Господин Милюков выпустил книгу публицистической хроники, озаглавив ее «Год борьбы». Надо его поблагодарить за эту книгу; это – большая жертва, принесенная г. Милюковым на алтарь истории… российской словесности. Да не подумает читатель, что жертва эта принесена г. Милюковым сознательно. Отнюдь нет. Скорее, напротив: г. Милюков рассчитывал и рассчитывает, что эта книга должна стать методом проверки и оправдания поведения той партии, с деятельностью которой слилась деятельность ее автора. Для себя лично г. Милюков результатами проверки доволен: «он не находит, чтобы ему следовало особенно стыдиться результата произведенного экзамена», «в основе суждений лежит некоторая руководящая идея», и он предоставляет читателю решить лишь, насколько эта идея, этот «критерий суждений и оценок» «наложен извне или взят из самой сущности обсуждаемых фактов». Перед судом г. Милюкова произведения его политической мудрости блестяще сдали экзамен зрелости. Так же ли блестяще выдержат эти «публицистические отрывки» испытание, которое уготовил им г. Милюков, собрав их воедино и бросив в виде объемистого тома на суд публики? Эта публика не знает русского либерализма как доктрины, как политической системы, как тактической линии. Так недавно еще появился либерализм, как политическая партия, на арене русской истории, а публика что-то с трудом вспоминает, как и когда он родился, кто стоял у его колыбели, когда и как он боролся за существование. Но она любопытна, эта публика, и естественно будет, если она станет искать ответов на свои вопросы о судьбах русского либерализма в книге г. Милюкова. Мы опасаемся, что книга эта не много даст той публике, которая захочет познакомиться с учением русского либерализма, ибо собрать всю груду своих ошибок, уже ясных, сгруппировать свои расчеты и предсказания, носящие на себе следы недвусмысленного прикосновения злой, для г. Милюкова злой, истории, обнажить корни своих несбывшихся пророчеств, дать точную копию с собственной фигуры – политика, лавировавшего и не вылавировавшего, барахтавшегося и не выбарахтавшегося, вынесенного на момент наверх теми низами, против движения которых он не уставал воевать, и сброшенного теми верхами, на которых почили его надежды, и подобный сборник печальных анекдотов и трагикомических приключений выставить как оправдание, как оплот против неумолимой истории, – это значит сказать, что у русского либерализма не существует истории, что, пожалуй, не существует и самого либерализма, если понимать «либерализм» не только как ярлык для мирных сотрудников контрреволюционных сил. Русский либерализм, как политическое и общественное движение, не имеет собственной истории, ибо он никогда не был самостоятельным движением, политическим и общественным. История российского либерализма вся целиком умещается в истории российской контрреволюции.
Господин Милюков – талантливый человек. Некоторые статьи, вошедшие в его книгу, когда-нибудь будут почитаться образчиками политической прозы. Беда его лишь в том, что политика его особого рода: это прежде всего и после всего – дипломатия. Его искусство писать есть искусство печатно вести переговоры, причем старушка история ни разу еще не дала ему возможности вести переговоры при сочувствующей аудитории. Наоборот, переговоры приходилось скрывать, вести их надо было так, чтобы сокровенный смысл их был ясен лишь посвященным. Ради непосвященных приходилось закутывать их как можно лучше в байковые одеяла конституционной законности и законной «непримиримости». Только теперь, читая статьи г. Милюкова подряд, одну за другой, в хронологическом порядке, можно почувствовать ту внутреннюю дрессировку, ту тонкость обоняния, которая давала возможность г. Милюкову день за днем разговаривать со страниц «Права» и «Речи» с владыками России, с кн. Святополком, с гр. Витте, с ген. Треповым и т. д. Всегда и постоянно, при всех условиях, правительство – любимый собеседник г. Милюкова. И он умеет с ним говорить. Он говорит с ним и тогда, когда оттуда, с этих недоступных высот готов грянуть гром, и после грома, когда готовы его слушать и когда не слушают, когда ласкают и когда гонят вон; он тщательно выбирает слова и оттачивает фразы, он иногда грозит, чаще предупреждает об опасностях, идущих снизу, убеждает, разъясняет, ловит на слове, играет на самолюбии, пытается поссорить г. Витте с Треповым и монархистов звездной палаты с Горемыкиным, ждет исправления. Он – лучший публицист к.-д. партии, потому что лучший парламентер. Уступчивость г. Струве, коленопреклоненность г. Родичева, «тон» г. Набокова, эти существенные качества людей, охваченных горячкой примирения, но плохих дипломатов, г. Милюков научился заменять достоинствами хорошего дипломата, выдержкой и рассудительностью шахматиста. Не его вина, если его обычные партнеры оказывались не только шахматистами. Он играет по-своему честно, и думал, что честностью гарантировал себя от ударов кулаком по самой доске. Не его вина и в том, что после такого удара ему приходилось немедленно лезть под стол, чтобы там искать почти обеспеченный выигрыш. Он берет все, что можно, и там, где находит.
Русский либерализм не имеет истории. Не имеет он и публицистики. Ибо ему нечего защищать, кроме своего неутолимого желания быть собеседником «верхов». А здесь достаточно дипломатии.
Теперь в книге г. Милюкова этот либерализм жаждет оправдания. Он пользуется передышкой революции, чтобы бросить ей вызов, в длинном свитке перечисляя те удары, которые нанесла ему «улица». И «улица» вправе спросить его, кому он служил и что сеял.
Читатель извинит нас, если мы ограничим свою работу именно этой задачей и не будем затруднять его полемикой с самим г. Милюковым. Это было бы безнадежным предприятием. Полемика с г. Милюковым по поводу данной его книги необходимо свелась бы к выяснению наших с г. Милюковым разногласий по поводу движущих сил и перспектив российской революции. А если бы даже мы и чувствовали хоть какую-нибудь потребность в ревизии наших взглядов на этот предмет, то производить ее в связи или даже по поводу книги г. Милюкова нет никаких оснований. Хотя книга его и названа «Годом борьбы», г. Милюков не удосужился хотя бы раз вплотную заняться анализом той действительной борьбы, которая шла на русской земле. Анализ состояния духа высших сфер, анализ актов, оттуда исходивших, наконец, анализ партий, групп и слоев, стоящих правее к.-д., отнял у г. Милюкова время, потребное на изучение движения широких масс. В результате об этом движении, об этой «стороне» революции г. Милюков ничего не знает. Революция и массы для него элементы посторонние, всегда опасные, всегда портящие его чертежи, всегда задерживающие ход шахматной игры, всегда явление, требующее «лечения» патентованными способами либерализма, и, на случай их появления на той арене, где действует г. Милюков, у него один прием – уйти в сторону. У человека, который практикует по поводу революции этот прием, нельзя научиться ее пониманию. Революции нечему учиться у проторговавшегося либерала, достаточно лицемерного, чтобы назвать свое ремесло маклера «борьбой», достаточно откровенного, чтобы не скрывать, что «обезоружить революцию» – его постоянная задача.
Есть миф, – он очень усердно распространялся еще очень недавно, – что элементы, из которых создана была партия к.-д., способны, хотя бы спорадически, становиться на точку зрения революции. Ходило предание, что именно в эпоху дооктябрьскую и в самые октябрьские дни партия сочувствовала революционной борьбе народа и готова была связать с ней свою судьбу. Г-н Милюков задался целью опровергнуть это несомненно ложное представление. С этой целью он предпослал сборнику своих статей 1905 —1906 гг. статью 1904 г., посвященную «задачам земского съезда 6 – 9 ноября 1904 г.». Статья эта поистине может быть названа «пролегоменами ко всякой будущей дипломатии», и хотя г. Милюков после нее далеко ушел вперед, она по праву занимает свое место в сборнике. В этой статье в наличности весь тот арсенал, которым и впоследствии действовал г. Милюков, и если здесь нет еще элементов чисто контрреволюционной позиции, то только потому, что г. Милюков в те времена, в ноябре 1904 г., и не подозревал самой ее возможности.
Г-н Милюков приписывал съезду 6 ноября чрезвычайное значение – «и по его характеру, и по моменту созыва, и по содержанию вопросов, подлежащих его решению». Г-н Милюков знал уже тогда об «общегосударственной необходимости», то есть о необходимости свержения самодержавия, и об «общем подъеме настроения», то есть о росте революции. Казалось бы, человеку, познавшему эти две серьезные вещи, естественно было обратить внимание на те средства, которые помогли бы «настроению» отлиться в какие-нибудь серьезные формы сплочения и действования; естественно было бы обратиться к тому морю, которое, видимо, начинало бурлить и выходить из берегов, в развитии самого этого движения искать методов воплощения в жизнь «общегосударственной необходимости». Пусть буржуазный демократ разошелся бы с демократом небуржуазным в оценке желательных методов и понимания размеров «необходимости» – вся российская история толкала его туда, где совершался этот подъем, и требовала, чтобы он там, внизу, закладывал фундамент надвигающейся борьбы. Организованность вражеской силы требовала для серьезной борьбы немедленной работы в сторону организации народных масс. Разыгрывалась прелюдия российской революции, и тот, кто хотел читать в ее книге, должен был там прочесть именно это.
Г-н Милюков не хотел развернуть даже первых ее страниц. Два слова блистали своим отсутствием в статье, трактовавшей о «наболевшем крике жизни»: народные массы и принцип организации сил для борьбы. В чем же коренились силы съезда? В том, отвечал г. Милюков, что «на этот раз созыв земских людей получил официальную санкцию», «что в этом нельзя не видеть прямого указания свыше», «что голос совещания может иметь авторитет в глазах власти», «что взгляд администрации изменился», и из этих-то данных будущий лидер «демократической» партии выводил, что «все условия для серьезного общественного заявления[54] теперь налицо», «рамки устранены и путы сняты». Таков анализ положения, сделанный г. Милюковым накануне 1905 г.
Ну-с, а каковы были тогда перспективы г. Милюкова, на что надеялся он, когда говорил об «общегосударственной необходимости»? Увы, эти перспективы и эти надежды не выходят за пределы приобретения совещанием земцев «авторитета в глазах власти». Вот альфа и омега политической мудрости г. Милюкова.
С этим багажом и пустился наш политический деятель по бурным волнам русской революции. Полное игнорирование роли массы и отрицание других движущих сил в этом процессе переустройства России, кроме «взглядов администрации» и «авторитетного» для нее голоса «земских людей», – вот его арсенал.
И он остался верен этому арсеналу, его, казалось ему, достаточно, чтобы играть роль преемника старой власти. Если этой роли ему не пришлось сыграть, то не потому, что он изменил своему арсеналу, своим взглядам на взаимоотношение различных элементов общественного движения, а потому, что арсенал изменил ему и оказался в руках его соседей справа.
«Путы сняты», – провозгласил г. Милюков в преддверии того года, который целиком ушел на спор о том, разобьет ли их народ или нет. Но напрасно было бы предположение, что г. Милюков готов был учиться у жизни и что последовавшие факты способны были заставить его пересмотреть свою схему. 12 декабря, через четыре недели после песнопения г. Милюкова, он мог из хорошо осведомленного источника убедиться, что, вопреки его мнению и схеме, «взгляды администрации» не переменились, а «путы» желают бороться за существование. А 9 января он мог убедиться и в том, что на политической арене не только земец и кн. Святополк-Мирский[55], а и элементы, совершенно чуждые беседам первых двух.
