КОГДА ПОДОШЕЛ СРОК Мойры, роды проходили трудно, и Карл перестал расхаживать с важным видом, потому что ничем не мог ей помочь. Тигви и Эйприл заботились о Мойре, а Тод остался с Карлом. Ему хотелось сказать какие-то правильные, нужные слова поддержки, хотелось что-то сделать для этого нового человека с лицом Карла и беспокойными руками, которые хрустели пальцами, бесцельно хватали что ни попадя, метущиеся, испуганные. По поведению Карла Тод понял то, что никогда не стремился узнать — как должен был вести себя Тигви, потеряв Альму.

Шесть детей Альмы стали к тому времени уже малышками, яркими и счастливыми в единственном мире, который они знали. Им дали имена по названию лун — Винкен, Блинкен и Нод, а также Рея, Каллисто и Титан. Нод и Титан были мальчиками, у них, как и у Реи, были глаза и волосы Альмы, а иногда они застывали на месте, как Альма, которая сосредотачивалась на чем-то важном. Если плотный воздух и радиоактивная земля как-то влияли на них, то это ни в чем не выражалось, кроме, может, быстрого развития.

Раздался громкий крик Мойры. Он походил на смех, но в нем звучала боль. Карл вскочил на ноги. Тод схватил его за руку, но Карл вырвался.

— Ну почему, почему я не могу ничего сделать? Почему я должен просто торчать здесь?

— Тсс… Она ничего не чувствует. Это всего лишь безусловные рефлексы тела. С ней все будет в порядке. Сядь, Карл. Я скажу тебе, что ты можешь сделать. Ты можешь придумать детям имена. Думай. Придумай хорошие имена, объединенные какой-то общей идеей. Тигви использовал луны. А что хочешь ты…

— Для этого еще будет время, — проворчал Карл. — Тод… знаешь, что я… что я сделаю, если она… если что-нибудь произойдет?

— Ничего не произойдет.

— Я бы покончил с собой. Я не Тигви. Я не смогу пережить это. И как только это удается Тигви?.. — речь Карла постепенно превратилась в невнятное бормотание.

— Имена, — напомнил ему Тод. — Семь или восемь имен. Ну же, думай.

— Ты думаешь, у нее будет восемь детей?

— А почему бы и нет? Она нормальная, здоровая женщина. — Он подтолкнул Карла локтем. — Думай об именах. А, я придумал! Сколько хороших имен получится из древних знаков Зодиака?

— Я их не помню.

— Зато я помню. Овен — хорошее имя. Телец. М-м… Ты не хотел бы назвать девочек Близнецы? Лев — прекрасное имя.

— Весы, — сказал Карл. — Девочке подойдет. Водолей, Стрелец… Сколько уже получилось?

Тод посчитал на пальцах.

— Шесть. А еще есть Дева и Козерог. Ты все придумал!

Но Карл уже не слушал его. Двумя прыжками он подскочил к Эйприл, которая вышла из помещения, превращенного в родильную палату. Эйприл выглядела уставшей. И не просто уставшей. В ее красных глазах блестела жалость, огромное сочувствие.

— Как она? С ней все в порядке? — хриплым голосом едва выдавил из себя Карл.

Эйприл улыбнулась одними губами, в то время как глаза ее с жалостью глядели на него.

— Да, да, с ней будет все в порядке. Роды прошли не так уж и плохо.

Карл закричал и рванулся мимо нее, но Эйприл поймала его за руку и, несмотря на свою хрупкость, развернула к себе.

— Подожди, Карл. Тигви велел, чтобы я сначала все тебе рассказала..

— Младенцы? Что-то случилось с младенцами? Сколько их Эйприл?

Эйприл взглянула через плечо Карла на Тода.

— Трое, — сказала она.

Лицо Карла обмякло и застыло, только глаза вращались в орбитах.

— Ч-что? Ты имеешь в виду, пока что трое. Конечно же, будут еще…

Эйприл покачала головой.

Тод почувствовал, Как в горле у него поднимается врыв смеха, и крепко сжал челюсти, чтобы остановить его. Но смех рос в нем, пытаясь вырваться наружу. Затем Тод увидел предупреждающий взгляд Эйприл и приложил все усилия, чтобы подавить этот смех.

