ЭЙПРИЛ НАШЛА ЕГО, сидящего в доме у стены, подошла и села рядом, обняла его и стала легонько покачивать.

— Тихо, тихо… Он просто выживший из ума, одинокий, безумный старик, — шептала она. — Успокойся, успокойся…

Тод чувствовал себя опустошенным. Он вспомнил, как легко переносил все в молодости, когда у него сжимало горло от несправедливости, и вдруг ощутил себя так, словно Вселенная выкинула его из своего просторного убежища. Совсем недавно жизнь текла спокойно, полная любви, любви и близости с людьми, с землей и воздухом, со всеми знакомыми уже существами, которые ползали, летали и размножались вокруг. Тод хотел было рассмеяться, но горло его было стиснуто судорогой, и смех причинил боль.

— Но он прав, — прошептал Тод. — Разве ты сама не видишь? С самого начала все пошло… Ты помнишь Альму, Эйприл? У нее было шесть детей. И чуть позже у Карла и Мойры родилось только трое. А у тебя лишь один… Сколько веков миновало с тех пор, когда люди рожали по одному ребенку?

— Раньше утверждали, что это была последняя и самая главная мутация человечества, — признала Эйприл. — Рождается помногу детей… И это длится уже две тысячи лет. Но…

— Надбровные дуги, — прервал ее Тод. — Волосы по всему телу… А череп, скошенный к затылку череп Эмеральды. А ты видела клыки у того… бабуина Мойры?

— Тод! Не надо!

Тод вскочил на ноги, метнулся по комнате и схватил с полки золотую спираль, этот светящийся символ, глядевший на них сверху вниз все время, начиная с появления здесь.

— По кругу и вниз! — закричал он. — По кругу и вниз, и вниз!

— Он присел на корточки возле Эйприл и потряс перед ее лицом спиралью. — Вниз, вниз, в самую черную черноту, вниз в ничто!

— Он погрозил кулаком небу. — Ты понимаешь, что они делают? Они находят самую высокую форму жизни, переносят ее сюда и наблюдают, как она деградирует и постепенно превращается в навоз! — Он швырнул артефакт в угол.

— Но спираль одновременно и поднимается. По кругу и вверх. О, Тод! — вскричала Эйприл. — Ты же помнишь их, помнишь, как они парили в небе, прекрасные и изумительные. Как ты можешь говорить о них такое?

— Я помню Альму, — прорычал Тод. — Беременную и одинокую, одну во всем Космосе, в то время как они ежедневно облучали ее своими лучами. Ты знаешь, зачем! — От внезапно пришедшей мысли он ударил кулаком о ладонь. — Чтобы дать ее младенцам преимущество на Виридисе. Иначе они родились бы здесь нормальными, и потребовалось бы несколько поколений, чтобы люди начали деградировать, а они хотели, чтобы все началось быстрее.

— Нет, Тод, нет!

— Да, Эйприл, да! Какие еще доказательства тебе нужны? — Он снова вскочил и принялся расхаживать перед ней. — Послушай — помнишь тот гриб, который изучал Тигви? Он должен был вынуть из него споры, чтобы понять, что к чему. Помнишь три различных вида растений, которые он получил? Ну вот, я ходил туда, не знаю уж, сколько раз, прежде чем понял, что это целесообразно. У него теперь есть четыре гриба, понимаешь? Понимаешь? Насколько мы можем проследить за цепочками предков жуков и тритонов, уходящие в прошлое, Виридис не позволяет ничему эволюционировать, все должно лишь деградировать.

— Я не уверена…

— Да, ты можешь в любое время преподать мне основы биологии, — саркастически заявил Тод. — Но разреши мне сейчас сказать кое-что тебе. Гриб рождает три вида растений, которые, в свою очередь, порождают животных. Ну, а когда животные размножаются, то получаются не животные, которые могут развиваться и эволюционировать. Получается одно жалкое поколение животных, которые вновь порождают гриб, и он растет, накапливая в себе споры. Виридис не позволит развиваться ни одному тритончику, ни единой примитивной куколке! Он хватает и заставляет их деградировать. Этот гриб не начало всей здешней жизни — он конец всего!

