитавшемуся этой оппортунистической мудростью, может казаться, что партийно-политическое оформление либерализма и народничества могло исказить перспективу гегемонии пролетариата (Потресов, стр. 625). Для тех, для кого «гегемония» была не политической идеей, а простым результатом печального факта отсутствия других общественных сил, для них «гегемония» кончалась в тот момент, когда эти силы выступали на арену. Для них одного факта появления либерализма было уже достаточно, чтобы началась вожделенная эпоха «соглашений». Поэтому Потресов, как только оформились либеральные политические течения в русской жизни, поторопился отряхнуть прах «гегемонии» и поспешил со своим проектом соглашательских пунктов для либералов (на II съезде партии в 1903 г.) – попытка, которая Плехановым тут же была ограничена постановкой на очередь задачи разоблачения антидемократического и антиреволюционного характера русского либерализма. Как мы видим, для будущих меньшевиков (как и для бывших марксистов) гегемония пролетариата благополучно кончалась на соглашениях с либералами, т. е. как раз там, где для действительных защитников специфических задач пролетариата в буржуазной революции эта гегемония становилась проблемой, вопросом о том, сможет ли пролетариат удержать за собой такую позицию в системе сил начинавшейся революции, которая обеспечила бы ему максимум благоприятных условий для его дальнейшей борьбы. Оформление либерализма обозначало прогрессивный шаг (как это постоянно подчеркивала и «Искра», и Ленин), но для социалистов, не разучившихся – от радости перед этим прогрессом – мыслить диалектически, это оформление вместе с тем обозначало оформление силы, неизбежно стремящейся занять доминирующее положение в борьбе и свести пролетариат к орудию в своих руках. Конечно, переход буржуазных элементов от аморфного состояния к политическому оформлению был прогрессивным явлением, но этот процесс нес в самом себе тенденцию к ограничению, обкарнанию революции и ее задач, и оформляющийся либерализм должен был попытаться на свой путь увлечь поднимавшиеся народные массы. В этих пределах и возникал вопрос о гегемонии, как вопрос о ходе и характере революционного движения.
И сколько же нужно политической наивности, граничащей с полным непониманием положения и интересов пролетариата в русской революции, чтобы самодовольно пояснить, что идее гегемонии подходил конец с концом монопольного положения «Искры» и монополии социал-демократической организованности (Потресов, 617). Вот еще один образчик объяснения исторических тенденций из истории тех или иных журналистов и тех или других кружков. Говорите за себя, уважаемый историк, когда вы в гегемонии видите результат увлечения интеллигенции пролетариатом, результат «монопольного положения» «Искры», как единственного в России свободного органа. Действительная идеология гегемонии, действительная идея «Искры» коренились не в истории газет, «Искры» или «Освобождения», а гораздо глубже: в том взаимоотношении классов, которое раскрылось в революции.
И если бы наш историк искал корней идеи гегемонии не в своем собственном недомыслии, а в действительной роли пролетариата в революции, он должен был бы обратить внимание на факты, засвидетельствованные его же сотрудниками. А они вот каковы.
«В массовом движении мог играть исключительное влияние только рабочий класс», – пишет П. Маслов (стр. 655), безграмотно («играть влияние») подходя к признанию, что в городах движение носило «характер почти исключительно рабочего движения» (стр. 556, выделено Масловым).
Другой автор, А.М. (т. е. Мартов), подводя итоги сборнику, пишет о факте руководящей роли пролетариата в движении, о том, что «все остальные оппозиционные слои города были или раздираемы внутренними противоречиями, или слишком малочисленны, или не имели одинакового с ним значения в хозяйственной жизни» (стр. 673). И подобных признаний – десятки не только в социал-демократической, но и в эс-эровской литературе. Реальный ход революции подтвердил «теорию» «Группы осв. труда» и «Искры»: «буржуазная революция под гегемонией пролетариата».
Таково и свидетельство сотрудников Потресова, отнюдь не склонных к идее гегемонии: оба они в этой роли пролетариата видят причину слабости движения и предвидят успех только от укрощения «классовых страстей» пролетариата, несдержанность которых слишком-де далеко заводила пролетариат в его борьбе. Но тем паче, значит, мы можем поверить их свидетельству, показывавшему, что идея гегемонии отражала как раз реальную роль пролетариата в русской революции, из этого факта делала политические выводы.