— Значит, другие умерли… — в слабом голосе Карла прозвучали последние искорки надежды.

Эйприл погладила его по щеке.

— Было лишь трое, Карл… Это ниже среднего для Мойры.

— Нет, не могу поверить, — с трудом произнес он. — Она не могла… значит, это не ее вина.

Он бросил быстрый, умоляющий взгляд на Тода, который уже был рад, что сумел подавить смех. На лице Карла была написана готовность убить всякого, кто посмеет смеяться.

— Это и не твоя вина, Карл. Это… это планета. Должно быть, она так влияет на нас.

— Спасибо, Эйприл, — пробормотал Карл и пошел к двери, остановился, встряхнулся, как собака после купания и попытался еще раз сказать, «Спасибо», но голос его сорвался.

Затем он прошел внутрь.

Тод бросился за угол здания, опустился там на землю, стал хохотать и хохотал до тех пор, пока не заболело горло. Когда он, наконец, замолчал, то почувствовал, что рядом стоит Эйприл. Она стояла, молча глядя на него и ожидая, пока он успокоится.

— Прости, — сказал Тод. — Прости. Но это… это так смешно!

Эйприл серьезно покачала головой.

— Тод, мы уже не на Земле. Новый мир означает и новый образ жизни. Это могло случиться и на Земле-Прим, если бы мы попали туда.

— Наверное, — хмыкнул Тод и подавил новую волну смеха.

— Я всегда считала это просто глупыми шуточками, — чопорно сказала Эйприл. — Судить о мужской силе по размерам выводка… Для этого нет никаких научных объяснений. Мужчины глупы. Когда-то они считали, что мужская сила может измеряться количеством волос на груди или даже рост. Нет ничего страшного, если родилось только трое детей.

— У Карла? — усмехнулся Тод. — У этого здорового мужлана? — Но усмешка тут же исчезла у него с губ. — Хорошо, Обезьянка. Я не позволю Карлу увидеть, что мне смешно. И ты тоже. Ладно? — Но тут на лице у него появилось озадаченное выражение. — Что ты сказала, Эйприл? У мужчин никогда не росли на груди волосы!

— Росли, росли. Можешь спросить у Тигви.

— Поверю тебе на слово. — Тод передернул плечами. — Этак можно представить, что у человека был хвост. Или надбровные дуги!

— Не так уж давно все это было. По крайней мере, надбровные дуги… Ладно. Я довольна, что ты не станешь над ним насмехаться. Ты очень хороший, Тод.

— Ты тоже хорошая. — Он обнял севшую рядом с ним Эйприл. — Спорим, у нас будет дюжина.

— Я постараюсь. — И Эйприл поцеловала его.

Когда охота за новыми образцами пошла на спад, основной задачей поселения стала классификация. И, постепенно, стал проясняться уникальный биоценоз Виридиса.

Здесь водились примитивные рыбы и несколько видов моллюсков, но фауна состояла из членистоногих и рептилий. Самое интересно, что между видами имелась тесная связь. Походило на то, что каждое новое поколение делало шаг вперед в развитии вместо того, чтобы оставаться статичным сотни тысяч и миллионы лет, как это было на Земле. Птеродон, например, существовал в трех вариантах, и самый простой из них выказывал явное сходство с птеропауком, тритоном. Могло показаться, что обычная саламандра могла являться общим предком у летающей лягушки и крупного параметродона, и существовало сильное сходство между такой саламандрой и червем, породившим членистоногих.

Долгое время они были близки к истине, но не могли ее распознать, поскольку человек привык думать о развитии, как о переходе от простого к более сложному, от обитающих в иле одноклеточных до моллюсков, а от них — к позвоночным. От амфибий к приматам… И люди даже подумать не могли, что все они могут сосуществовать одновременно.

Был ли доисторический позвоночный угорь более высокой формой жизни, чем его простой потомок? Кит постепенно утратил ноги. Люди назвали это рецидивом, своего рода деэволюцией, и отнесли к курьезам природы.