В продолжение 2 месяцев схема г. Милюкова оказалась нарушенной с двух концов. Первое построение профессора истории оказалось немедленно отброшенным в ее мусорную яму. Но что за дело до этого нашему публицисту: жизнь не может надеяться, что в ней будет искать он директив своего политического поведения, и если она не хочет идти по той схеме, которая кажется наилучшей русскому либерализму, то он всегда найдет профессора истории, который расскажет о ней так, как ему угодно. Послушайте, как он укладывает ее в ложе своих схем.
Речь идет о депутации кн. С. Трубецкого к царю 6 июня 1905 г. Вспоминая эту дату, г. Милюков устанавливает вехи в истории последних лет: «После 6 июня эпоха «представлений» окончилась: «воля царская – созвать выборных от народа» – объявлена непреклонной: дело народного представительства в принципе выигран о… В ряду побед 6 июня занимает переходное место между 6 ноября и 17 октября. 6 ноября страна получила впервые возможность громко формулировать свои желания. 6 июня она услыхала на них такой же громкий ответ, равносильный обязательству»[56]… Помилосердствуйте, г. хроникер: ведь вы забыли о том, что ответ на 6 ноября был дан 12 декабря, что между 12 декабря и 6 июня было 9 января и целая полоса стачек, демонстраций и прочих проявлений массовой борьбы, что, наконец, понадобился «октябрь» для того, чтобы хотя «в принципе», но действительно на «улице», выиграть то, что вам казалось выигранным кн. Трубецким на аудиенции, и ноябрь— декабрь, чтобы это «в принципе выигранное» удержать… на недолгий срок.
Чтобы покончить с 6 июня, приведем еще одно «разъяснение» истории, сделанное нашим хроникером: по его сведениям, в эту эпоху «велась при дворе упорная борьба за характер народного представительства. Очень сильно было влияние, добивавшееся представительства сословного с преобладанием дворянства… Решительный удар этой идее нанес кн. Трубецкой в том знаменитом месте своей речи, которая «увещевала русского царя» и т. д.[57] Жаль, что результатом этого увещевания явился закон… 6 августа[58]. Это так нарушает историю г. Милюкова.
На ее сцене имеют право существовать и двигаться лишь две фигуры: первая – это покуда еще «администрация», вторая – покуда еще земец. Для остальных нет и не должно быть места, и г. Милюков положит все свои силы на то, чтобы охранить эту сцену от напора «улицы». И единственная форма, в которой г. Милюков мыслит исторический процесс, – это «взаимодействие» этих двух сил, единственных творческих сил, которые знает его история. Все формы, которые выходят за пределы этого «взаимодействия», заранее осуждены г. Милюковым.
Всякое противоречие общественного развития может и должно быть решено взаимодействием «власти» и «общества»; вмешательство «улицы», во всяком случае, должно быть предупреждено: таков принцип, положенный в основу практики «либерализма в революции».
Как видите, это до большой степени пустая форма, которая должна была еще быть заполнена конкретным социально-политическим содержанием. Мы польстили бы и либерализму, и либеральному профессору, если бы предположили, что тот или другой способен господствовать над последним, что либеральные слои русского общества способны определить содержание русской революции. И тот и другой могут лишь пытаться приспособить это содержание к своим целям
и… всегда сидеть у разбитого корыта этих попыток. Социальное содержание русской революции дается не сразу, а лишь разворачивается в процессе классовой борьбы, и г. Милюков в этом отношении был всегда послушным рабом истории. Он смело может сказать, что если он никогда не пытался вести ее за собой, то зато всегда покорно бежал за ее колесницей, сосредоточенно вглядываясь в то, что открывала она следующим сзади.
«Задняя» история всегда давала ему конкретное содержание его формул, и тут находил он указания на социальные слои, которые гарантировали бы ему устойчивость его политических методов. История за последние годы поворачивалась у нас достаточно энергично, но ни разу г. Милюкову не пришлось увидеть ее лица. Не ее вина поэтому, что г. Милюков не прочел ее знамений и всегда оказывался на той дороге, с которой она уже ушла. Г-н Милюков очень зол на нее.
Как мы видели, первая же попытка пойти ей навстречу сразу же была ею отброшена: попытка и надежда – сладкая надежда русского либерализма – «охранить» народ от «революционных бурь», получив «конституцию» при помощи влияния «авторитетного голоса земских людей» на «администрацию», получила почти одновременно два удара – справа и слева – 12 декабря и 9 января. Земец и его «авторитет для власти» сам по себе, оказалось, не обладал достаточной «силой», чтобы стать противовесом революционному методу решений противоречий жизни, и, таким образом, отнюдь не обеспечивал г. Милюкову мирного исхода спора. Ни задачи, ни схема г. Милюкова не могли, конечно, от этого измениться, но на старую роль надо было искать новых персонажей, которые способны были бы, по возможности, не расширяя политической платформы земцев 6 ноября 1904 г. и не выходя за пределы их способа «делать революцию», создать в союзе с земщиной более широкий и более надежный буфер против, ясных теперь и для г. Милюкова, более широких и более глубоких возможностей революционного развития событий.
После 9 января российскому либерализму приходилось покинуть свое «подполье» – залы земских собраний и квартиры кн. Долгоруковых и г. Набоковых[59] – и вне их искать свою армию «мирного развития»; это прямо диктовалось потребностями неизбежной теперь конкуренции с армией революции.
Последняя стала реальностью для либерализма в день «кровавого воскресенья», и для борьбы с этим днем он взял его форму – массовый характер движения, а указ 18 февраля – эта оттянутая и сквозь зубы пробормоченная формулировка испуга правительства перед массовым движением – дал г. Милюкову официальное, т. е. наиавторитетное для профессора истории удостоверение в том, что «армия» так же нужна тому, кто «спасает», как и тому, кто «ниспровергает». С тех пор г. Милюков ищет свою массу.
История вдвинула 9 января в разгоравшийся процесс русской революции 2 слова: борьба и пролетариат – широкая массовая борьба с основами старого порядка под прямым руководством пролетариата; г. профессор сумел выучить из этого великого урока и предвестника и противопоставить ему крохотную идейку для придворного употребления: массовидная «борьба» на законной арене для влияния на правительство, под политическим руководством земщины.
18 февраля, «признав очередной задачей созыв доверенных людей для предварительной разработки» министерских предположений, дало этой идейке официальную санкцию и… реальную почву[60], и г. Милюков, временно выбитый из седла, опять почувствовал себя на крепких ногах и опять в ногу с историей: г. Милюков всегда чувствует себя пророком, когда идет на полшага впереди официальных церемониймейстеров.
Очередная задача г. Милюкова была разрешена им с гениальной простотой. Она формулировалась так: противопоставить массе, собиравшейся в процессе частичных выступлений зимы, весны и лета 1905 г., под знамя решительной борьбы с основами старого порядка, свою «массу» под знаменем поддержки благожелательных реформ правительства и дальнейшего толкания его по пути «благожелательства», иначе говоря, – модернизировать «борьбу» земцев 6 ноября, придав ей массовидный характер. Решение, естественно, должно было заключаться в том, чтобы привести в подданство земщине «солидную» интеллигенцию, всего быстрее способную усвоить платформу последней и всего менее склонной выйти из сферы тех методов предупреждения революции, которые она практиковала. Это была «масса» г. Милюкова.
Реальным базисом, на котором должен был произойти этот процесс, явилось «обещание» 18 февраля. В зависимости от этой «реальности» и «реальнейшим» из орудий охранения сцены истории от вторжения «улицы» должны были считаться выборы в обещанное учреждение.
Формой, в которой этот процесс протекал, было «союзное» движение лета 1905 г.
Действительно, все статьи г. Милюкова этой эпохи под внешней оболочкой обсуждения вопроса о профессионально-интеллигентских союзах прямо посвящены подготовке выборов в то учреждение, обещание созыва которого дано было под непосредственным впечатлением 9 января.
Таков факт. Вся эпоха, начиная с 9 января и до 17 октября, отразилась в политических писаниях г. Милюкова, как… подготовка к выборам в булыгинскую Думу. Вне этих пределов ему не дано было видеть и чувствовать. Немудрено, что, когда г. Милюков готов был уже пожать плоды своего исторического предвиденья и расчета, история опять выбила у него из рук все карты и развернула новую арену, полную самых ярких неожиданностей для г. Милюкова.
Все это может показаться… странным. Как? Готовиться к 17 октября подготовкой выборов в булыгинскую Думу? Идти навстречу крушению самодержавия подчеркиванием своей лояльности? Пропустить мимо ушей все признаки и в сладком мираже законосовещательной канцелярии увидеть средство не допустить революции? Закладывать фундамент партии народной свободы участием в депутации 6 июня? Готовиться ответить на 6 августа участием в выборах и вступить в октябрьские дни, неся с собой в задних карманах фрака проект монархической конституции?
Но послушайте г. Милюкова. Его статьи правдиво расскажут вам печальную повесть о рыцаре народной свободы, завязшем в придорожном болоте, где подобрала его революция октябрьских дней.
Г-н Милюков не без обиняков рассказывает о том, что представляется ему главной целью общественного движения середины 1905 г. До недавнего времени, пишет он 21 апреля 1905 г., «не было прямого повода ставить на очередное практическое решение известные политические вопросы, так как никаких надежд на их немедленное разрешение не было. Теперь, по мере того, как коренная политическая реформа становится предметом очередного законодательства (вот где кроется источник надежд г. Милюкова)… основные вопросы программы выдвигаются на первый план»[61]. «При предстоящей выборной кампании местные («союзные») группы могли бы сыграть в высшей степени важную и незаменимую роль»[62]. Он не знает для «союзного» движения других задач и целей, кроме помощи правительству в его попытках сооружения булыгинской плотины пробуждению масс. Еще яснее вскрывается понимание г. Милюковым очередных задач в летние месяцы 1905 г., когда он, уже без обиняков, рассказывает, на какие элементы рассчитывает он в предстоящей политической кампании. Задача союзов, пишет г. Милюков 5 мая, «объединить такие элементы, которые… в действующие теперь партии не могли войти. Эти элементы… суть элементы средние между правыми и левыми»[63], т. е. те, «которым не хватает своеобразной «правоты» правых и решительности левых».
Подготовлять выборы, опираясь на те «средние» элементы, которым не хватает «решительности» для действительной борьбы за действительное народное представительство, – в этом заключались политические задачи русского либерализма в середине 1905 г., как их формулировал г. Милюков. Объективно – это была попытка применить оттяжной пластырь к процессу нарастания революционных сил, попытка использовать «конституционные уступки» самодержавия для организации «общества» против революционизировавшегося народа. Естественно, что на этом пути русский либерализм нашел попутчика. Этим попутчиком было… само самодержавие, стремившееся дополнить старый плевевский арсенал взнуздания народа новыми орудиями его порабощения. Естественным посредником между двумя попутчиками должна была стать «земщина». И надо отдать справедливость г. Милюкову: он всегда понимал это провиденциальное назначение «земских людей», понял его и теперь… В рамках булыгинских предприятий земщина должна послужить цементом объединения «общества» и «власти» против революционной борьбы масс.