Эйприл медленно встала, глядя на Тода так, словно увидела его впервые в жизни — не со страхом, а со встревоженным любопытством. Затем она прошла по комнате, подняла спираль и провела пальцем по ее светящейся золотистой поверхности.

— Может быть, ты и прав, — тихонько сказала она. — Но это не может быть конечной истиной. — Она осторожно поставила спираль обратно на полку. — Они не стали бы так поступать.

Последние слова она проговорила с такой силой, что в голове Тода снова появился образ заполнивших небо золотистых, парящих на фоне незримого облака, являвшегося их кораблем. Он вспомнил их всеобщее движение, точно коленопреклонение, перед горсткой людей, перед ним самим, и целую секунду чувствовал, что не может злиться на них. Запутавшись, помотал головой, глянул на улицу через открытую дверь и увидел самого младшего ребенка Мойры, странное, неуклюжей походкой идущего по поселку.

— Они не стали бы? — прорычал Тод, схватил Эйприл за тонкую руку и повернул к двери. — Знаешь, что я сделал бы, прежде чем стал бы родителем другого такого, как это? — И он сказал ей просто и конкретно, что сделал бы. — А что родится потом? Лемур? Затем паук, устрица, медуза?

Эйприл всхлипнула и выбежала на улицу.

— Ты знаешь какую-нибудь колыбельную для солитера? — проревел Тод ей вслед.

Эйприл скрылась в джунглях, и он отступил вглубь комнаты, задыхаясь от слез…

Опасаясь, что больше не сможет мириться ни со своими мыслями, ни с поступками, и имея Тигви в качестве примера для подражания, Тод тоже стал превращаться в отшельника. Возможно, он пережил бы этот кризис легче с помощью Эйприл, но она не возвращалась. Мойра и Карл снова где-то блуждали, дети жили своей жизнью, а навестить Тигви у Тода не было ни малейшего желания. К Тоду несколько раз приходили Сол и Весы, но он всякий раз ворчал и брюзжал на них, и они оставили его в покое. С их стороны это была никакая не жертва. Жизнь на Виридисе была полна событиями.

Тод торчал в своей комнате или бродил по поселку. Один раз он включил синтезатор пищи, но счел его продукцию безвкусной и больше к нему не прикасался. Иногда он стоял на верши не холма и хмуро глядел на играющих в высокой траве детишек.

Проклятый Тигви! Он был счастлив, глядя на Сола все эти годы, несмотря на выпуклые надбровные дуги мальчика и волосатое тело. Он уже готов был принять тихую, покрытую серебряными волосками Эмеральд, когда безумный старик посеял в нем свое отравленное семя. Несколько раз Тод принимался размышлять над тем, что в нем такого, что простое предположение о ненормальности столь глубоко его ранило.

Кто-то когда-то сказал: «Ты в самом деле нуждаешься в любви, а, Тод?»

Никто не полюбит урода, родителя дикарей, которые в свою очередь порождают животных. Тод просто не имел права быть любимым.

Никогда прежде он не чувствовал себя таким одиноким.

«Я умру. Но я останусь с тобой». Так сказала Альма. Ха! И это было сказано старому Тигви, мозги которого давно заплесневели. Альма верила в то, что говорила. И что получилось? Высохший старый краб, не вылезающий из своей раковины-лаборатории.

Так Тод прожил шесть месяцев.

— Тод!

Он неохотно вышел из сна, потому что во сне он жил с Эйприл, там была любовь и не было ярости, не было побега и одиночества.

Тод открыл глаза и тупо уставился на стройную фигурку, вырисовывающуюся на фоне светящегося неба Виридиса.

— Эйприл?

— Мойра, — холодно ответила фигурка.

— Мойра! — воскликнул Тод. Постепенно приходя в себя. — Я не видел тебя целый год. Даже больше. И что…

— Идем, — сказала она. — Нужно спешить.