Люди привыкли считать эволюцией развитие от простому к сложному. Природа же рассматривает сложную материю лишь с точки зрения целесообразности и не допускает путаницы. Поэтому вряд ли стоит удивляться, что колония на Виридисе лишь много времени спустя обнаружила, где и какую допустила ошибку, и то лишь под грузом доказательств. Действительно, можно было выстроить цепочку видов, вроде бы развивающихся от простых к сложным, и предположение, что у них был общий предок, являлось красивой, непротиворечивой гипотезой, такой же точной, как выстрел из лука вслепую, из-за угла, с расстояния в тысячу шагов.

Все больше работы перекладывалось на плечи младших. Постепенно Тигви обособлялся, не распоряжениями, а приобретаемыми привычками. Предполагалось, что он ведет свою работу, потом все привыкли трудиться без него, и, наконец, он стал настоящим отшельником. Он быстро старел, возможно, этому способствовало нахождение среди молодежи. Его шесть детей росли и цвели и, вместе с тремя детьми Карла делали вылазки в джунгли, вооруженные только палками, быстротой и смекалкой. Они явно были неуязвимы практически ко всему, что мог выдвинуть против них Виридис, даже к клыкам крокозмея, яд которых был эквивалентен пчелиному (в противоположность тому, что произошло однажды с Мойрой, когда пришлось включить один из Гробов, чтобы вылечить ее).

Тод иногда навещал Тигви и, хотя они ни о чем не разговаривали, старик, казалось, получал что-то от этих посещений. Но все равно он предпочитал жить в одиночестве, наедине со своими воспоминаниями, и даже новый мир ничего не мог предложить ему взамен.

— Тигви здорово сдал и может умереть, если мы не сумеем чем-нибудь его заинтересовать, — сказал как-то Тод Карлу.

— Но он заинтересован лишь в том, чтобы жить со своими мыслями, — ответил Карл.

— Конечно, но мне бы хотелось заинтересовать его чем-то здесь, у нас. Мне жаль, что мы не можем… я бы хотел…

Но Тод ничего не мог придумать, и это постоянно тяготило его.

Потом погиб маленький Титан, раздавленный большим, неуклюжим параметродоном, который буквально скатился с высокого берега, когда ребенок пытался выкопать странный красный гриб, который они временами видели мельком. Именно во время поисков такого же гриба Мойра была укушена крокозмееем. Потом один из детей Карла утонул — и никто не знал, как. Однако, кроме этих трагедий, жизнь в колонии была простой и интересной. Их общее жилище, состоявшее из ряда помещений, постепенно обретало черты крааля[2], по пере того, как они акклиматизировались. И, несмотря на то, что взрослые так и не сумели адаптироваться, их дети постепенно становились менее чувствительны к укусам насекомых и яду сорняков, которые сначала тоже беспокоили их.

И именно сын Тигви Нод нашел то, что вернуло отцу интерес к жизни, по крайней мере, на какое-то время. Ребенок вернулся домой поздно, потому что его задержали два фелодонта, которые вообще не поймали его лишь потому, что им все время приходилось останавливаться и слизывать капли крови, которые оставались за ним. У Нода было порвано ухо, а к сломанной левой руке лианой прикручена палка, кроме того, были вывихнуто запястье. Он появился дома. Плача, но это были слезы радости. И даже когда он плакал вот боли в медотсеке, в его голосе все равно слышалась гордость собой. Пока накладывали гипс и обрабатывали ему раны, сознание он не терял и держался, пока не пришел Тигви. Тогда Нод протянул отцу гриб и лишь затем упал в обморок.

Гриб не походил ни на одно земной растение. На земле есть грибы под названием schizophyllum, весьма распространенные и очень странные. И у красного гриба Виридиса было нечто общее с этим грибом.

Schizophyllum дает споры четырех разных типов, и из каждого типа вырастают совершенно различные растения. Три из них стерильны, и а четвертая производит schizophyllum.

Красный же гриб Виридиса тоже производит четыре типа спор, вот только все они потом дают потомство.

Тигви провел целый год, изучая четыре вида потомства этого гриба.