Странным же должен показаться наш историк, объясняющий господство идеи гегемонии в русской социал-демократии «монопольным» положением «Искры» и узревший последний удар этой идее в факте возникновения эсеровской «Революционной России» и либерального «Освобождения». Между тем оформление либерализма и конец монополии «Искры» обозначает лишь возможность для рабов идеи гегемонии – с трудом сносивших «ярмо» социал-демократической «исключительности», как сам Потресов или на другом полюсе Мартынов, – немедленно броситься в объятия «общенациональных задач». Другие же, оставшиеся верными делу «пролетариата, борющегося под собственным знаменем» и во имя своих классовых интересов, отличных от социальных интересов всех других классов, продолжали в своих построениях отстаивать идею пролетариата, присоединяющего к себе революционную демократию в борьбе за новый строй, как с крепостническими силами старого порядка, так и с ограничивающими тенденциями буржуазной оппозиции. Доминирующее положение пролетариата в ряду всех других оппозиционных и революционных сил подсказывало «Искре» проповедь той тактики, которая действительно скоро стала тактикой открытой борьбы масс. В этом ее заслуга и это же причина недовольства наших критиков и историков, с одинаковым усердием обрушивающихся и на «Искру», и на тактику пролетариата в революции.
Потресов свидетельствует, что «в первом же номере «Искры» очередная задача политической агитации в рабочем классе и его политической организации упирается в идею гегемонии пролетариата и его социал-демократического авангарда в деле политического освобождения России» (стр. 613, выделено нами. – Л. К.).
Мы не можем здесь дать детальной картины политического облика «Искры», достаточно для нашей цели будет показать, какое содержание вкладывала «Искра» в эту идею гегемонии, т. е. какие политические и тактические выводы она из нее сделала. И вот что характерно: даже тот материал, который дают для характеристики «Искры» враждебные ей Потресов и Мартов, показывает, насколько трезво и реально учла «Искра» положение пролетариата среди других сил русского общества и задачи, выдвигаемые перед ним ходом действительной борьбы. Она учла буржуазный характер революции – и это было ее боевым пунктом в борьбе со всяческой революционной романтикой народничества, но она учла также и национальные особенности русской буржуазной революции, ее специфические черты, и это было основой ее борьбы со всяческим оппортунизмом тех, кто во имя общенационального характера движения, во имя шаблона буржуазной революции вел линию подчинения пролетариата «общим задачам» или «союзу» с буржуазией во что бы то ни стало.
Поняв «первенствующее политическое значение рабочего движения в буржуазной революции России», «Искра» видела задачу партии пролетариата в том, чтобы ее позиции соответствовали этой роли рабочего движения. На каждом повороте она боролась с «передачей руководящей роли в руки буржуазной демократии», справедливо видя в руководящей роли пролетариата гарантию максимальных завоеваний для пролетариата в революции. Констатируя первенствующее значение рабочего движения для успешной революции, направляя партию пролетариата к отвоеванию себе руководящей роли в освободительном движении, «Искра» видела в этом условие доведения буржуазной революции до конца, до крайних пределов развития заложенных в новой русской экономике революционных возможностей. «Мы должны развить революционную мысль и революционное дело до последних пределов и должны объявить непримиримую борьбу всему, что подтачивает нашу революционность» (№ 18). Дело доведения буржуазной революции до конца, до полной очистки почвы от всех остатков крепостничества – и экономического, и политического – мыслимо, однако, лишь как дело пролетариата, становящегося во главе революционных слоев населения против не идущего дальше половинчатых мер либерализма и против его попыток собрать вокруг себя демократию. Совершенно логичной поэтому была на страницах «Искры» жестокая кампания разоблачения истинного характера либерализма. Кампания эта дала блестящие результаты, учесть которые оказалось возможным лишь в самом ходе революции, когда всяческие попытки либерализма заполучить себе рабочую аудиторию терпели фатальное фиаско[104].
Этим для умевшей мыслить по-марксистски «Искры» отнюдь не исключалось признание прогрессивности оформления либерализма. Мы уже видели выше в среде марксистов людей, для которых признание наличности тех или других оппозиционных фракций в общественной среде было в то же время признанием необходимости для пролетариата соглашения с ними. Для них совершенно недоступны основы революционной тактики «Искры». К этому типу марксистов принадлежит и Мартов, облыжно обличающий теперь «Искру» в том, что она не замечала «прогрессивного значения одновременного, под влиянием «освобожденцев» совершающегося, выхода имущей оппозиции из аморфного состояния в состояние политической партии» (стр. 102). Это ложное обвинение неоднократно повторяется в сборнике и, конечно, имеет тот смысл, что служит удобным подходом к главному обвинению в низкой оценке буржуазии и слишком высокой оценке роли пролетариата, в «большевистской исключительности».