Во имя политических интересов земщины и от ее имени г. Милюков не только пытается сорганизовать «средние» элементы в стороне от революции, не только подменяет для этих групп задачи борьбы со старым порядком задачами поддержки земщины в ее договорах с правительством старого порядка. Он сознательно стремится сделать из этих элементов оплот против партий, стоящих на точке зрения революции. Тут контрреволюционные уши г. Милюкова вырисовываются уже достаточно ясно, у ж е… ибо революция была еще впереди. Из союзов г. Милюков пытается создать аппарат для оттягивания известных групп от крайних партий. Не случайность, что именно на этом вопросе начинает г. Милюков свою, с тех пор не прекращающуюся полемику с социал-демократией. «Прошло то время, когда говорили в России только самые смелые и развивались только самые крайние программы… Все громче звучат более умеренные и практические голоса», – ликует г. Милюков[64]. Несчастный историк! Он не подозревал, что само положение постоянного «советчика правительства» будет для него легализовано лишь победой или, точнее, полупобедой этих «самых смелых» и «крайних» и история заставит его воздать им хвалу, лживую хвалу лживого либерализма.
«Умеренность» и «практичность» уже торжествуют, но они не потеряли еще надежду использовать «смелых» и «крайних»… во имя «умеренных» и «практичных». Земский служка умненько ведет свою роль маклера между теми и другими, и само ликование – еще только неожиданно вырвавшийся вздох надежды. «Без них не обойтись», – внушает г. Милюков соратникам по «умеренности» и с чисто профессорской добросовестностью, незаметно переходящей в откровенный цинизм, выясняет одному из них – непонятливому и уже испуганному Кузьмину-Караваеву, – на что «они» нужны. «Одно мы знаем довольно твердо: именно, что «сила» может быть сохранена земской группой только в союзе с интеллигенцией… Если мнение общества есть сила, в таком случае кое-что все-таки надо же (это очень хорошо: кое-что, все-таки, надо же…) делать, чтобы сохранить эту силу на своей стороне»… И далее. «Это особенно нужно, именно теперь, потому что никогда… земская группа не нуждалась так в общественном кредите… как именно в настоящую минуту… Земцы пойдут в законосовещательное учреждение… и общество… все-таки могло бы примириться с их вступлением в Думу, если бы»… если бы гг. Кузьмины-Караваевы и Трубецкие помогали г. Милюкову его обрабатывать, а не разбалтывали во всеуслышание земские «идеалы» и «идеи»… Вот они корни… партии народной свободы! Вот она… революционная борьба членов партии народной свободы накануне 17 октября! Вот цель и смысл их участия в «революционных организациях», дооктябрьских союзах!
Попытка использовать ярко оппозиционные настроения различных слоев населения для организации контрреволюционных выборов, контрреволюционной «земщины» в законосовещательную канцелярию самодержавия для ознакомления «власти» с рекомендуемыми «доверенными людьми» методами предотвращения крестьянского восстания и пролетарской борьбы – такова была сознательная задача, которой верой и правдой служил тогда либерализм.
Мы не ошибемся, если сформируем общественное значение этой работы как попытку остановить революционную мобилизацию страны – попытку, явно противопоставленную тому процессу, который привел страну к 17 октября.
Эта попытка, как мы видели, поставлена на рельсы той же схемы г. Милюкова: «законная» власть и земщина, «влияющая» на нее. Схема эта осложнена лишь тем, что для «влияния» найден канал в виде законосовещательного учреждения, а для земщины найдена широкая и прочная опора в виде «солидной» интеллигенции.
Легко представить, что, когда к августу эта последняя задача казалась г. Милюкову более или менее выполненной, он с восторгом ухватился за предложенный г. Булыгиным 6 августа канал для приведения в соприкосновение «власти» и «земщины» в виде Госуд. Думы. Если со стороны г. Милюкова и не заметно полного удовольствия по сему поводу, то потому только, что грубое нарушение в этом акте прав и стремлений «интеллигенции» внушает ему опасение насчет прочности налаженного с трудом «блока». А впрочем… г. Милюков так доволен, что его метод предотвращения революционного воспитания масс начинает приниматься «наверху», что торопится поставить точку. «Революция» внизу закончена созданием союза земщины с «интеллигенцией», революция вверху – официальным признанием совместной работы первой с «властью».
Итак, «теперь приходится присмотреться к конструкции 6 августа поближе, уже не с точки зрения архитектора, а с точки зрения жильцов вновь воздвигнутого государственного сооружения»[65] (выделено нами. – Л. К.). Г-н Милюков собрался жить в новом здании серьезно и солидно, а потому осматривает помещение старательно. Фундамент постройки кажется ему узковатым, окна также пропускают света не слишком много, он боится падения долгожданного здания. Но к кому апеллировать за необходимым ремонтом? Сам он и за себя, и за друзей с первых слов отказался от точки зрения архитектора. К хозяину, конечно. И он почтительно указывает хозяину, «что может обеспечить этому акту устойчивость и долговечность»[66].
«Устойчивость и долговечность» Думы 6 августа – вот что заботит г. Милюкова. На какой предмет? – естественно спросить. Если г. Милюков опасается возврата к старому, то буквально двумя строчками выше сентенции насчет «устойчивости и долговечности» он, не без исторической прозорливости, решил, «что от него (акта) возврата нет назад», если же насчет будущего, то… от кого собирался г. Милюков охранять акт 6 августа?
Г-н Милюков не собирался быть архитектором, но жизнь, все ближе подходя к октябрьским дням, видимо, донесла и до его слуха весть о новых «архитекторах»; борьба между новыми и старыми «архитекторами» надвигалась, и г. Милюков торопится предупредить старых о грядущей грозе и торопит, торопит их расширить фундамент. «Хозяин» и жилец, торгуясь и ворча, толкуют о громоотводах, ибо гром уже гремит…
«Нужно гораздо, несравненно более дать Думе прав и полномочий, чтобы явилась для нее возможность спокойной деятельности в рамках закона и чтобы люди перестали искать косвенных (читай: революционных) путей» (выделено нами. – Л. К.)[67]. От этих-то «людей», не перестающих искать «путей» полной победы над старым режимом, путей неизбежно революционных, и предлагал г. Милюков спасать «устойчивость и долговечность» Думы 6 августа. Критикуя его, он критиковал неспособность старого режима гарантировать себя от полной над собой победы революционного народа.
И он спасал старое не только переговорами с его «недальновидными» агентами, но и обманом своей демократической аудитории.
Г-н Милюков посвятил акту 6 августа две статьи, одну он поместил в «солидном» «Праве», другую в «демократическом» «Сыне Отечества». В первом говорил с хозяевами; мы слышали сейчас этот предостерегающий голос: я чувствую ветер – он разобьет окна, я слышу подземные толчки – они разрушат здание на узком фундаменте. Торопитесь предупредить!
Во втором он говорил в пространство, думая, что говорит с неведомой ему стихией новых строителей. Уже в «Праве» его устами русский либерализм лгал русскому народу о положении дел, уже тогда систематический обман становился неизбежным политическим орудием либерализма в его отношении к массе; ища «прямых путей» борьбы с революционными путями разрешения вопросов русской жизни, либерализм пришел к лжи и на ней пытался утвердить свое существование. Свои переговоры с «хозяином» он заканчивает ложью для черни: «Теперь, после 6 августа, в России нет более бюрократического строя, и сохранение его приемов было бы необъяснимым и непонятным… было бы такого рода противоречием, в котором еще не был повинен существующий строй»[68].
На страницах «демократического» органа г. Милюков продолжает свою ложь для демократии: «Необходимо стоять на той точке зрения, что все это (раскрытые окна, расширение фундамента, отрицание «бюрократических приемов», кратко – «конституция») само собой вытекает… из существования народного представительства» 6 августа. Это значило: успокойтесь! для того чтобы растворить окна, достаточно уверенности, что окна растворять позволяется…
Дрожа за судьбу «канала» 6 августа, он торгуется за его расширение с «верхами» и боится, чтобы оно не было результатом открытой борьбы масс. Между царской канцелярией и народной борьбой он ставит свою либеральную ложь и охраняет «конституционную уступку» самодержавия от напора «улицы» своим призывом, – успокойтесь, политическая свобода сама собой вытекает из… юридического анализа бумаги 6 августа. Фактически, настаивая перед «верхами» на расширении «канала» во имя успокоения низов и успокаивая низы во имя того, что «канал» расширится благоволением верхов, русский либерализм ежеминутно левой рукой разрушал то, что делала правая, и всегда и неизменно охранял старый порядок от революционной борьбы народа.
Но либерализм оказался не в состоянии укрепить булыгинскую Думу.
С трудом состряпанный «блок», видимо, расползался: «третий элемент», опираясь на подымавшуюся волну, явно начинал бороться с политической гегемонией земщины, а в акте 6 августа оказались в наличности все элементы, необходимые для окончательного разрыва. Земщина шла в Думу, «союзы» пытались идти налево, г. Милюков ясно видел, что каждый шаг земщины по направлению к Думе отдаляет ее от ее аудитории: что ей грозит остаться одинокой, но не мог не идти за ней старый служака земщины и дошел с ней вплоть до булыгинской Думы.
Построения г. Милюкова, видимо, рушились. Он укрепил их на «обещаниях», – они обманули; социальные группы – земцы и верхний слой интеллигенции, в которых он видел естественных руководителей движения, видимо, капитулировали перед ним, одни – уходя направо, другие – связывая судьбу с грядущим строителем. Со своими методами политического действия приходилось ждать, когда правительство вернется с улицы в кабинет. Подымавшийся ветер сорвал карты со стола г. Милюкова. Игра была проиграна. Когда грянул гром октябрьской всеобщей забастовки, организатору мирной контрреволюционной оппозиции пришлось поклониться «мирному и организованному» характеру того движения, которое свело на нет его контрреволюционную работу. «Улица» опять испортила чертежи профессора истории.
Но г. Милюков не знает и знать не хочет массы: он верен своей схеме.
Некоторые карты г. Милюкова, унесенные разыгравшейся бурей, оказались в руках гр. Витте; когда заработали типографские станки, Милюков начал игру сначала. Роман г. Милюкова с гр. Витте – интереснейший роббер в его невыигранных партиях.
В лице гр. Витте история, казалось, давала г. Милюкову именно того партнера, который был ему нужен. С точки зрения г. Милюкова, естественно было увидеть в нем ту форму власти, которая легче других входила в его схему, хотя бы уже тем, что из ее рук вышли те попытки «улучшить» здание, которые так необходимы были для дальнейшей игры г. Милюкова. Из октябрьских дней г. Милюков взял как отправную точку этой игры бумагу 17 октября. На этой-то бумаге пытается он теперь обосновать новую попытку контрреволюции. Он опять хватается за «заднюю» историю, тщетно стараясь накинуть на нее петлю соглашения между гр. Витте и обывателем. Та система, которая должна привести к желаемому результату, построена им по образцу только что разбитой: «лучшая часть правительства», – с одной стороны, оформленный блок земщины с «солидной» интеллигенцией, с другой, эти две силы на почве новых обещаний 17 октября должны «искренне и правдиво» договориться о положении препон «расходившейся» революции.
