Потея в своем иске, Тод сидел на развилке ветвей пальчикового дерева. Он поджал колени и опустил на них голову, обхватил руками голени и слегка покачивался взад-вперед. Он знал, что какое-то время будет здесь в безопасности — мясистые пальцы дерева обхватили его со всех сторон своими гибкими отростками. Интересно, подумал Тод, что со мной будет после смерти? Возможно, скоро он об этом узнает.

Имена, которые он выбрал для своих детей, казались ему — да и всем остальным — прекрасными: Соль, Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер… Одиннадцать имен. Он мог бы придумать и двенадцатое, если бы потребовалось.

Но к чему все это?

Тод позволил себе погрузиться во тьму, где не было ничего живого, не было вообще ничего. Может, так и будет, когда он станет мертвым!

Тишина, подумал он. Где никто не смеется.

Что-то бледное скользнуло по дну джунглей ниже него. Тод подумал было об Эйприл, но тут же выкинул из головы эту мысль. Эйприл сейчас спала, утомленная родами. Наверное, это был Блинкен или, может быть, Рея — они очень похожи.

Но это было неважно.

Тод закрыл глаза и перестал покачиваться. Раз он никого не видит, значит, и его не может увидеть никто. Так было лучше всего. Прошло какое-то время и, когда, внезапно, ему на плечо легла чья-то рука, Тод чуть было не упал с дерева.

— Черт побери, Блинкен…

— Это я, Рея.

Девочка, как и все дети Альмы, была слишком крупной для своего возраста, и буквально светилась здоровьем. Сколько же ей лет? Шесть, семь… девять земных лет прошло с тех пор, как они оказались здесь.

— Пойди лучше поищи грибов, — проворчал Тод. — Оставь меня в покое.

— Вернись, — попросила девочка.

Тод промолчал. Рея опустилась на колени на ветке возле него, упершись спиной в ствол. Нагнув голову, она прижалась к нему щекой.

— Тод.

В душе у него жгло, как огнем. Он оскалился и взмахнул кулаком. Девочка беззвучно согнулась и упала с дерева. Тод пошарил глазами в поисках ее тела, но сначала не видел ничего сквозь туман ярости, застилавший ему глаза. Затем, когда зрение пришло в норму, он застонал, бросил вниз дубинку и спрыгнул сам. Подхватив с земли дубинку, он стал бить ею по пальцам дерева, потянувшимся за ним. Затем подхватил ребенка, выбежал на открытое место и, рухнув на колени, бережно положил ее на траву.

— Рей, прости, прости… я был… это был не я… Рея! Не умирай!

Рея шевельнулась и из горла у нее вырвался невнятный звук. Потом веки ее задрожали, открылись полные боли глаза.

— Рея!

— Все в порядке, — прошептала она. — Мне не следовало беспокоить тебя. Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Нет, — сказал Тод. — Нет.

Он погладил ее по плечу. Почему бы не прогнать ее! спросила одна его половинка, а другая, испуганная и сбитая с толку, прокричала: Нет! Нет\ В голове у Тода бушевала срочная, полу истеричная потребность все объяснить. Но почему ты должен распинаться перед этим ребенком? Скажи ей, что ты сожалеешь, успокой ее, но не жди, что она поймет тебя. Но вслух Тод сказал:

— Я не могу вернуться. И не нужно больше никому ходить за мной. Понятно?

Рея молчала, словно ожидая продолжения. Ужасно и замечательно, что кто-то, кому ты только что сделал больно, терпит и ждет, пока ты пытаешься найти способ все объяснить. Даже если объяснить ты хочешь больше себе самому…

— И что будет, если я вернусь? Они… они никогда… они станут смеяться надо мной. Они все будут смеяться. Они и теперь смеются. — Тод почувствовал, что снова сердится на себя за то, что все выболтал. — Эйприл! Проклятая Эйприл! Она сделала из меня евнуха!

— Потому что у нее родился только один ребенок?

— Да! Как у дикарей!

— Это красивый ребенок. Мальчик.

— У мужчины, у настоящего мужчины, должно родиться шесть-семь детей!

Рея серьезно взглянула ему в глаза.

— Но это же глупо.

— Что происходит с нами на этой безумной планете? — яростно выкрикнул Тод. — Мы деградируем? И что будет потом? Дети станут выводиться из яиц, как у амфибий?

— Возвращайся, Тод, — просто сказала Рея.

— Я не могу, — прошептал он. — Они станут думать, что я… что я не способен… — Он беспомощно подал плечами. — Они станут смеяться.

— Может быть, но они будут смеяться вместе с тобой. Вместе, а не над тобой, Тод.

— Эйприл больше не будет любить меня, — наконец, вымолвил Тод. — Она никогда не полюбит такого слабака.