Но наши авторы в своей прокурорской поспешности не обратили внимания на ту формулу отношения к либерализму, которая, признавая прогрессивность роста буржуазной оппозиции, в то же время делала перед лицом этого факта другие выводы, предвидевшие «решительную борьбу» с либерализмом за влияние на пробуждающиеся народные массы и, следовательно, за определение характера и метода революции.
Эта формула была дана во втором номере «Зари» и так излагается Потресовым (стр. 612):
«Мы будем, – писал Ленин, – приветствовать рост политического самосознания в имущих классах, мы будем поддерживать их требования, мы постараемся, чтобы деятельность либералов и с.-д. взаимно пополняла друг друга». Но «м ы никогда и ни в каком случае не откажемся от решительной борьбы с теми «иллюзиями» либерализма, которые позволяют ему предполагать, «будто возможно еще парламентерство со старым режимом»… и т. д. (Напомним, что эти слова Ленина относятся к 1902 г.; «иллюзии» либерализма отчасти изменили свой характер в дальнейшем, и сообразно этому другие «иллюзии» стали объектом той же «решительной борьбы».)
Совершенно ясно, что автор, цитируемый Потресовым, признавал «союзников пролетариата»: он только нашел их там, где либеральные «иллюзии» выбивались из голов объективным революционным положением данного слоя: в крестьянстве, мелкой сельской буржуазии, поставленной в данный момент в революционное положение самым ходом вещей.
Но ни Мартов, ни Маслов, ни Потресов не могут взять в толк, как, признав прогрессивность факта оформления буржуазной оппозиции, можно занять резко критическую позицию в сути ее программы и тактики; метод «подталкивания путем критики», путем резкой позиции пролетариата – единственные методы, которые действительно приводили к обострению позиции и самого либерализма – не существует для наших историков. С момента появления на сцене либерала они знают лишь одно правило поведения: ради бога, не пугайте, не запугайте его! И это правило кажется им настолько незыблемым, что, очутившись перед социал-демократом, последовательно критикующим либерализм, они начинают кричать: смотрите, он не признает прогрессивности факта появления имущей оппозиции, он недооценивает ее и т. д. и т. п.
Мы знаем уже общественные корни этой странной ошибки зрения наших историков: они лежат в том, что идея «общенационального движения», идея согласованного шествия «всей оппозиции» шла вразрез с «решительной» борьбой и ортодоксальной «исключительностью» «Искры», а вскоре встретила препятствие в самом классовом характере движения пролетариата. Загипнотизированные этой идеей, наши историки гораздо более поэтому сражаются с «решительной» критикой либерализма – социал-демократами и с «иллюзиями» рабочего класса, чем с либеральной критикой «нетерпимости» пролетариата или чем с «иллюзиями» либерализма.
Поэтому-то свои открытия в области истории русской социал-демократии Потресов дополняет новым открытием чуть ли не «социал-демократического» содержания русского либерализма.
Между кличем: «Да здравствует армия», которым либеральное «Освобождение» открыло политическую кампанию 1904 г., и провозглашением земского ноябрьского съезда «общественным» мнением всей России, которым оно этот год завершило, «Освобождение» выпустило несколько демократических нот. Для Потресова этого достаточно, чтобы, забыв и предшествующее, и последовавшее, поспешить записать: «Либерализм демократизировал свои программные требования, в известных пределах он пытался стать социальным». В скором времени, во имя этих своих открытий, Потресов потребует от пролетарията и от пролетарской партии «смягченного отношения» к буржуазному либерализму.
И вот, как в свое время против «исключительности» и «нетерпимости» «Группы осв. труда», т. е. как раз против ее идеи о политической роли пролетариата в революции, так теперь против тактических выводов из этой идеи, сделанных «Искрой», поднимается волна оппозиции. Общественное содержание этих волн до известной степени одно и то же; поэтому последняя волна так много заимствует у старой и в форме, и в содержании своем.