Для г. Милюкова ничего не переменилось: в его представлении творческие силы остались прежними, методы их взаимного влияния – тоже. На фоне борьбы народных масс эта схема лишь детализируется: сборное правительство разделяется на «худшие» и «лучшие» элементы; земщина 6 ноября и «союзы» середины 1905 г., получив из рук народа возможность партийной организации, оформляются в партию обывателя – к.-д.; договор с властью является сознательно провозглашенной целью. Общая и постоянная задача г. Милюкова – борьба с революцией – принимает теперь форму открытой войны со всякой мобилизацией общественных сил во имя расширения завоеваний 17 октября. Если до 17 октября г. Милюков маневрировал во имя того, чтобы «обойтись» без революции, то теперь его задачей становится задержать ее дальнейшее развитие. С этой именно точки зрения подходит он и к оценке «правительства 17 октября».
Он понимает, как маловыгодно для него создавшееся положение: о, если бы «не лилась кровь и не создалось того плотного, непроницаемого слоя ненависти, который отделяет теперь правителей от управляемых и лежит роковым препятствием делу умиротворения России»[69]. Он ищет кругом себя элементов для засыпки этой пропасти. Главные надежды, конечно, на правительство: «правительство с манифестом 17 октября получило крупнейший козырь в борьбе с революцией – «козырный туз», – цитирует г. Милюков публициста «Русского государства» и прибавляет: «прекрасное сравнение». Великолепно. В руках гр. Витте в игре против революции «козырный туз». В руках г. Милюкова тоже недурная карта: «сознательные элементы общества… не подвергшиеся революционному гипнозу». Этими двумя картами пытается воспользоваться либерализм, чтобы уничтожить горчайший для него факт русской жизни: «непроницаемый слой ненависти «между управляемыми и правителями». Через манифест и «сознательность» этих элементов лежит дорога от революционной борьбы народа с самодержавием к мирному сотрудничеству с властью. Либерализм знает эту дорогу и подхватывает гастрономическое указание бутербродного публициста «Русского государства» насчет «сервировки» того «блюда, на котором был положен драгоценнейший плод русской жизни» – манифест 17 октября; отсюда выводит он свою либеральную мораль: «17 октября надо «сервировать» как следует, чтобы революция «не вышибла блюда из рук» правительства и не «использовала в своих целях» правительственных актов»[70] (выделено нами. – Л. К.). И г. Милюков энергично работает на обе стороны, для того чтобы обеспечить от новых толчков снизу раскрывающуюся дорогу сотрудничества, чтобы создать для правительства возможность сохранить «блюдо» в своих руках, чтобы устранить возможность для революции его «использовать» в интересах народных масс. От Витте он не требует ничего, кроме «искренности и прямоты». От «сознательных элементов» он требует: «спасти революцию от нее самой», организоваться, чтобы «овладеть движением», вырвав его из рук «крайних». Таким-то образом подготовлялся тот мусор, которым профессор истории готов был засыпать развертывающуюся пропасть между самодержавием и революцией. Была создана и специальная формула того политического учреждения, которое должно было помочь правительству удержать «блюдо» в своих руках: оно называлось «Думой с учредительными функциями».
Этот любопытный плод профессорской мудрости превосходно отражает позиции г. Милюкова и его партии в тот момент. Смысл этого учреждения ясен: кадеты, во главе с г. Милюковым, не хотели да и не могли сделать ни шага назад от 17 октября; вместе с тем с изданием этого акта их основной целью стало поставить точку революции – не делать ни шага и вперед. Они поэтому явились единственными певцами октябрьской полупобеды[71]. Полупобеда народа над старой властью – естественная и желанная почва для примирителей во что бы то ни стало. Полупобеда, п о к у д а положение держалось бы на этой точке, делало их хозяевами положения. И единственным недостатком этого положения была его неустойчивость. Та или другая сторона должна была перейти в наступление. На полупобеде ничего нельзя было строить, кроме продолжения борьбы, – г. Милюков хотел построить на этом песке храм сотрудничества со старой властью, в виде Думы с «учредительными функциями». Кто же должен был наградить виттевскую Думу учредительными функциями? Революция? Конечно нет. Победоносная революция наградила бы ее «полнотой власти», а об этом «и речи нет», – заявляет г. Милюков. Нет. Дума с учредительными функциями – вполне мирное собрание, которому существующая власть добровольно делегирует строго определенные функции[72].
«Дума с учредительными функциями» – это палата соглашения, «добровольно» созванная существующей властью на основе народной полупобеды для предотвращения возможности его полной победы.
К этому идеалу и думал идти г. Милюков в союзе с гр. Витте, в его осуществлении он и видел плоды 17 октября.
В марте 1906 г. «по поводу слухов об отставке» гр. Витте, когда и для Милюкова стало ясно, что звезда Витте закатывается, он приподнял завесу над своими отношениями к Витте в октябрьские—декабрьские дни. «Теперь, – пишет г. Милюков, контрассигнируя указ об отставке Витте, – имя гр. Витте останется на памяти истории в сопровождении имен Чухнина и Дубасова, Дурново и полк. Римана, и тому подобных. Тогда, в октября и ноябре, оно могло бы быть окружено другими именами»[73], именами Милюкова и Шипова, гр. Гейдена и Струве, Петрункевича и кн. Трубецкого, конечно… И, окружив плотным кольцом гр. Витте, «может быть, теперь мы бы уже благополучно перевалили через критический момент великого исторического перелома, а имя гр. Витте стояло бы в ряду таких имен, как Кавур, Бисмарк, Гамбетта»[74].
Так растил свои белые лилии г. Милюков, покуда не пришел суровый месяц декабрь, чтобы побить их морозом гражданской войны. Этот месяц учел его работу за октябрь—ноябрь: г. Милюков употребил эти два месяца для того, чтобы прикрывать своими надеждами, переговорами, своим торгом подготовку гр. Витте к московским, прибалтийским, уральским, кавказским, сибирским и др. победам. Гр. Витте держал г. Милюкова при себе до тех пор, покуда ему необходимо было собраться с силами для нападения на народ; когда правительственные силы оказались оправившимися от октябрьского погрома, гр. Витте без рассуждений отбросил в сторону поползновения г. Милюкова своим ответом земской депутации, о котором г. Милюков писал 2 декабря: «С тех пор как Витте просил поддержки, сколько воды утекло», и 3 декабря арестом Совета Раб. Депутатов открыл боевые действия. Из игры г. Милюкова против революции был вынут, таким образом, «козырный туз»; гр. Витте взял себе в соратники по «сервировке блюда» не г. Милюкова и его поддержку, а гг. Дубасова и Дурново и их пулеметы. В ответ на это г. Милюков провозгласил преступлением… подготовку народного отпора наступлению реакции[75].
Неизбежно развившаяся из неустойчивого равновесия октябрьской полупобеды декабрьская борьба г. Милюковым понята была как «гениальная» провокация гр. Витте. Против неизбежного при данном соотношении общественных сил стремления народных масс довести борьбу до конца и окончательно свалить врага г. Милюков выступил с теорией, по которой вся октябрьско-декабрьская революция объяснялась ловким планом Витте. А так как г. Милюков не желал оказаться в числе провоцированных, то он и отказал в своем «сочувствии» тому движению, которое субъективно было неизбежной попыткой довести революцию до конца, объективно же было сопротивлением народных масс против наступления реакции. Аогикой исторического положения люди, желавшие стоять на почве 17 октября, и только на этой почве, были приведены к тому, что оказались в обозе гр. Витте в его борьбе с плодами октябрьских дней. Когда пришла пора в декабре защищать октябрь, русский либерализм 8 декабря объявил эту защиту «преступлением», 15-го решил: «Мы должны принять задачу так, как поставили ее обстоятельства; мы должны взять избирательный закон 11 декабря»… и 17-го противопоставил лозунгу народной борьбы и сопротивления свой лозунг: «Давайте делать выборы»[76]. Даже защищать 17 октября русский либерализм не хотел, раз эта защита связана была с ростом политической самодеятельности народных масс; с гр. Витте он готов был идти даже назад от октября, раз это обещало откинуть назад массы. Это было трагедией русского либерализма. Пропасть между старым порядком и революцией все росла. Цена успокоения масс на либеральном рынке сообразно этому все повышалась, а правительство не давало и минимальной цены. Надо было выбирать между все возраставшими возможностями революции и прямым путем правительственного наступления. Русский либерализм, естественно, сворачивал на этот второй путь. Привязанный к колеснице правительства общностью борьбы с революцией, он покорно бежал за ним, укоряя его лишь в одном: «в руках правительства был превосходный шанс действительно умиротворить значительную часть общественного мнения страны. Как всегда, правительство этот шанс упустило»[77]. И, призывая при зареве декабря «делать выборы», он брал на себя эту задачу умиротворения общества, которая вопреки его надеждам оказалась не по плечу его недавнему союзнику – Витте.
Г-н Милюков объяснил подробно на II съезде к.-д. партии, собравшемся через две недели после написания сейчас цитированных статей его, что, выкидывая в эпоху гражданской борьбы свой лозунг выборов, он не знал и не мог знать, установится ли для них в результате битв реальная почва и как она будет выглядеть, не знал и того, будет ли вообще Дума и какова она будет; он надеялся лишь, что выборы – это война гражданской войне, что этот лозунг зовет народные массы к ее прекращению, «к введению политической деятельности в легальные рамки». Он там же пояснил, что в декабрьские дни его позиция была позицией «среднего обывателя», того самого, который, «испугавшись революционеров, все-таки не поверил и правительству»[78], того самого, которому «хаос» революционной борьбы пролетариата «внушил ужас против революционного террора» и, в еще большей степени, «страх перед террором правительственным». Милюков, укоряющий правительство за неумение использовать свои «шансы» и пролетариат в «преступлениях» против «права» и «закона», – это персонифицированный обыватель, обыватель, познавший себя в суровые дни гражданской войны. И когда Витте своими «одолениями и победами» создавал реальную возможность выборов в Думу, он делал дело г. Милюкова, как Милюков хотел делать дело гр. Витте, когда звал от декабрьской борьбы за октябрьские позиции к выборам. Исход декабря вернул г. Милюкова графу Витте; гр. Витте вернул г. Милюкову равновесие: массы и революционная борьба, хотя и не теми методами, которые рекомендовал г. Милюков, оказались отодвинутыми в сторону, и арена истории осталась за г. Милюковым и… за победителем, за самодержавием.
