Репетируем сцену «Вместо пролога». Никто не болеет, все на месте, что даже удивляет. Сегодня работаем со светом, Любимов сам выстраивает все световые акценты. У него есть отдельная партитура, где расписаны все световые перемены. Любимов всегда сам ставил свет на своих спектаклях, так как блестяще разбирался в технике, не зря же в юности он учился в ФЗУ на электромонтера.

Иешуа – Пер Маттссон – выходит со свечой. Он должен держать руку так, чтобы через его пальцы просвечивало пламя – получается очень красивый эффект. Иешуа смотрит на ангелов – это новая вставка. Любимов отменяет вращение занавеса на реплике Степы Лиходеева «Умоляю, скажите, какой это город?». Сначала Юрий Петрович боялся, что занавес либо выбросит актера в зрительный зал, либо застрянет, а теперь ему нравится статичный занавес. Степа Лиходеев – Ханс Строот – должен будет проползти под занавесом на коленях и обратиться к залу со своей репликой.

На предыдущей репетиции Любимов изменил мизансцену с мимами во время приговора Пилата, а сегодня вспомнил, что куда-то исчезли распятые с Иешуа преступники – Дисмас и Гестас, прозванные в истории Благоразумным и Безумным. Хотя на прошлой репетиции Любимов отменил их присутствие в этой сцене.

Любимов с утра на что-то зол, он вызывает на ковер администратора Уллу Седерлунд и отчитывает ее за то, что она ежедневно выбегает на сцену прямо во время репетиции и, как милиционер, дует в свой свисток. Улла молча выслушивает претензии режиссера и молча удаляется, понимая, что Юрию в момент раздражения просто понадобился козел отпущения. С актерами в последнее время он стал вести себя сдержанней, во избежание поголовных эпидемий и прочих психических расстройств.

Любимов бурчит, что у Ингмара Бермана Улла не посмела бы выскочить на сцену и свистеть в свой дурацкий свисток. Я сказала, что Бергман работает строго по часам. Он сам себе свисток.

Заболела Анита Брундаль, но Юрий скорее рад, что ее нет на репетициях. Анита – единственная в театре, кто смеет осадить его и поставить на место.

Любимов изо дня в день собирается отправиться к директору Драматена Ларсу Лёфгрену и пожаловаться на ленивых актеров. Он не догадывается, что актеры опередили его в своих доносах.

Юрий Петрович рассказывает мне анекдот про ежика. Волк встречает колобка. «Колобок, колобок, я тебя съем», – грозится волк. «Я тебе не колобок, я ежик из Чернобыля». Не знаю, то ли плакать, то ли смеяться от таких анекдотов.

У нашего композитора Дэниела Белла Любимов обнаружил музыку, которой в его партитуре не было. Дэниел – человек вспыльчивый, он орет, что музыка была. Любимов тоже кричит, что он лучше знает, что было, а чего нет. Актеры подтверждают, что музыка была другая. Дэниел набрасывается на них: им всем медведь на ухо наступил! Наоравшись вдоволь, Дэниел исчезает. Актеры начинают сомневаться и убеждают Любимова, что музыка не менялась. Это злит режиссера пуще прежнего.

Я думаю, что Юрий Петрович переживает за своих в Израиле: как они там без его поддержки, без языка? Катя одна с Петькой. Юрий сегодня весь день злой и недовольный. «Я прозорливый! Я как Ленин – чувствую беду», – говорит он.