Надо подчеркнуть, что для новой линии сотрудничество с буржуазной оппозицией стало именно принципом, а не только решением той или другой тактической задачи. Положенный в основу деятельности, этот принцип приводит новую линию – меньшевизм – фактически к тактике, которая ведет рабочий класс к роли привеска буржуазной оппозиции, к той роли, которую рабочий класс играл во всех буржуазных революциях XIX в. и в разъяснении опасности которой был смысл существования социал-демократической партии до буржуазного переворота.
Но это сотрудничество, соглашательство с буржуазией не могло удерживаться, конечно, только в области тактики, оно незаметно для самих авторов его должно было постепенно окрасить весь их теоретический багаж. Мы уже видели, как под влиянием этого принципа исказилась история русской соц.-дем. в руках его сторонников, как улетучилось для них все содержание идейной борьбы «Группы осв. труда» и «Искры». И мы сейчас увидим, как теория сотрудничества с «имущей оппозицией», ставши руководящим принципом, привела авторов «Общественного движения» к прямо реакционным нотам в области истории рабочего движения в России. Характер поворота от «Искры» намечен уже и в разбираемом сейчас I томе истории революции, но, конечно, лишь в следующих томах мы найдем полное раскрытие общественно-политического содержания меньшевизма. Переходя к описанию первых этапов поворота части «искровцев» от принципов революционной соц.-дем., Потресов пишет: «Его (революционно-марксистского течения) стремительный организационный успех внутри партии до поры до времени не позволяет развиваться самокритике, а та почва под ногами, которая ощущалась в непрерывно растущем движении рабочего класса, казалось, давала все шансы на выполнение соц.-дем. роли вождя освободительного движения» (стр. 625, выделено нами. – Л. К.). Увы, Потресов скоро убедился, что это только «казалось». (Что это была реальная задача, над которой надо было работать, чтобы пойти в ногу с реальным движением класса, это ему и в голову, конечно, прийти не может.)
Убедился же он в ошибочности того, что ему «казалось», сейчас же, как только увидел, что рядом с соц.-дем. организуются другие партии. А из такого характера наступившего разочарования вытекал и новый лозунг поворачивавших, будущих меньшевиков, лозунг, для характеристики которого сам Потресов нашел удачное выражение: «смягченное отношение», т. е. смягченное отношение как к оппортунизму, так и к буржуазному либерализму.
Статья Потресова в этом томе не выходит за пределы тех месяцев, которые предшествовали так наз. «земской кампании» и окончательному самоопределению меньшевизма. А поэтому, говоря о начале меньшевизма, Потресов мог п о к у д а ограничиться такой характеристикой: «Перед литературой меньшевизма стояла боязнь «торичеллиева пространства» и диктовала ей как смягченное отношение к оценке прошлой деятельности «экономистов», так и готовность приветствовать самые несовершенные усилия самоорганизации пролетариата».
Эта самохарактеристика слишком мягка и благожелательна. «Смягченное отношение» должно было распространяться на все большее пространство, захватить в область своего действия антипролетарское движение, совершенно логически привести к поддержке кадетских лозунгов, к урезыванию программы, и оставить в качестве объекта «не смягченного отношения» лишь одно: революционную идеологию и «классовые страсти» российского пролетариата. В последнем же мы сейчас убедимся. Для этого взглянем на сторонников Потресова: А. Егорова и А. Мартова.
Статья Егорова захватывает уже, хотя мельком, эпоху «земской кампании» и дает нам поэтому первый пример «смягченного отношения» на деле. По поводу роли соц.-дем. в этой кампании у Егорова есть одно лишь соображение: рабочие, «вопреки предостережениям новой «Искры»[105], старались более всего заклеймить перед массами недостаточность и недемократичность ее (буржуазной оппозиции) требований; а это при данных условиях грозило ослабить поднимавшееся общественное движение» (стр. 410).[106]
Если принять во внимание, что несколькими строками выше Егоров берет отношение к «земской кампании» как момент «окончательного самоопределения обоих социал-демократических течений, в виде двух фракций с различной тактикой в борьбе со старым порядком вообще и по отношению к буржуазным партиям в частности», то будет совершенно ясна тенденция сторонников «смягченного отношения». Заклеймение перед массами, выражаясь словами Егорова, недостаточности и недемократичности требований буржуазной оппозиции объявляется ошибочной тактикой, ослаблением движения. Это действительно было тактическим новшеством, стоявшим в полном и коренном противоречии со всем обликом старой «Искры». Уже в этой характеристике Егорова «непугание» либералов выступает как решающий момент в построениях меньшевиков. Положить в основу своей политики соображение о том, что критика недостаточности и недемократичности оппозиции земцев со стороны рабочих ведет к ослаблению движения, это значило взять такой курс, который обрекал пролетариат на роль прямо противоположную той, в которой и «Группа осв. труда», и «Искра» видели успешное решение политической задачи пролетариата; это значило на деле указывать пролетариату путь раба буржуазной революции, а не ее вождя. Эту тенденцию меньшевистского «плана» земской кампании тогда же, в 1904 г., отметил и подчеркнул большевизм. А теперь простой рассказ меньшевика же Е. Маевского вскрывает большевистскую правду в этом деле, столь сильно волновавшем в те времена партию.