Рея немного подумала, глядя на него ясным, пристальным взглядом.

— Но она любит тебя.

Внезапно, Тод опять рассердился. Возможно, из чистого упрямства.

— Я могу прожить и один! — рявкнул он.

Рея улыбнулась и обвила рукой его шею.

— Тебя все любят, — сказала она. — Об этом ты можешь не волноваться. Я люблю тебя. И Эйприл любит тебя. И, может быть, я люблю тебя еще больше, чем она. Она любит все, что есть в тебе, Тод. А я люблю все, чем ты когда-либо был, и все, чем когда-либо будешь.

Тод закрыл глаза, слушая музыку ее слов. Когда-то, давным-давно, он обидел ту, которая пришла его успокоить, и она позволила ему выплакаться, и сказала… не точно те же слова, но смысл был тот же.

— Рея. — Тод пристально посмотрел на нее. — Ты уже говорила мне это раньше.

Озадаченная морщинка появилась между ее бровями, и Рея потерла ее тонкими пальчиками.

— Я?

— Да, — ответил Тод, — но это было задолго до твоего рождения.

Он поднялся, взял ее за руку, и они вернулись домой. Тод так и не узнал, смеялись ли над ним, потому что не мог думать ни о чем, кроме Эйприл. Он прошел прямо к ней, нежно поцеловал и с восхищением поглядел на сына, которого назвал Сол, родившегося с волосами и двумя крошечными зубками, а над глазами у него были тяжелые надбровные дуги…

— У него фантастическая емкость хранилища, — сказал Тигви, притронувшись к вершине алого гриба. — Споры буквально микроскопические. И он не торопится их разбрасывать. Он копит их, их в нем уже миллионы…

— Пожалуйста, начни все сначала, — попросила Эйприл, стоя в ребенком на руках, который рос буквально не по дням, а по часам. — Только медленно. Раньше я немножко разбиралась в биологии, по крайней мере, мне так казалось. Но это…

На лице Тигви появилось нечто вроде улыбки. И это было приятно. Уже пять лет на его старческом лице не было никакого выражения.

— Тогда я начну с самого начала, и постараюсь говорить как можно проще. Первым делом, мы называем эту штуку грибом, но это вовсе не гриб. Я вообще не думаю, что это растение, хотя и животным назвать его тоже нельзя.

— Кажется, мне так никто и не объяснил, какая разница между растениями и животными, — перебил его Тод.

— Э-э… Ладно. Самое простое, хотя и не научно точное различие состоит в том, что растения сами производит себе пищу, а животные питаются другими существами. Эта же штука делает и то, и другое. У нее есть корни, но… — Он приподнял кайму на краешке гриба, — …она может передвигаться. Плохо, не очень быстро, но все-таки может перемещаться, если захочет.

— Тод, — улыбнулась Эйприл, — основы биологии я преподам тебе в другой раз. Продолжай, Тигви.

— Хорошо. Я уже объяснял, что эта штука производит споры четырех видов. Из одного вида вырастают такие же грибы. А вот из трех других…

Тод посмотрел на поле, возделанное Тигви.

— Это что… все выросло из спор гриба?

— Не смущайся, — то ли кашлянул, то ли хихикнул Тигви. — Сначала я сам не поверил. Вот насекомоядное растение, полное жидкости. Вот нечто похожее на кактус. А это… Оно практически растет под землей, как трюфель, хотя у него есть реснички. Только не подумай, что их земли торчат конские волосы.

— Но они же все стерильны, — припомнил Тод.

— Вовсе нет, — покачал головой Тигви, — Для этого я и позвал вас сюда, чтобы все показать. Они дадут плоды, если будут оплодотворены.

— Оплодотворены? Но как?

— Ты помнишь, — спросил Тигви вместо ответа у Эйприл, — как далеко в прошлое мы проследили цепочку предков голубовато-зеленого цветка?

— Конечно. И мы проследили цепочку от членистоногих к простому кольчатому червю. Насекомые же, как оказалось, ведут происхождение от другого червя с твердыми щитками.

— От гусеницы, — уточнил Тод.

— Почти, с дотошностью ученого поправила его Эйприл. — А самую примитивную рептилию, какую мы только сумели найти, трудно разглядеть без увеличительного стекла. Напоминает она земных gymnoderm.

— И где мы нашли ее?

— Вокруг, в воде! И в жидкости насекомоядных растений!