«Схема» опять начинает действовать, но теперь уже г. Милюков стоит на твердой почве: под шум декабрьской борьбы он нащупал свою опорную точку – испуганного и окончательно порвавшего с революцией обывателя. От его имени говорит теперь г. Милюков с гр. Витте. Но прежде всего надо окончательно ликвидировать додекабрьский период своей собственной идейной биографии. Мы знаем: для того чтобы возобновить прерванную игру, г. Милюкову не много надо было ликвидировать: он и раньше делал, по существу, контрреволюционную работу, но она прикрыта была рядом фраз, долженствовавших служить мостом между ним и демократией, связавших его – идеолога старой земщины – с оппозиционной обывательщиной. Программа и тактика русского либерализма была всегда лишь формулировкой «либеральных» методов охранения старого порядка от революции. Эти методы всегда отражали поэтому широту пропасти, развертывавшейся между «правительством» и «народом». Чем шире становилась пропасть, тем способнее становился либерализм искать даже героических лекарств от революции. И всякая «победа» старого порядка над революцией давала ему желанную возможность спустить цену за свой «либеральный» «секрет спасти Россию от революции».
После декабрьских побед он спешит ликвидировать старые «фразы», чтобы предложить себя правительству на сходных условиях.
Граф Витте полагал, что ему удалось ликвидировать русскую революцию; г. Милюков спешит ликвидировать в своей программе и тактике весь тот налет, который наложил на них период бури и натиска. Целый ряд статей за январь—февраль 1906 г. посвящен этой работе самоочистки для того, чтобы уже в очищенном виде броситься в новую кампанию переговоров. Когда в январе 1906 г. Милюков признал, что он не знает «иных кампаний и иных способов» «сосчитаться», кроме выборов, когда он принял эту «кампанию» так, как дали ее победы соратников гр. Витте, когда устанавливал свое отношение к самой Думе, только и исключительно в зависимости от успеха обывателя на этой арене[79], когда в феврале он выяснял, что «к.-д. партия есть, по существу, партия парламентская, и, как большая политическая партия, она возможна только при известной степени простора для мирной политической деятельности», и в то же время давал ясно понять, что эта степень простора уже существует, он сознательно санкционировал «победы» Витте.
Когда он в ряде статей пытался отграничить себя от правых в лице кн. Трубецкого и союза 17 октября для того, чтобы закончить это разграничение признанием по адресу кн. Трубецкого, что «границу между его тактикой… и тактикой партии к.-д. провести довольно трудно»[80], и по адресу г. Брянчанинова из «союза 17 октября», что его постановка, в сущности, совершенно одинакова с постановкой вопроса об «учредительном собрании» к.-д. партией[81], то это знаменует, конечно, не что иное, как предложение по адресу гр. Витте возобновить октябрьско-ноябрьские переговоры, прерванные декабрем, но теперь уже на фоне задушенных последним попыток «улицы».
Контрреволюционная коалиция власти и либерализма может быть осуществлена теперь, после декабря, легче: таков политический вывод г. Милюкова из того факта, что «власть» в декабре показала, что она покуда еще «сильнее» народа. И он стремится показать гр. Витте, что окружить себя «другими именами», именами либеральных радетелей народной свободы, он может теперь за более дешевую цену, чем до декабря. Гр. Витте мог смело поздравить себя с декабрьскими победами: либерализм предлагал себя теперь почти даром, за ту цену, за которую были приобретены уже гг. Трубецкие и союз 17 октября.
Победителей не судят. И г. Милюков готов забыть прошлое гр. Витте, чтобы только опять получить его в партнеры. С этих пор и вплоть до выяснения избирательных успехов к.-д. вся политическая мудрость правительства, по Милюкову, должна заключаться в принципе: не дразнить обывателя. Он тщательно следит за этим обывателем и неукоснительно докладывает своей политической возлюбленной – Витте о всех тревожных признаках: «Средний обыватель проникается чувством недоверия. Обращаем на это внимание кого следует. Ведь так легко успокоить среднего обывателя. И так много от него зависит!» Но ах! «они» не умеют успокаивать его: «они» подделывают выборы, создают «министерскую» партию, преподносят обывателю законы 20 февраля, не желают расстаться с Дурново и Треповым; уверения в скромности обывательских пожеланий плохо на них действуют.
Видимо, гр. Витте не нуждался в поддержке г. Милюкова, раз значение пулеметов было так блестяще подтверждено и применение этого «средства» так блестяще оправдалось на судьбе либерализма. Хочешь не хочешь, приходилось опять осложнять арсенал своих средств воздействия на правительство угрозами: так «делать выборы» приняло форму воздействия на гр. Витте: в нем ведь одном гарантия того, что выборы, то есть право на политическое существование обывателя, действительно будут. Как укреплять конституцию, не обращаясь к массе и ее «эксцессам»? Существует только один способ решения так постановленного вопроса: обращаться к власти. Этот метод укрепления конституции и демонстрирует г. Милюков. Уверения в скромности чередуются с пуганием правительства нескромными. Через день после статьи, посвященной указаниям: «так легко успокоить обывателя», на столе гр. Витте лежит уже статья о «тревожных признаках», о «признаках подъема»…
Выборы были сделаны. 17—22 марта раздается ликующая песнь обывателя. В поистине блестящей статье с гр. Витте снимается ореол помазанника истории. Неблагодарный обыватель, учтя в свою пользу плоды политической работы гр. Витте, построив свой храм на жертвах декабря, в порыве ликования хочет идти дальше один. «Гению истории они больше не нужны». «Сегодня они бессильны бороться против жизни… Завтра… может быть, завтра они сами отойдут в область теней, дурных воспоминаний безвозвратного прошлого…» «Завтра она заговорит… Больше того, она заговорит властно». Как? Неужели вместе с гр. Витте оставлена и старая схема? Г-н Милюков хочет идти дальше один, он собирается говорить с «верхами» властно? Он нашел силы для борьбы? Он отвергает путь «взаимодействия»? Либерализм нашел в себе силу перестать быть рабом власти? Нет, конечно нет. Это мелькнуло лишь перед ним, это он захлебнулся, поднятый на мгновение ввысь на плечах истории. Но это лишь мгновение. Вот он рысцой уже бежит назад, под гору, к ногам гр. Витте с очами, воздетыми кверху. Ибо, опять-таки, где искать упрочения Думы, не обращаясь к массе и ее «эксцессам», как не у власти, и кто же может обеспечить правильный и непрерывный ход переговоров, как не великий маг и чародей, укротитель революций, старая опора российского либерализма, человек, расчистивший арену для кадетских выборов, – граф Витте. Пусть известия о петербургских и московских избирательных победах дали возможность г. Милюкову поставить над ним крест; сам этот «крест» был у г. Милюкова не методом борьбы, а методом переговоров: г. Милюкову нужен «посредник» во что бы то ни стало, и он не знает лучшего, чем гр. Витте. «Да, граф Витте ненадежный посредник, ненадежный на обе стороны, потому что ни одна ему не верит. А есть кто-нибудь в запасе более надежный? Мы таких не знаем… Отставка гр. Витте равносильна потере последнего шанса сговориться», – пишет г. Милюков накануне открытия кадетской Думы 18 апреля[82].
Кадетская Дума и гр. Витте – г. Милюков готовился подать это блюдо с такой помпой, которая бы навсегда обессилила в России революцию. Г-н Милюков брал на себя задачу втянуть в рамки легальной «парламентской» работы революционную массу и ее партии, гр. Витте должен был позаботиться, чтобы «большинству в будущей Думе была дана возможность провести конституционную реформу парламентским путем». При этих условиях перед г. Милюковым раскрывались лучезарные перспективы окончательной ликвидации революции на почве закрепления октябрьской полупобеды. Профессорская формула этого закрепления – «учредительные функции Думы» – опять появляется на сцену, как платформа переговоров. Смысл этой формулы все тот же: на поприще мирной парламентской работы закрепить народную полупобеду; это та же попытка: «не дать революции возможности использовать» полупобеду для подготовки победы полной. Героическое сопротивление декабря удержало политическое положение в том же неустойчивом равновесии, не дав старому порядку уничтожить все завоевания октября. И вновь эта формула отражала и всю глубину надежд известных групп населения сохранить это положение, и всю бездну политической мудрости людей, надеявшихся удержать колеблющееся положение… его точной юридической формулировкой. Думая, что он идет впереди истории, г. Милюков опять оказался в ее хвосте. Он боялся новой неизбежной борьбы и на обломках старых попыток опять закладывал фундамент контрреволюционной постройки ради той же цели: спасти правительство от победоносной революции; спасти своих хозяев, «умеренных и практичных» помещиков и заводчиков, от неизбежных последствий роста сознательности «улицы».
В этой новой главе истории каждому была суждена своя роль: правительство должно было идти по пути отобрания у народа плодов его полупобеды; народные массы не могли ни отказаться от них, ни собрать достаточно сил, чтобы немедленно отразить готовящееся нападение; г. Милюков не мог не играть на руку первому, прилагая во имя защиты «конституции» от революции все силы к тому, чтобы оставить конституцию без охраны. Правительство шло к своей цели тем, что устранило от активной роли того, кому в этом вопросе не доверяло: любимого собеседника г. Милюкова – гр. Витте, и выдвинуло взамен ему навстречу Думе гг. Горемыкина, Столыпина, Стишинского, Гурко и Павлова. Оно подошло к своей цели 9 июля[83]. Народные массы шли к своей цели, облекая в своем сознании властью безвластную Думу, предписывая ей биться до конца за «всю землю и всю волю»; они подытожили свои силы в Свеаборге, Кронштадте и июльской забастовке.
Г-н Милюков шел к своей цели своим обычным путем организации антиреволюционных элементов для борьбы с революцией, путем соглашения с правительством. Сообразно с положением, установленным графом Витте в декабре—январе, старая схема и старые методы борьбы г. Милюкова приняли форму законной «борьбы» кадетской Думы с «худшими элементами бюрократии» за влияние на правительственный центр, иначе – форму прямых переговоров г. Милюкова насчет тех условий, при которых он принял бы на себя обязанности могильщика русской революции. Не вина г. Милюкова, а беда его в том, что хорошо рассчитанный план не только не привел его к этой роли, но и помог другим претендентам на нее более или менее комфортабельно расположиться на этой позиции. Г. Милюкову нельзя отказать в том, что роль эту он подготовлял для себя тщательно и рачительно; русский либерализм сделал все, что было в его силах, чтобы подготовить «могильщику» революции триумфальное шествие, чтоб обезопасить это шествие от всяких неожиданностей – снизу, и если этим путем прошел не г. Милюков, а г. Столыпин, и если против него г. Милюкову пришлось самому (о, ирония!) вызывать те силы, которые он загодя усыплял, то это уже вина той истории, которая для г. Милюкова идет «неисповедимыми путями», которая неизменно ставит г. Милюкова в глупое положение.
История кадетской политики в 1-й Думе еще у всех на памяти, и мы не будем подробно следить за ее развитием. Подготовительные работы, произведенные здесь г. Милюковым, велики. Прежде всего, требовалось сгладить, как можно тщательнее, ту дорогу, которой г. Милюков надеялся прийти к положению официально признанного спасителя монархии: следовало обезопасить себя от конфликтов с договаривавшейся стороной, нужна была новая «чистка» тактики применительно к новому положению, нужно было явное отграничение от всего не «умеренного» и не «практичного». Теперь, когда деятельность кадетов в 1-й Думе грозит при их ближайшем участии перейти чуть ли не в героическую легенду, быть может, полезно напомнить, к чему они шли, эти обыватели, заступившие место героев.