Поскольку эта меньшевистская проповедь не могла изменить реального соотношения сил революции, поскольку она приходила в противоречие с неизбежным путем классовой борьбы пролетариата, постольку она обязывала самих проповедников к реакционному отношению к классовому движению пролетариата. Независимо от их воли, принцип «не пугайте либералов своими выступлениями, не отталкивайте их своей критикой перед массами» должен был с развитием пролетарского движения показать и свою оборотную сторону, перейти в принципиальное удержание пролетариата от развития и усиления его классовой борьбы, привести к проповеди понижения «требовательности» рабочих масс. Рассуждения итоговой статьи Л. Мартова насчет «элементарных классовых страстей», «стихийной силы непосредственных классовых инстинктов», пробивающаяся нота сожаления по поводу «рано (!) совершившейся дифференциации политических партий», затруднявшей «концентрацию» разных классов, – все эти реакционные нотки по поводу собственно того, что исторический процесс у ж е вырыл пропасть между русским пролетариатом и буржуазией, – все это естественное и неизбежное дополнение к тактике непугания буржуазии. И тут, конечно, вопрос не «тактичности», а «тактики», вопреки тому, в чем нас старались уверить некоторые товарищи во главе с Плехановым[107].
Проникновение этих реакционных нот в идеологию меньшевизма знаменует лишь капитуляцию перед сложностью положения и задач пролетариата на повороте от старой к новой России; не только неумение решить возникающие тут вопросы, но и неспособность их поставить с точки зрения классовой борьбы пролетариата.
Конечно, после событий последних лет никто не осмелится повторить фразы П. Аксельрода об отсутствии «почвы для политического антагонизма между нашим пролетариатом и либеральной буржуазией», но невольное воздыхание о тех счастливых временах, когда этого антагонизма не было, – неизбежный удел и Егорова, и Потресова, и А. Мартова. Какой иной смысл может иметь и нижеприводимая фраза Мартынова из «Голоса соц.-демократа», как не выражение надежды, что придут еще времена, когда пропасть между пролетариатом и буржуазией прикроется, пролетариат откажется от «иллюзий» своего отношения к либерализму, от той роли в революции, которую он играл в 1905 —1906 гг., и в поддержке «имущей оппозиции» обретет альфу и омегу своей политической мудрости.
«Нужны были жестокие наглядные уроки и кровавые поражения революции для того, чтобы установилось то взаимоотношение роли буржуазии и пролетариата, при котором буржуазная революция может победить»[108], т. е., говоря словами того же Мартынова из той же статьи, такое взаимоотношение, когда пролетариат (под руководством меньшевиков) начнет «приспособлять» свою тактику к тактике общенационального движения, т. е. тактике все той же «имущей оппозиции».
Как видите, урок, вынесенный меньшевизмом из русской революции, мало чем отличается от той предпосылки, с которой вступили в эпоху революции гг. кадеты и с точки зрения которой ведется теперь в кадетской печати ожесточенная атака против пролетариата, разбившего-де неумеренностью своих требований и «исключительностью» своей тактики ряды «оппозиции». Счастлив Мартынов, что ему не дано понять, на чьей дуде он играет, утверждая, что «нужны были… кровавые поражения революции», чтобы научить пролетариат «приспособлению» своей тактики к тактике «оппозиции». Счастливы Кольцовы, Череванины и Масловы, не догадывающиеся, какой класс их устами громит «иллюзии» пролетариата, т. е. революционный энтузиазм и революционную тактику рабочего класса[109]. Но во много счастливее их Л. М., автор итоговой статьи, которому тов. Мартов, редактор сборника, не захотел напомнить многое из того, что ему было известно еще в 1904 г.