— Если вы не дадите мне вставить слово, — сказал Тигви, с удовольствием послушав их перепалку, — то можете и сами обнаружить все, что узнал я. Но тогда вам предстоит большая работа. Взрослые особи gymnoderm живут внутри насекомоядного растения. Там для них много пищи, а они, как настоящие амфибии, нуждаются во влаге. Вот они-то и оплодотворяют насекомоядное. Под поверхностью жидкости возникают зародыши, которые постепенно отпочковываются. Зародыши эти подвижны. Они превращаются в wrigglers, миниатюрных головастиков, из которых потом вырастают ящерицы. Ящерицы вылезают из растений и ведут обычный для себя образ жизни.

— И они все мужского пола? — спросил Тод.

— Нет, — ответил Тигви, — но это я еще не до конца изучил. Очевидно, мужские особи оплодотворяют особи женские, те откладывают яйца, из которых потом вылупляются ящерицы и, в свою очередь, оплодотворяют растения. Вы как хотите, но, похоже, растения — прародители всех здешних рептилий, от них тянутся очень четкие эволюционные цепочки ко всем разновидностям.

— А как насчет трюфелей с конскими волосами? — спросил Карл.

— Это куколки, — ответил Тигви и, увидев недоверчивое выражение лица Эйприл, добавил: — В самом деле — куколки. Примерно через девять недель из них выводится то, что вы назвали гусеницами.

— Которые затем превращаются во всех здешних насекомых, — пробормотала Эйприл, удивленно качая головой. — И тогда, я думаю, растения, напоминающие кактусы, откладывают яйца нематод, кольчатых червей, которые потом превращаются в членистоногих?

Тигви кивнул.

— Можете экспериментировать сами, — повторил он, — но поверьте мне — вы только поймете, что я прав. Именно так и обстоят здесь дела.

— Значит, алый гриб — это начало всего?

— Я не могу придумать никакой другой теории, — сказал Тигви.

— А я могу, — заявил вдруг Тод.

Все вопросительно уставились на него, но он встал и рассмеялся.

— Подождите немного. Мне еще надо кое над чем подумать. — Он взял ребенка и помог Эйприл подняться на ноги. — Как вам нравится наш Сол, Тигви?

— Прекрасный, — ответил Тигви. — Прекрасный мальчик.

Тод знал, что старик не мог не заметить тяжелые надбровные дуги, затылочный гребень и слишком рано появившиеся зубы, но Тигви и виду не подал. Почувствовав, что ребенок тянется к Эйприл, Тод передал его матери. Потом еще раз критически взглянул на ребенка, отметил необычную волосатость, как у дикаря, но счел, что все это правильно. Однако, мысли его были еще слишком неясны, чтобы говорить о них вслух. Поэтому Тод еще раз улыбнулся, взял Эйприл за руку и ушел.

— Странную вещь сказал ты Тигви, — пробормотала Эйприл, пока они шли к себе домой.

— Эйприл, а помнишь день, когда мы появились здесь? Помнишь… — Он оказал рукой в небо. — Помнишь, как все мы почувствовали, что все идет… правильно?

— Да, — пробормотала она. — Это было нечто вроде комплимента… подбадривания. Разве можно забыть такое?

— Да. Ну… — Он замолчал, пытаясь найти нужные слова, но лишь улыбнулся. — Есть у меня одна мысль. Но я не могу выразить ее словами. — Подумав, он добавил: — Пока что не могу.

Эйприл перехватила ребенка поудобнее.

— Он становится слишком тяжелым.

— Давай я возьму его, — предложил Тод и взял извивающийся пакет с глубоко сидящими, забавными глазами, а когда взглянул в них, то увидел такое же выражение, какое было у Эйприл много лет назад. — Что это, Обезьянка?

— Ты… ему нравишься.

— Ну, конечно.

— Значит, я зря боялась. Я долгое время боялась, что ты… Он наш ребенок, но он не такой уж симпатичный младенец.

— А я уж точно не симпатичный отец.

— Ты знаешь, насколько ты мне дорог? — прошептала Эйприл.

Тод знал, потому что это было самым интимным между ними. Но он рассмеялся и не стал нарушать ритуал.

— И насколько же дорог? — спросил он.

Эйприл сложила руки чашечкой, потом подняла их, словно держала большой драгоценный камень, затем стиснула и прижала к груди, подняв на него полные слез глаза.

— Ты моя самая большая драгоценность, — выдохнула она.

Тод поглядел в небо, словно искал в нем пики гор их счастья, выросшее в его душе, когда она сделала этот жест.

— Я раньше ненавидел это место, — сказал он. — Но, кажется, теперь оно изменилось.

— Это ты изменился, — сказала Эйприл.