— Куда?

— Идем же, или я позову Карла, и он тебя понесет. — И Мойра быстро направилась к двери.

Тод поднялся и побрел за ней.

— Не можешь же ты так просто появиться здесь и…

— Идем.

Мойра говорила кратко, сквозь сжатые зубы. Что-то внутри Тода взвилось от восхищения и подсказало, что он еще достаточно важен, чтобы быть ненавистным. Тод тут же с презрением отверг эту мысль и, прежде чем понял, что делает, вприпрыжку побежал за удаляющейся Мойрой.

— Куда… — начал было Тод, но тут же задохнулся.

— Если не будешь болтать, — бросила Мойра через плечо, — то побежишь быстрее.

На краю джунглей какая-то тень отделилась от зарослей и спросила:

— Он с тобой?

— Да, Карл.

Тень превратилась в Карла. Он встал позади Тода, и тот понял, что Карл не хочет быть впереди, потому что собрался подгонять его. Он оглянулся на массивную фигуру Карла, затем опустил голову и трусцой побежал, куда его вели.

Они пробежали вдоль небольшого ручья, перебрались по упавшему дереву на другой берег и поднялись по склону. Тод уже начал думать над тем, что можно предложить этим решительным людям, чтобы они позволили ему остановится и чуть-чуть отдохнуть, как Мойра остановилась. Тод уткнулся ей в спину. Она поймала его за руку и не дала упасть.

— Там, — сказала она, ткнул вперед рукой.

— Пальчиковое дерево, — пожал плечами Тод.

— Ты ведь знаешь, как проникнуть внутрь, — проворчал Карл.

— Она просила меня ничего тебе не говорить, — сказала Мойра. — Я считаю, что она не права.

— Кто? Что?..

— Внутри, — сказал Карл и пихнул его вперед.

Тод инстинктивно обогнул вентиляционные ветки-пальцы, которые колебались и трепетали, поднырнул под ними, ударил подобранной палкой по внутренней стороне фаланг и очутился на свободном месте внутри. Там он остановился, задохнувшись.

Кто-то застонал.

Тод нагнулся и осторожно пошарил в темноте, коснулся чего-то гладкого и живого, отдернул руку, дотронулся снова. Это была чья-то нога.

Кто-то внезапно заплакал, глухо, словно зажимал себе ладонями рот.

— Эйприл!

— Я их просила не… — простонала она.

— Эйприл, что ты делаешь… что происходит?

— Ты не должен… сердится… — сказала она, некоторое время плакала, затем продолжала: — Оно не живое…

— Что не живое… Ты имеешь в виду… Эйприл, ты…

— Оно не превратиться в солитера, — прошептала она.

— Кто… — Тод упал на колени, нашарил руками ее лицо. — О чем ты, Эйприл…

— Я собиралась сказать тебе в тот день, в тот самый день, когда ты пришел такой сердитый из-за того, что наговорил тебе Тигви, а я-то думала, что ты… обрадуешься.

— Эйприл, почему ты не вернулась? Если бы я знал…

— Ты сказал мне, что сделаешь, если я когда-либо… Если у тебя когда-нибудь появится еще один… Ты имел в виду его, Тод.

— Это… все это проклятое место, Виридис, — печально сказал Тод. — Я сошел с ума.

Он почувствовал на щеке ее мокрую руку.

— Все в порядке. Я просто не хотела сделать тебе еще хуже, — ответила Эйприл.

— Я вытащу тебя…

— Нет, ты не сможешь. Я… от меня уже мало чего осталось… просто побудь со мной немного.

— Мойра должна была…

— Она просто нашла меня, — сказала Эйприл. — Я была одна и… наверное, я плакала. Я не звала ее. Тод… не спорь. Не надо. Все будет в порядке.

Припав к ней, он повторил сквозь рыдания:

— Все будет в порядке!

— Когда ты остаешься один, — сказала она слабым голосом, — то размышляешь, и это у тебя получается хорошо. Когда-нибудь ты придумаешь…

— Эйприл! — закричал он, сам страдая при звуках ее слабого, полного боли голоса.