24 марта г. Милюков обещает рассказать, «что есть преувеличенного в страхе правящих сфер перед партией к.-д.». Оказывается, все преувеличено и страхи напрасны. С жаром доказывает г. Милюков, что «русская оппозиция» не собирается «нарушать условия мирной борьбы», а, наоборот, ставит своей задачей введение этой «борьбы» в «легальные рамки». Доказательством этого служит, во-первых, то, что никогда элементы к.-д. партии не стремились ни к какому «ниспровержению», а только к «реформе», и, во-вторых, что эта партия и теперь борется лишь за ту работу, которая «может вестись в терминах «реформы», а не в терминах «ниспровержения», и для которой «существующие законы дают полную возможность». И он старательно подчеркивает, что «практика» учредительных функций Думы ничем и никому грозить не может (выделено нами. – Л. К), что «ничего революционного в работе оппозиции в Думе нет», что «Дума не будет противополагать себя правительству, если правительство не выступит против нее агрессивно». Мы не только не разрушители, мы единственный оплот против «разрушителей», так рекомендует себя г. Милюков правительству накануне созыва Думы. 10 апреля, имея в виду проект основных законов, г. Милюков комментирует сейчас цитированные слова: «Мы взывали к благоразумию правящих сфер и старались найти ту общую почву, на которой острый политический кризис мог бы разрешиться в мирных и легальных формах». Отношение г. Милюкова к апрельскому заграничному займу должно было подтвердить эту характеристику на деле. Этой же цели должна была послужить и новая формулировка его отношений к «левым», к «революции», даже в той незлобивой форме, как она представлена была гг. «беззаглавцами»[84]. «Руки прочь!» – гаркнул г. Милюков налево, когда наивные люди оттуда попытались преподать «руководящей партии» некоторые советы: «Мы не будем руководиться никакими внушениями со стороны». Мы не нуждаемся в вас для ведения переговоров, покуда не израсходован весь запас нашего авторитета для правительства, вынесенный нами из избирательной кампании! Так в статьях, под заглавием «элементы конфликта», г. Милюков формулировал «возможности соглашения».
К открытию Думы игра была налажена, предстояло ее разыграть. В основу игры было положено отделение министерства от «высших сфер»[85]. В этой кабинетной выдумке не было ни грана реализма, но она имела для г. Милюкова большой смысл. Это отделение давало ему возможность иметь какую-либо тактику, кроме революционной, ибо, не отделяя одно от другого, он не мог бы ничего предложить, кроме «бланкистской» роли Думы. Апелляция к высшей власти во имя ее интересов стала, таким образом, естественным путем борьбы с революцией.
Надежды на Витте уплыли для того, чтобы дать место надеждам на монархию, и г. Милюков готов видеть уже в самой отставке гр. Витте стремление верхов избежать войны с Думой. «Понята, наконец, – радуется г. Милюков, – эта нехитрая мысль: если нужно и желательно предупредить конфликт между Думой и министерством, то всего лучше, чтобы они друг с другом не встречались… и сделан естественный вывод из нее, что весь кабинет должен получить отставку»[86]. О, пророк! В смене г. Витте на г. Горемыкина он увидел предупреждение конфликта! Самая вершина власти становится прибежищем надежд либерализма, потерявшего графа Витте.
Лица, уполномоченные для переговоров столь важных, должны пользоваться «полным доверием» и практиковать «всю свободу воли»: всякий контроль, даже со стороны самой партии к.-д., был бы вмешательством[87], которое грозило порвать тонкую паутину г. Милюкова. Основой переговоров, для которых так необходима «вся свобода воли», должен служить отказ даже от «речи о немедленном и формальном переустройстве всего учреждения Думы и Совета по закону 20 февраля», от всякой попытки «изменить принципиальные основы взаимных отношений между законодательной и верховной властью»[88](выделено нами. – Л. К.): партия должна остаться «в рамках учреждений 20 февраля». На этой основе переговоры должны быть осуществлены в процессе нормальной повседневной работы, «выводящей деятельность партии за узкие пределы, которыми хотели бы ограничить ее деятельность в Думе строгие последователи идеи о правильном представительстве». Причем не надо забывать, что в интересах этих переговоров надо, чтобы и эта работа не помешала тому, «чтобы народные представители имели возможность остаться в Думе в течение более или менее продолжительного времени». Формальный отказ от борьбы с законами 20 февраля, отказ от отрицания «органической» работы, наконец, отказ от всякой попытки изменить те «отношения» между верховной властью и «парламентом», которые установила первая после декабрьских побед[89], – это было, конечно, основным условием, – должны были стать первыми ступенями той лестницы, по которой либерализм думал спуститься от избирателя к власти. Это были предварительные условия, создававшие возможность переговоров. Либерализм подписал их авансом. Весь тот авторитет, который либерализм получил в избирательной кампании, был им употреблен для того, чтобы сделать значительнее для «верхов» свою подпись под отказом от народной борьбы за «изменение отношения между законодательной (виттевской Думой) и верховной властью». Отказавшись от этой борьбы, сложив у ног хозяев безвластной Думы свои избирательные трофеи, либерализм без борьбы сдался на милость победителя.
И с упорством маньяка г. Милюков изо дня в день твердил, что от милости «хозяев» ждет он своего признания. 28 апреля, в день открытия Думы, либерализм рукоплещет «конституционному монарху» в Зимнем дворце и сажает на председательское место в Таврическом г. Муромцева, – «этот последний якорь спасения для тех, кто надеется на возможность мирного исхода» (стр. 402—403); 3 мая он устами г. Милюкова зовет «сильную власть», которая бы «использовала» «доверие к правительству» и на которую могло бы «опереться» парламентское большинство. Он обещает отвести «все живые силы народа» на мельницу переговоров, если только сверху дадут ему возможность работать (стр. 406); 4-го он зовет к «законодательной» работе, отвергая работу «подземных сил», чтобы 5-го отречься от желания создать из Думы «носителя чрезвычайной власти», порожденной «чрезвычайными обстоятельствами». 6-го он раскрывает свои карты на обе стороны, заявляя, что «политика», рекомендуемая адресом Думы, есть, безусловно, политика «поддержания власти», и поясняя, что «для успеха этой работы (поддержания власти) опаснее всего было бы, если бы внепарламентская поддержка приняла форму внепарламентского давления». В его игре стране отведена только одна роль – «поддержать думский адрес – думскую политику поддержания власти – многочисленными выражениями солидарности с ним» (стр. 408 – 409). 10 мая он ставит и благополучно решает коренной для его политической судьбы вопрос о том, «можно ли остановить революцию и при каких условиях может она остановиться в своем логическом развитии» (стр. 350), и длинно и обстоятельно объясняет «монарху», что «неустойчивость положения конституционной партии неизбежно повлечет за собой дальнейшее ее, т. е. революции, развитие». Эта партия должна в «монархе» получить твердую точку опоры, чтобы с успехом применить свои методы лечения «разбушевавшихся стихий», чтобы помешать сделать из Думы «агитационную трибуну революции», чтобы сам либерализм не стал жертвой своего исторического положения между двумя крайностями». И он мечет громы против «безответственных сторонников короны… за то роковое непонимание, за то непонятное ослепление, за ту узость и ограниченность, с которыми они пропускают последний благоприятный момент, чтобы избежать новых катастроф»…
Так пытается г. Милюков связать судьбы своей партии с судьбой «короны». 17-го он предупреждает ее, что если она хочет держать «вопросы открытыми вправо, то ведь открывается новая возможность решений влево». И тут же под дамокловым мечом этой последней возможности формулирует свои средства «остановить революцию» и спасти от нее «корону» и себя: «Недоверие страны, высказанное ее организованным представительством, должно послужить регулятором доверия монарха» (стр. 483); «цель может быть достигнута лишь решительным шагом короны: ее обращением к представителям парламентского большинства» (стр. 446). Цель? Какая это цель? Г-н Милюков еще раз формулирует ее: «Мы уже перешли к формам симуляции борьбы, и все наши усилия должны состоять в том, чтобы удержаться на этой почве…» (стр. 483) народного обмана и торговли народной свободой.
Так выросла идея кадетского министерства, как средства симулировать народную борьбу со старым порядком, как средство спасти монархию и монархическую конституцию от «катастроф».
Но и для того, чтобы реализовать это слабительное революции, либерализм не знает других средств, кроме представления свидетельства о своей благонадежности.
Не получив еще в свои руки даже намека на то, что ему будет предоставлена возможность борьбы с революцией из министерского кабинета, только конкурируя с гг. Горемыкиным и Столыпиным за право войти туда, он уже охраняет нынешних хозяев его от призраков действительной борьбы. Он старается удержать от этой борьбы Думу: «Оставаясь строго в пределах предоставленных ей прав, Дума бесспорно принудит министерство уйти в отставку»; «мы должны показывать (выделено нами. – Л. К.) министерству, что вместе с ним работать не можем» (статья 23 мая). Даже пройти к власти г. Милюков пытается ползком. Он не умеет доказывать, ибо доказывать можно лишь апеллируя к массовой борьбе, и потому ограничивается п о-к а з ы в а н и е м. Верит ли г. Милюков, что эта ползучая тактика может увенчаться успехом, что в данном случае можно обойтись без «доказательств»? Если и не верит, то должен верить или показывать вид, что верит. Ибо неверие в благодатную силу «показываний» и «прав Думы» фатально отдавало решение вопроса «улице», а «вопрос должен быть решен здесь, в зале Таврического дворца».
Через день, 25 мая, идя своим путем к «власти», г. Милюков пишет: «Мы не хотим ни «поднимать ада» (т. е. народ, низы), ни помогать… совершать те подготовительные меры, которые, по их мнению[90], могут им пригодиться для достижения этой цели». И если какое-либо из данных народу на выборах обещаний стоит в противоречии с этой тактикой, то долой его: долой всеобщее голосование для земельных комитетов, «ибо составить их путем всеобщего голосования значило бы готовить их не для мирного решения на местах земельного вопроса, а для чего-то совершенно другого» (стр. 459); долой и точное представительство в них крестьянских и помещичьих интересов, ибо крестьянские интересы должны пасть ниц перед государственными расчетами г. Милюкова, ткущего «ткань конституционного правосознания». «Эту ткань хотим мы укреплять, а не возвращаться к силе «Ахерона», низов, – и Милюков ткет… 27-го он гордо заявляет, что настоящее и будущее принадлежит ему и его тканью: в будущем он не видит борьбы, кроме «симулированной»: «великая воспитательная роль Думы» заключается в том, что она дает перевес «реалистическим» взглядам над «утопическими», переговорами с властью – над борьбой с ней, «эволюции – над революцией». О, великий филистер России! Величайший из ее филистеров! Пройдет еще месяц, «ткань» будет порвана, и он побежит искать у русского народа остатков революционной энергии; этот растлитель будет просить у него силы девственного порыва…
Но покуда он пытается делать свое дело растления и вплетает в свою ткань переговоров все новые элементы: губернаторская агитация против Думы и позиция меньшевиков-социал-демократов, «понимание» которых, по Милюкову, «совершенно одинаково с пониманием либеральных партий», признаки начинающейся жакерии и визит английской эскадры – все в ловких его руках превращается в аргумент за неизбежность для «монархии» искать спасения от революции в лояльном либерале, ею обеспокоенном.