Изменился, но как? — подумал Тод. Он чувствовал себя также, как и прежде, только знал, что выглядит старше…

Шли годы, росли дети. Когда Солу исполнилось пятнадцать лет, он вырос и приобрел мощные плечи, а потом женился на Весах — дочери Карла. Тигви, лицо и руки которого выросли и стали пергаментными, вернулся в свое жилье отшельника, которое покинул на те годы, что занимался изучением того, что они называли «алым грибом». Колония все больше жила за счет земли и джунглей, не потому, что синтезаторы пищи плохо работали, а просто натуральные продукты были вкуснее. Да и проще было поймать летающих лягушек или зонтичных птиц и приготовить их, чем возиться с настройками машины, заниматься контрольными анализами, а, кроме того, есть натуральное было гораздо веселее.

И с каждый годом им было безопаснее жить. Фелодонтпов, бесспорно, самой высшей формой жизни на Виридисе, становилось все меньше, и они заменялись гораздо меньшими по размерам и более робкими животными, которых Эйприл назвала вульпидами, но все чаще звали их «лисами», хотя они и были рептилиями. Птеродоны тоже исчезли, как и все прочие большие существа. Люди все дальше и дальше стали уходить от дома, влекомые не голодом, а чистым любопытством. Однажды Карл и Мойра бродили где-то почти год. Когда они вернулись, то принесли с собой еще одну дочь — тихого, часто смеющегося младенца со странно длинными ручками и крупными зубами.

Теплые дни и сияющие ночи создавали чувство уюта, и звезды больше никого не манили. Тод стал дедушкой и очень гордился этим. Ребенок, девочка, была альбиноской, как и Эйприл, и у нее были темно-красные глаза Эйприл. Сол и Весы назвали ее Эмеральд, зеленое имя и заодно геологический термин, а не астрономический. Она вела себя очень тихо, но такими были почти все новорожденные на этой планете, так что это никого не удивляло. Главное, все дети были здоровы и счастливы.

Тод отправился рассказать об этом Тигви, надеясь, что этой новостью сумеет расшевелить старика. Тигви лежал в бывшей лаборатории, худой, безмятежный и безучастный, рассеянно наблюдая за летающим членистоногим, которое так напугало их, кода ворвалось в модуль во время их первой вылазки. Потом оно села на руку Тигви, и тот молча ждал, полка оно улетит на волю через раскрытое окно, мимо заброшенных автоматических поливалок и упавших гнилых столбов, бывших когда-то оградой.

— Тигви, родился ребенок!

Тигви вздохнул, устало прокручивая в голове, эпизод за эпизодом, воспоминания. Он долго молчал, но, наконец, повернул к Тоду голову.

— И который это уже будет ребенок?

— Это моя внучка, — рассмеялся Тод. — Девочка. Ребенок Сола.

Тигви прикрыл глаза и ничего не ответил.

— Ну, ты разве не рад?

Медленно поднялись прозрачные веки старика, открывая хмурые глаза.

— Рад.

Но Тод почувствовал, что будет продолжение, и с нетерпением ждал его.

— И что с ней не так? — словно с трудом спросил, наконец, Тигви.

— Что?

Тигви утомленно вздохнул.

— На что она похожа? — спросил он, выделяя каждое слово.

— На Эйприл. Она точь-в-точь как Эйприл.

Тигви снова прикрыл глаза.

— Ты имеешь в виду…

— Да, глаза красные, как… — в уме у Тода мелькнул образ земного заката, но исчез слишком быстро, чтобы Тод успел облечь его в слова.

Тогда Тод указал на четыре ярко-красных гриба, которые много лет росли за окном на опытном поле старика.

— Красные, точно те грибы.

— Серебристые волосы, — сказал Тигви.

— Да, очень кра…

— По всему телу, — безжизненным голосом прервал его Тигви.

— Ну, да…

Тигви откинулся на подушку и презрительно фыркнул.

— Обезьяна.

— Тигви!

— А-а-а… не бери в голову, — проворчал старик. — Я давно уже смирился с тем, что здесь происходит с нами. Человек не может просто привыкнуть к радиации, которой буквально пропитаны эти места. Ваши монстрики станут порождать своих монстриков, а те своих, и так до тех пор, пока они больше не смогут размножаться. И это был бы еще хороший конец… — Он замолчал и открыл глаза, словно глядя куда-то вдаль, затем с трудом сфокусировал их на своем собеседнике. — Но одно я терпеть не могу. Это когда кто-то приходит ко мне и начинает кричать: «О, радость, о, счастливый день!..»

Тод с трудом проглотил комок в горле.

— Тигви…

— Виридис пожирает стремления, но когда-нибудь здесь будет город, — невнятно сказал Тигви. — Виридис пожирает человечность, но люди будут расти и множиться. Вот только что это будут за люди?.. — И он залился ужасным смешком. — Ладно, ладно, прими это, если сможешь — а ты можешь. Но не бегая сюда, сияющий, как начищенный доллар.

Тод отступил к двери, с ужасом глядя на старика, затем резко повернулся и выбежал на улицу.