— Тише, тише, лучше слушай, — быстро сказала она. — Ты же знаешь, Тод, что у меня нет времени. Тод, ты когда-нибудь думал о всех нас: о Тигви и Альме, Мойре и Карле, о нас с тобой? Кто мы и что мы?

— Я знаю, кто я.

— Тише… Все вместе мы — отец и мать, слово и щит, скептик и мистик…

Голос ее затих, она закашляла, и Тод почувствовал, как ее тело сотрясают спазматические волны боли. Какое-то время она тяжело дышала, затем стала поспешно продолжать:

— Гнев и предубеждение и глупость, храбрость, смех, любовь, музыка… все это было на борту нашего корабля и все это…. есть здесь, на Вирдисе. Наши дети — неважно, на что они похожи, Тод, неважно, как они живут и что едят, — в них есть все это. Человечество это не манера ходить и не просто цвет кожи. Это — все, что есть в нас, и все, что дали мы Солу. Это то, что в нас нашли золотистые и что нужно Виридису. Ты поймешь… Когда-нибудь ты поймешь.

— Почему Виридису?

— Из-за того, что сказал Тигви… Что сказал ты. — Она дышала с трудом. — Основы биологии… онтогенез следует за филогенезом. Человеческий зародыш — клетка, простейшее, земноводное — вся цепочка предков. Все это есть в нас, а Виридис заставляет нас развиваться в обратном направлении.

— До каких пределов?

— Грибы. Споры. Мы станем спорами, Тод. Все вместе… Альма сказала, что умрет и будет вместе с Тигви! Вот почему я сказала… что все будет в порядке. Не важно, что произошло. Мы живем в Соле, живем в Эмеральд вместе с Карлом и Мойрой, ты понимаешь? И мы все ближе друг к другу.

Тод твердо держался, стараясь не утратить рассудок.

— Но назад к спорам — зачем? И что потом?

Эйприл вздохнула. Это был бесспорно счастливый вздох.

— Потом они вернутся для жатвы, и у них будем мы, Тод, и все, чему они поклоняются: совершенство и великодушие, и стремление созидать, милосердие и доброта… Все это необходимо, — шептала она. — Споры порождают грибы, а грибы — все иные существа, а потом издалека прибывают существа. Чтобы разводить нас — нас. Тод! В любой доминирующей форме. И мы будем продолжать жить — записи старого понимания новых идей… подталкивать руку живописца, что сделает его Рембрандтом, давать чувства, что превращают пианиста в Баха… Три миллиарда дополнительных лет развития и готовность помогать всюду, где требуется помощь. На всех планетах земного типа, Тод, нас миллионы, летящие в летнем ветерке в ожидании дать…

— Дать? Что может дать сейчас Тигви, старый, сердитый и умирающий?

— Не Тигви. Этот Тигви умрет. Но Тигви живет вместе с Альмой в их детях… она же сказала, что они будут вместе!

— А я… как быть со мной? — тяжело дыша, спросил Тод. — То, что я сделал тебе…

— Да ничего ты не сделал. Ты уже живешь в Соле и Эмеральд. Живой, в полном сознании… рядом со мной…

— Ты хочешь сказать… — пробормотал Тод, — что могла бы говорить со мной из Сола?

— Я думаю, что могла бы.

Он наклонился так близко к ней, что почувствовал ее улыбку.

— Но не думаю, что стала бы, — продолжала Эйприл. — Я живу там так близко к тебе, что зачем мне разговаривать с кем-то посторонним?

Дыхание ее стало реже, и внезапно Тод испугался.

— Эйприл, не умирай.

— Я не умру, — ответила Эйприл. — Ведь Альма не умерла.

Она нежно поцеловала его и умерла.