«Они (министры) ведут дело к жакерии и революции», все чаще раздается предостерегающий по адресу «короны» крик г. Милюкова. А мы… «мы знаем, где лежит главное течение жизни», «известный нам «секрет» этого течения может выручить страну автоматически (выделено нами. – Л. К.) из безвыходного положения». Но кроме «нас» в этот «секрет» верит людей «меньше», чем мне хотелось бы» (стр. 364), и затягивание переговоров, отсутствие хотя бы минимальных признаков уступок грозит сорвать нас с нашего якоря. 8 июля в двух статьях Милюков берет самую высокую ноту. Налицо, «к сожалению, новый прилив – вполне осязательный и очевидный факт». «Он подлежит учету», он должен быть использован. Из этого прилива или «старинная народная лояльность вынесет идею царя, связанную с идеей народного представительства», или «вода прилива скоро смешается с кровью и снесет и самую мельницу (Думу), и ораторов» (крайние партии), и «сердцевину старого народного понимания» (идею монархии). Скорей же, скорей, вы теряете последние шансы. «Поддержка «законной» власти представляется прямо необходимой…». «Надо направить волну в русло», чтобы «избежать опустошительного наводнения». Если не принять предохранительных мер и дать ей разлиться, «какая бы группа ни оказалась на ее гребне, хотя бы это была сама Госуд. Дума, роль ее фатально (выделено нами. – Л. К.) будет «бланкистской»; история пойдет «бланкистским» путем «восстания, захвата власти». Пусть же «корона» торопится спасать страну от этого пути: Дума уж «дошла до крайних пределов своих прав» и не способна одна на сопротивление. Пусть «корона» торопится выбирать между союзом с Горемыкиным, губящим своей политикой идею монархии, не умеющим держать «поток» , и кадетским министерством, знающим секрет, как задержать разлив новой революционной волны и потушить революционную борьбу народа за власть.
На этот исторический вопль либерала, кинувшегося в объятия «старинной народной лояльности» в паническом ужасе перед «тревожными признаками» роста революции, было отвечено сверху: «Подождите, мы подумаем»[91].
С этих пор и до последних дней Думы – до последних страниц его книги – у г. Милюкова мы уже не услышим ничего насчет подъема, не будет уже больше угроз и пугания: г. Милюков терпеливо ждет результатов от обдумывающих «верхов», неукоснительно исполняя порученное ему дело: доказать, что кадетское министерство действительно могло бы справиться с революцией, а покуда ограждать министерство существующее от «рискованных шагов Думы и народа».
Покуда г. Столыпин работал над созданием реальных опор своей власти, русский либерализм готовился к думскому министерству и жил в тумане этой сладкой мечты. Покуда наверху «думают», он продолжает рекомендовать себя: 22 июня он настаивает на необходимости дать денег министерству, 24-го он обещает, что «Дума будет орудием умиротворения страны, или ее не будет вовсе; но орудием для водворения хаоса она не будет»; иначе – мы отдадим Думу в руки правительства, но в руки революции не отдадим ни в каком случае; 25-го он предостерегает трудовиков от организованного закрепления связи Думы с населением и от лица главенствующей партии отказывается от подобной связи с населением. И параллельно этому он пишет программу будущего министерства. 18-го он занят счастливо разрешаемым им вопросом о «прочности» кадетского министерства в Думе, о большинстве, которое бы здесь его поддерживало.
За 10 дней до появления «фатальной» фигуры г. Столыпина в роли спасителя монархии и укротителя революции, в роли, на которую претендовал и надеялся г. Милюков, шансы последнего, по его собственному расчету, стоят очень высоко, и он дает подробное объяснение по этому поводу.
«Кадетское министерство – это «способ не продолжить революцию, а прекратить ее». Но достигнет ли этот способ царизмом в целях удушения революции трудовых масс было действительной целью руководителей русского либерализма. О переговорах, предшествовавших роспуску 1-й Гос. Думы, Милюков теперь сообщает следующее: «Было два центра переговоров о кабинете думского большинства (т. е. кадетском кабинете министров при Николае). Первый был при дворе, второй – в министерстве. Только первая инициатива, принадлежавшая Трепову, была серьезна. Прямое обращение ко мне Трепова и было началом переговоров. Наше свидание… было секретное, и некоторое время (пять лет!) тайна его сохранялась». Надежда на то, что Трепов возьмет Милюкова в министры, и определила всю дальнейшую тактику кадетов вплоть до разгона кадетской Думы. (Примеч. к наст, изд.) цели? За это Милюкову ручается… слабость русской революции: «она не так сильна, чтобы благонадежные защитники политической свободы должны были сложить руки… (выделено нами. – Л. К.). «Черные» и «красные» должны смолкнуть перед средним течением, которое пробивает себе все более широкое русло». «Задача наша – разоружить революцию, заинтересовав ее в сохранении нового порядка». С этим планом он и обращается «к тем, кто желает, чтобы кадеты попробовали разоружить революцию», в данном случае – к генералу Трепову.
29-го у него есть точные сведения о том, что на министерских скамьях «общий лозунг теперь – не мешать работе Думы»: дело с кадетским министерством, видимо, на мази, и Милюков 30 июня предлагает свои услуги для того, чтобы остановить «нарастание боевого настроения»[92]. 5 июля он – уже почти хозяин положения, почти премьер-министр – обращается через Плеханова к меньшевикам-демократам с предложением «поддерживать кадетское министерство»: он еще в беседе с Треповым делал попытки втянуть меньшевиков в круговорот своих с ним переговоров, как аргумент, как пример, как характерное указание, как первый опыт приучения и приручения крайних; теперь он диктует им уже и вывод: «приходится идти в хвосте буржуазной политики».
О, ирония судьбы! Г-н Столыпин прервал нашего профессора как раз в тот момент, когда последний хотел пожать все плоды слабости революции. «Это я могу сделать сама», – сказала корона. «Раб сделал свое дело и может идти». 9 июля царским указом Дума была распущена; господа кадеты, метившие в министры, разосланы по домам; вождь откровенной контрреволюции, Столыпин, назначен председателем совета министров.
9 июля либерализм пожинал плоды своей собственной работы. Он оказался пустой марионеткой в руках того, кто заставил своего конкурента расчистить себе дорогу и потом с презрением от него отвернулся. Г-н Милюков работал во имя реакции; он не должен был удивляться, когда она пришла в своем чистом виде. Свои «либеральные» надежды он построил на слабости революции и пытался ослаблять ее еще больше во имя этих надежд. И реакция не только не мешала ему питать этих надежд: она сознательно и умно поддерживала эти надежды либерализма, чтобы заставить его работать на себя. И именно тогда, когда в руках либерализма оказалась думская позиция, когда либерализм мог казаться правительству опаснее, чем когда-либо, оно пустило в ход этот прием приручения и приманивания. Оно знало, видимо, качества либерализма русского обывателя. Несколько ласковых похлопываний оказалось достаточно, чтобы сделать из него послушное орудие, которое в каждую минуту можно было пустить против революции. Правой рукой г. Столыпин строил свои крепости, левой заводил послушный либеральный органчик, так хорошо прикрывавший грохот замышлявшегося переворота нежными напевами о кадетском министерстве и великих возможностях «легальной оппозиции в пределах предоставленных прав». В течение месяца реакция грубо «водила за нос» либерализм, а он верой и правдой служил ей, прикрывая ее, обманывая народ, каждую минуту становясь между властью и народной борьбой с ней. Во имя принципа мирной контрреволюции он пытался развращать народную борьбу и всюду, где мог, сеял семена холопства, расчищая дорогу реакции в чистом виде. Поймав либерализм надеждой на сотрудничество, реакция в течение месяца, с 8 июня до роспуска Думы, имела в нем верного слугу – не за страх, а за совесть и, обобрав его, бросила на посмешище истории, пройдя на его плечах к своей цели. Так, идя к своей задаче – «обезоружить революцию», либерализм вооружал контрреволюцию.
И когда г. Милюков попробовал подменить карты и в Выборге пытался переменить амплуа лакея власти на положение хозяина революции, она не пошла к нему на службу[93]. Это было недурно задумано: идти к власти ползком и быть принесенным к ней на плечах нового «мирного народного» движения. Это было бы мастерским ударом: столкнуть счастливого соперника и предстать перед монархией в роли ее спасителя.
Но история погнала его назад. Он вернулся из Выборга, чтобы свое право на политическое существование получить из рук Столыпина, как раньше получал его из рук князя Святополка и графа Витте.
Картина истории русского либерализма за 1904—1906 гг., данная его лидером, достаточно выразительна, чтобы не нуждаться в пространных комментариях. Г-н Милюков действительно вправе был ожидать, так делает он в предисловии, что «ни читатель-друг, ни читатель-противник не откажут признать, что в основе (его) суждений лежит некоторая руководящая идея и что эта идея является для политических объяснений путеводной нитью». Да, в «основе» русского либерализма «лежит некоторая руководящая идея», в этом нельзя ему отказать. Прослеживая судьбы либерализма в революции, мы могли убедиться, что русский либерализм, как он дан нам революционспособности либералов к решительной борьбе с контрреволюцией. Сами кадеты тоже иногда были не прочь похвастать этим своим «революционным» шагом. Но вот что рассказывает о выборгском манифесте автор его, г. Милюков, в своей упомянутой выше брошюре 1921 г.
«Выборгский манифест был минимумом того, что можно было сделать, чтобы дать выход общему настроению. Для членов партии народной свободы это была попытка предотвратить вооруженное столкновение на улицах Петрограда… и дать общему негодованию форму выражения, которая не противоречила конституционализму… Конституционные элементы тотчас после Выборга… отвергли революционные выступления, как и последовавшие затем восстания в Кронштадте, Свеаборге и т. д. Самое приглашение народу – не платить податей и не давать солдат – имело условное значение, – в случае, если не будут назначены выборы в новую Гос. Думу… Таким образом, в сущности, выборгское воззвание осталось политической манифестацией и мерой на крайний случай, – который не наступил, ибо выборы во вторую Думу были назначены. Что касается к.-д., то они и формально отменили меры выборгского воззвания после летнего совещания… Вот почему, вместо демонстраций в воинских присутствиях, члены партии и начали готовить выборы во вторую Гос. Думу».
Так и этот, якобы «революционный», жест гг. кадетов оказался обычным обманом народа. (Примеч. к наст, изд.) ной эпохой, есть создание политического доктринерства прежде всего. Трудно было бы найти политическое течение более узкое, проявлявшее большую неспособность выйти из пределов своих схем, чем русский либерализм. Только упорная верность своим схемам, только сознательное отворачивание от всех уроков жизни, ежеминутно опрокидывавшей все построения либерализма, и спасает его от окончательной прострации.