Ибо было бы ошибкой думать, что реакционные ноты сразу появились в идейном обиходе меньшевизма. Нет. Даже в новой «Искре» Мартов еще знал, что есть разные методы ликвидации самодержавия, что одни более, другие менее выгодны в конечном счете пролетариату, что пролетариат должен отстаивать свои методы в борьбе с такими «методами (ликвидации старого режима), которые… имеют тенденцию затруднить решение пролетариатом его политической задачи». (Цитата из статьи Мартова в № 70 «Искры» взята у Потресова, стр. 629.) Теперь, просвещенный Мартыновым и Череваниным, Мартов заменил всю сложность намеченной им проблемы мудростью «смягченного отношения», вопросы борьбы за пролетарский метод решения поставленной задачи, вопросы политической конкуренции за просвещение и руководительство народных масс он легко заменил все разрешающим лозунгом: не пугать буржуазии. Увы, на протяжении всей революции пролетариат продолжал пугать и не мог не пугать «имущей оппозиции», и для редактора «Общественного движения» остался один выход: напасть на пролетариат, поскольку он выходил за предписанные ему умеренной оппозицией рамки, а так как на этот неугодный Л. Мартову путь пролетариат толкался самим процессом развития противоречий внутри буржуазной России, то напасть и на характер этого процесса развивающейся борьбы пролетариата с буржуазией. Ставши на этот путь, в той же мере дозволительно считать себя социал-демократом, в какой считали себя и, кажется, продолжают считать себя марксистами деятели из «Союза Освобождения» и первой эпохи конституционно-демократической партии.
Мы можем подвести итоги. Протест против реального классового движения революционного пролетариата во имя задач «общенационального движения», понимаемого в смысле самоограничения крайних групп населения, т. е. прежде всего пролетариата; протест против идеологии революционной социал-демократии, поскольку она в борьбе с другими группами выдвигала руководящую роль пролетариата и доминирующее значение классовой борьбы пролетариата и буржуазии в русской революции, – такова та точка зрения, с которой дана история общественного движения в разбираемом сборнике. Эта точка зрения неизбежно привела авторов к мелкобуржуазной реакционной утопии. Таким образом, эта идеология вернулась к своему исходному пункту, к той системе, во имя которой в конце 90-х годов от марксизма «Группы Освобождения Труда» с ее идеей гегемонии ушли наши будущие буржуазные демократы с их идеей «общенациональных задач».
Если вышеизложенные выводы насчет русской революции и роли пролетариата имеют несомненный реакционный смысл в устах социал-демократа, то совсем иное значение они имеют в устах мелкобуржуазного демократа. В его устах критика, данная разобранными статьями, вполне законна и естественна. Больше того, эта критика хорошо формулирует то, что вызывает неудовольствие подобного демократа в пролетарской партии и в пролетарском движении. Для идеолога мелкой буржуазии и реакционная утопия «идейной нации», и реакционная критика «рано совершившейся дифференциации политических партий», и, наконец, оппортунистическое представление о критике либерализма, ослабляющей-де движение, – все это неизбежные и – по нынешним временам – уже достаточно поношенные одежды. Но не надо, щеголяя в этих одеждах, выдавать их за марксистские. Промежуточное положение всегда вредно, а в данном случае оно еще, как мы видели, неизбежно порождает стремление найти кажущийся выход в попытках повернуть назад колесо истории. Освобожденная же от своих противоречий политическая мысль меньшевиков – авторов «Общественного движения» – легко станет центром мобилизации европеизирующейся городской буржуазной демократии.
Мы не можем не считать поэтому хорошим предзнаменованием для процесса размежевки пролетарской и буржуазно-демократической идеологии, что теоретик «Группы осв. труда» не счел возможным прикрыть своим именем первые шаги последней.
С Г. В. Плехановым у нас вполне определенные и точные разногласия. Они серьезны, значительны и не раз еще вызовут в русской социал-демократии принципиальное обсуждение и споры. Но видимо, осуждены на крушение всякие попытки под флагом этих разногласий провести идейную контрабанду в идеологию революционной социал-демократии, с какой бы стороны эти попытки ни делались.
В непоколебимости этой идеологии и в самом характере и условиях развития русского рабочего движения мы видим залог того, что Потресову и его единомышленникам не скоро придется отпраздновать успех их попыток ликвидировать «исконную идею русского революционного марксизма».