Была длинная ночь, когда Тод, не помня себя, ломился через джунгли, ел что-то, не ощущая вкуса и голода. Затем тянулись сумерки, долгие, многомесячные, но тем не менее, мягкие, успокоительные и обещающие, что скоро они закончатся. Затем снова был поселок, словно мертвое воспоминание, и узнавать его было немного легче, чем нечто совершенно новое. Карл и Мойра были добры, понимая природу справедливости и пределы наказания, и, наконец, Тод снова ожил.

Однажды он оказался у реки, глядя на воду, занимаясь воспоминаниями, уже не боясь собственных мыслей и чувствуя нарастающее в нем удивление. Мысли его так долго были сосредоточены на том зле, что он сотворил, что трудно было найти новые пути. Прилагая немалые усилия, Тод заставлял себя размышлять о том, какие же существа могли поклоняться людям, и какими должны быть существа, чтобы люди поклонялись им столь же искренне. Все это были совершенно новые понятия, и Тод полностью погрузился в них, так что, когда из высокой травы выскользнула Эмеральд и остановилась, глядя на него, он испугался и вскрикнул.

Эсмеральд не шевельнулась. Теперь на Виридисе мало чего нужно было бояться. Все большие рептилии ушли, освободив место для людей, гуманоидов, приматов — и их детей. Тода буквально потряс собственный старый, пробужденный рефлекс. Он уставился на Эсмеральд, на ее коренастое, почти квадратное тело, сплошь покрытое серебристыми волосами, за исключением ладоней и подошв ног.

— Обезьяна! — выплюнул он это слово с интонациями Тигви и вновь испытал потрясение позора. Потом он заглянул ей в глаза, глубокие светящиеся рубиновым глаза Эйприл, и они без страха взглянули на него в ответ.

И он позволил точки зрения Эйприл вырасти и заполнить собой весь мир. Помогли красные глаза внучки, (было так мало, слишком мало красного на Виридисе). И он вспомнил Эйприл в космопорту, как они сидели в тени склада, а над их головами горело и переливалось звездами ночное небо. Мы скоро полетим туда, Тод, очень скоро. Обними же меня, обними крепче. A-а… Что он ответил. Кому нужен этот корабль?

И была еще одна Эйприл, сидящая в лунном свете и пишущая… Ее волосы, лунный свет, отражающийся от ее щеки. Затем она заметила его, повернулась, вскочила и задушила его слова поцелуем… И еще одна Эйприл, пытающаяся улыбнуться, и спящая Эйприл, и даже Эйприл рыдающая, потому что не могла найти нужное слово… Тод вспоминал, какой она была, и она жила в его воспоминаниях, а потом он понял, что она живет здесь и сейчас, в этой молчаливой девочке с серьезными красными глазами, стоящей перед ним, и сказал:

— Ну, что, драгоценная?

Девочка, не спуская с него глаз, медленно подняла свои покрытые шерсткой руки, сложила их в чашу, немного приоткрыла ее и заглянула внутрь, потом тут же закрыла чашу, чтобы сохранить покоящееся в ней сокровище, и прижала ее к груди. Потом она поглядела на него, и глаза ее были полны слез, а губы улыбались.

Тод схватил внучку и обнял нежно и строго. Обезьяна?

— Эйприл, — выдохнул он. — Обезьянка. Обезьянка.

Виридис — молодая планета, на которой живут старые (на первый взгляд) формы жизни. Потом они уходят, и планета катится вокруг своего солнца в одиночестве, но после возвращаются, вскоре — по астрономическим меркам.

Джунгли почти те же, море, саванна. Но вот жизнь…

Теперь Виридис заполняют приматы. Среди них есть травоядные с тупыми зубами и подвижные обитатели деревьев, планирующие существа и зарывающиеся в землю. Рыбоеды адаптировались так же, как адаптируется любая жизнь на Виридисе, либо становясь подходящей для окружающей среды, либо исчезая. Морские обезьяны уже потеряли шерсть на теле, но обрели жабры. Крошечные существа на равных конкурировали с насекомыми.