Русский либерализм может двигаться лишь в пределах строго очерченных, ходить лишь по одной дороге. Зная лишь одну дорогу, органически неспособный выйти из пределов одного метода, либерализм должен был стать рабом своей «дороги», верным данником своего «метода»: доктрина и схема владеют им. Пусть доктрина эта – самая узенькая, а схема – самая коротенькая, от глаз наблюдателя не скроется, что своему божку либерализм идолопоклонствует со всем усердием и всем отчаянием дикаря, захваченного грозой. Партия русского либерализма – наиболее фетишистская партия, неукоснительно разбивающая себе лоб во славу своей догмы. Ее фетиш – предотвращение и «обезоружение» революции.
Мы не будем вдаваться в анализ тех социальных условий, которые заставили русскую крупную и среднюю буржуазию и «солидную» интеллигенцию отвернуться от российской буржуазной революции. Это уже достаточно выяснено. Говоря кратко, причины этого лежат в том, что революционное решение великого спора между старой и новой Россией открывает, заведомо для завтрашних ее хозяев, такие возможности для общественных «низов», которые отнюдь не гарантируют безмятежного существования «верхов». Предвестником и главнейшим условием таких, отнюдь не вдохновляющих нашу буржуазию на революционную борьбу, перспектив является то обстоятельство, что всякий шаг на пути революционного решения проблемы сегодняшнего дня передаст главную роль в руки «могильщика буржуазного строя» – пролетариата. Наш либерализм твердо знает, как хорошо воспитывает массы революция, и, боясь политического воспитания масс, не может не видеть уже теперь, даже в революции буржуазной своего опаснейшего врага.
«Обезоружить революцию» – это крылатое словечко г. Милюкова – и значит лишить «революцию» ее великих воспитывающих элементов, значит подменить революцию буржуазными реформами. Это – та великая задача либерализма, в которой он видит свое право на существование и во имя которой он требует себе признания со стороны нынешних владык России. В этом разгадка всей позиции либерализма, в этом его трагедия, его жизнь, его надежды, его доктрина и его гибель.
Какими бы то ни было средствами и во что бы то ни стало избежать революционных путей, во-первых, не допустить раскрытия всех возможностей буржуазной революции, во-вторых, – такова «руководящая идея» либерализма в революции. Либерализм не интересуется вопросом, возможно ли это, есть ли почва в современной России для подмены народной революции буржуазными реформами; он не останавливается на вопросе о том, где те социальные элементы, на которые он мог бы опереться, идя к своей цели. Для решения своей задачи он берет все, что подвертывается под руку: кн. Святополка и его «доверие», манифест 18 февраля и его «обещание», «увещание» 6 июня и канцелярию 6 августа, 17 октября и витте-дубасовские «одоления»… вплоть до апелляции к интересам монархии. На этих плечах хочет он пройти к «охранению страны от революции», и если почвы для его задачи нет, если Святополк, Булыгин, Витте и Столыпин не только не ведут его к его цели, а на его плечах идут к своей, то он гипнотизирует себя, ибо не может перестать служить своему фетишу.
Он должен верить, что «средний путь» существует, ибо только этим путем может он ходить, – и он верит, несмотря ни на что. Поэтому он так упорно возвращается к своей доктрине всякий раз, когда она повергнута в прах. Вне доктрины нет возможности путем сверху идущих бюрократических реформ избежать и задержать революционное воспитание и политическую самодеятельность демократии – нет русского либерализма. В этом вся его политическая мудрость, весь его хваленый «реализм», учащий, как жертвовать «либеральными» принципами, программой, своими, наконец, общими задачами – задаче «обезоружения революции» во что бы то ни стало. В этом кроются и его методы участия в исторической жизни страны.
Либерализм видит и знает лишь одну «законную» власть, способную делать его дело. У него самого, вне совместной работы с существующей властью, нет никаких средств воплотить свою «идею» в жизнь. Против процесса политического воспитания революционирования низов он не может выставить ничего, кроме предупреждающей работы законодательства сверху.
В борьбе против неизбежного исторического процесса он имеет одного союзника: уже существующий и борющийся за свое существование аппарат власти; он лелеет одну надежду на то, что «правильно понятые» интересы этого аппарата должны дать, наконец, почву для «искренней» коалиции существующей власти и буржуазии против демократии. Существующая власть должна явиться опорным базисом антидемократического и антиреволюционного либерализма, раз он отвергает самый принцип революционной борьбы.
Борясь с революционной демократией, либерализм тем самым борется против вырывания власти из рук агентов старого порядка. И если он хочет реформировать эту власть на свой лад, чтобы приспособить ее к задаче могильщика революции, то естественно, это может быть лишь результатом прямого соглашения. По учению русского либерализма, власть, если и не от бога, то от благоволения высших сфер, и только ими хочет он быть к ней призван. Тут перед нами заколдованный круг либеральной тактики: только законодательными манипуляциями можно предотвратить революцию и ликвидировать ее, только существующая власть может это сделать, только поддержка ее на этом пути может привести либерализм к его цели, и только из рук существующей власти может либерализм получить свои орудия борьбы с революцией. Поэтому-то поддержка потуг приспособляющегося старого строя против нового – единственная дорога либерализма. Отрезав себя от задачи демократии – создать новую власть, власть «народа», творимую только в революционной борьбе, либерализм нашел свою – в поддержке старой. Принцип сохранения старой власти стал принципом политического поведения либерализма, когда он должен был в области тактики сделать вывод из своей доктрины. Добиваться замены народной революции буржуазными реформами оказалось невозможным, не опираясь на старую, феодальную, отрицающую и реформы, и революцию власть. Это та дорога, которой прошел либерализм, идя от «доверия» Святополка через «обещание» Булыгина к «разрешению» Витте, и «чуть-чуть» не к министерству в эпоху Думы, чтобы встретить на своем пути фигуру г. Столыпина. Этот последний попытался перевернуть формулу либерализма: то что хотите и можете сделать вы, опираясь на нас, я попытаюсь сделать сам, опираясь на вас. По-нашему это звучит ничуть не хуже или, если хотите, не лучше, чем звучало в устах г. Милюкова.
Чтобы получить свою собственную формулу отраженной из уст г. Столыпина, либерализм пытался привести в подданство этой формуле все, что революция обнаружила контрреволюционного. Его «путеводная нить» вела его от надежд на министров через надежды на министерство (графа Витте) к надеждам на центр «старинной народной лояльности», на царя, и от «земщины» через «солидную» интеллигенцию к растерявшемуся и испугавшемуся революции обывателю.
Контрреволюционные задачи, контрреволюционная тактика и контрреволюционная аудитория – таковы элементы, создавшие русский либерализм. Переговоры с существующей властью – таковы его методы действия. В этом своем виде он целиком пошел на потребу той контрреволюции, которая теперь в лице уж не прикрашенного октябризма может больше взять у старой власти, потому что хочет и обещает ей больше дать.
Кадетизм хотел дать старой власти организацию «мирной» и «либеральной» контрреволюции. Эта работа потерпела крушение, когда у власти оказалось достаточно сил, чтобы организовать контрреволюцию воинствующую.
Проторговавшийся либерализм остался не у дел, когда у реакции накопилось достаточно сил, чтобы позвать к себе своего прирожденного сотрудника – октябризм. Теперь они попробуют подменить революцию реформами.
Но либерализм верен своим схемам. Он готовится снова сыграть на контрреволюцию… И его ждет новый удар по вновь расставленным им шахматам[94].
От либералов естественен переход к меньшевикам.
В печатаемых ниже критических очерках характеристика меньшевиков в революции 1905 г. и предшествующую эпоху дается на основании меньшевистской же оценки первой русской революции. Эту оценку меньшевики дали в коллективном пятитомном сборнике, начавшем выходить в 1909 г. – в самый разгар столыпинской контрреволюции – под названием «Общественное движение в России в начале XX века», под редакцией наиболее ответственных представителей меньшевизма Л. Мартова, А. Потресова и П. Маслова. Сборник этот предоставлял попытку рассмотреть и осветить с меньшевистской точки зрения не только борьбу классов в 1905 —1906 гг., но и весь процесс общественного развития и политической борьбы за период конца XIX и начала XX века и превратился, таким образом, в своего рода меньшевистскую энциклопедию, в сводку меньшевистских воззрений по всем вопросам русской революции и борьбы русского пролетариата. Эта многотомная сводка целиком подтвердила роль меньшевиков уже в первой революции как проводников буржуазного влияния на пролетариат, искусно прикрывающих свое служение буржуазии марксистской фразеологией. Подводя итоги 25-летнему развитию русского рабочего движения и марксизма в России, меньшевизм в этом сборнике пытался систематически ликвидировать революционную идеологию пролетарского движения, его революционную тактику, его революционные традиции, традиции 1905 г. с его всеобщими политическими стачками, первыми Советами Рабочих Депутатов, вооруженной борьбой и присоединением крестьянства к пролетариату в борьбе и против самодержавия, и против кадетов, и, наконец, пролетарскую партию.
Большевики в эти темные дни перевала от первой ко второй революции видели свою задачу как раз в сохранении и развитии этой идеологии, этих традиций и этой партии против сплошной волны интеллигентского ренегатства и ликвидаторства, дополнявших контрреволюционную работу победившего союза царя, помещика и капиталиста. Эта задача подготовки новой революции требовала от большевиков систематического и беспощадного разоблачения не только кадетов, но и так называемых «социалистов» – меньшевиков и социалистов-революционеров, – поскольку последние теоретически и практически подготовляли уже тогда то предательство, которое полностью развернулось только через 10 лет – в 1917-м и последующие годы.
Как убедится читатель, уже тогда – в 1908 —1910 гг. – главные удары большевистской критики были направлены на разоблачение мелкобуржуазной природы этих так называемых «социалистов», на их рабское следование за кадетами, на их идейный блок (в 1917 г. этот блок получил название коалиции) с кадетами, на их готовность ради этого блока, соглашения, коалиции с буржуазией предать интересы пролетарской и крестьянской революции, наконец, на их измену тем чертам революции 1905 г., которые делали эту революцию подлинным движением рабочих и крестьян и против царского самодержавия и против буржуазного либерализма, и тем самым делали октябрь 1905 г. прологом октября 1917 г.
Конечно, тогда нельзя было еще предвидеть, как далеко пойдут гг. Мартовы, Даны, Потресовы, Черновы, Авксентьевы и Савинковы, как следование за кадетами приведет их к поддержке империалистской войны, к коалиции с генеральско-казачьей контрреволюцией, сделает орудиями мирового капитала и заставит добровольно играть роль наводчиков у дула тех орудий, из которых буржуазия расстреливала социалистическую революцию. Во всяком случае, из истории революции нельзя будет выкинуть тот факт, что за 10 лет до Октябрьской революции большевики вскрыли контрреволюционную роль меньшевиков и эсеров и разоблачили союз Мартовых и Черновых с буржуазией против рабочих и крестьян.