На берегах блуждающих рек шлепают яйцекладущие с отставленными большими пальцами ног, а по ночам выползают из укрытий ленивцы и лемуры. Сначала все они жили вместе, но вскоре стали слишком многочисленными, а через полдесятка поколений совершенно утратили речь, которая перестала быть им необходимой. Приматам на Виридисе было хорошо жить, а с каждый поколением становилось все лучше.

Поиски еды и размножение заполняли все дни и неблагозвучные ночи. Вначале было тяжело смотреть, как ваш друг постепенно становится все ниже ростом, а тоненькая серебристая фигурка уходит жить в воду, зная, что вместе с ней уходит часть ваших собратьев, часть ваших сородичей и даже частично вы сами. Но сотни стали тысячами, а тысячи миллионами, и вид смерти стал столь же обыденным делом, как наблюдение, как ваша подружка утрачивает волосяной покров тела. Основные идентификаторы вида распространялись, изменяясь и мутируя, среди населения, подобно пятнам, пересекающимся и вновь расходящимся в каждом новом поколении, и, по мере смены поколений, существа стали есть друг друга и оказываться съеденными.

А потом на саванне появилось облако и нависло над развалинами поселения. Это облако переливалось всеми цветами и не имело никакой определенной формы.

От него отделилось золотистое пятнышко, которое, все увеличиваясь, стало спускаться вниз, а потом накрыло все небо, оказавшись несметным количество золотистых. Некоторые из них спустились к поселению, и принялись осторожно его разбирать. Другие полетели над всей планетой, над зеленым морем джунглей, беспрепятственно проникая в непроходимые заросли, над берегами рек и погружаясь в полумрак глубинных вод. И везде, где они пролетали, они находили алые грибы и забирали у них споры, являвшиеся квинтэссенцией того, что было когда-то представителями очень высокой культуры рептилий.

Приматы бежали и прыгали, порхали и ползли по джунглям, чтобы взглянуть на золотистых.

Стаи обезьяноподобных свисали с лиан и скакали по чаще, неудержимо стремясь вперед, словно притягиваемые каким-то магнитом к холму, над которым висело облако.

А от разноцветного облака спустилась вниз масса золотистых существ, несущих огромный обтекаемый корабль. Корабль повис над землей, и они принялись разбирать его на блоки, а потом устанавливать блоки на холме и соединять их в единое поселение. Потом помещение начали заполняться припасами и вещами — массой нужных предметов. Новое поселение было гораздо больше предыдущего.

Все было сделано быстро, и золотистое облако повисло в ожидании.

Джунгли замерли.

В одном строении открылась изогнутая панель, и оттуда появилась целая процессия величественных созданий, длинноголовых, ясноглазых, трехносых, богато украшенных перьями и плюмажами. Они распахнули и проверили свои великолепные крылья, затем замерли, присели и взглянули вверх.

И золотистые одарили их жестом почтения, а потом образовали в небе прекрасную фигуру, символ, который вращался и уходил вниз лишь для того, чтобы, вращаясь, снова подняться ввысь. Символ того, у чего нет ни начала, ни конца, знак тех, чья вера и деятельность должны сделать Вселенную достойной самой себя.

Затем они улетели обратно в облако, а облако растворилось в небе, и джунгли взорвались предсмертными криками поедаемых существ и рычанием поедающих, и существа с разукрашенными плюмажами убежали свое новое поселение и закрыли двери…

И снова на зеленую планету (когда пришло время) прибыл корабль-облако и нашел там мир полный птиц, и птицы со страхом глядели, как золотистые собирают свою волшебную пыльцу и создают новое поселение. На этот раз они оставили в поселении четырех особей своего вида, которые должны были постепенно превратить Виридис в прекраснейшее место во Вселенной.

От Виридиса корабль-облако отправился блуждать по галактикам в поисках миров, достойных того, чтобы стать поистине гуманными и человечными, независимо от того, кто там обитал. А оставшиеся избранные, несущее в себе нечто новое, постепенно превратились в пыльцу Виридиса, и потом эта пыльца будет возвращена Вселенной…

The Golden Helix

(Thrilling Wonder Stories, 1954, Summer)