Сегодня болеют Инга-Лилль Андерссон, Лакке Магнуссон, Матс Бергман и Торд Петерсон. До начала репетиции в зал пришел директор театра Ларс Лёфгрен побеседовать с актерами, но без режиссера, – мудрое решение, иначе бы все разругались. Как и предполагала Анита Брундаль, актеры не щадили Любимова и крыли его чуть ли не матом.

При появлении Любимова артисты затихли, Ларс Лёфгрен удалился, и мы спокойно начали репетировать сатанинский бал. Вопросы: почему Мастер и Маргарита не смотрят друг на друга; почему черти и вурдалаки так заинтересованы встретить Маргариту, на кой черт им сдалось ее колено? Юрий Петрович отвечает рассеянно, как будто чувствует, что только что за его спиной актеры распинали его, но он опытный лис и пока молчит.

Он отвечает, что целование колена королеве бала – это жест поклонения. В Божьем мире прихожане церкви целуют священнику руку, а сатанинский мир – это мир-перевертыш, здесь все наоборот, как некая насмешка над установленными религиозными традициями. А не видят герои друг друга потому, что все происходит в разных временных пластах: в мыслях, в воспоминаниях.

Я говорю Любимову, что в астрологии колено – это символ гордыни, когда у тебя болит колено, следует обратиться к своей гордыне и утихомирить ее. Юрию Петровичу нравится эта интерпретация. «У нечистой силы еще какая гордыня!»

Вурдалаки прибыли на очередной бал к сатане, который происходит в каждое весеннее полнолуние. В Мастере заинтересован один лишь Воланд. Свите его Мастер совершенно неинтересен, более того, в тексте булгаковского романа кот Бегемот сидит на творении Мастера, оно у него под хвостом.

Любимов хочет продолжить, но Орьян его прерывает: начинает говорить что-то весьма невнятное, но тут же передумывает. Он не понимает, что все эти рассказы имеют непосредственное отношение к роли.

Любимов рассказывает историю про Лубянку, которую в Москве называли «Детским миром» (из-за известного магазина напротив). Несчастные люди, которых вызывали на допрос в здание на Лубянке, обычно говорили: «Меня в "Детский мир" вызвали». Актерам наплевать на его воспоминания. Раскол труппы нарастает не по дням, а по часам. Мне больно это видеть, но Юрию Петровичу нельзя ничего говорить, ибо тогда взорвется вся эта и без того хрупкая конструкция.

Режиссер замечает, что Левий Матвей – Пьер Вилкнер – чем-то недоволен. На вопрос, почему он стоит на сцене такой понурый, артист отвечает: «Потому что я не получил никакой режиссуры вообще, поэтому я так и стою».

На обеде Любимов порезал палец, открывая бутылку с соком. «Ну, начинается», – вздыхает он. «Вы, как наследник Николая II, истечете кровью, и вам теперь нужен Распутин», – говорю я, пытаясь завязать его палец салфеткой. «Распутин бы не помешал нашим сексуально озабоченным актрисам».

К нам подошел мим Аркадий, спрашивает у Любимова, почему он в крови. «Красный террор!» – отвечает тот; ему не нравится весь этот шведский демократизм: какие-то там мимы не должны вязаться к режиссеру. «Это ты на режиссера напала?» – обращается Аркадий ко мне. «Ага, – киваю я, – кетчупом».

Возвращаемся к Пилату и Левию Матвею. Любимов просит Пилата не смотреть на Левия Матвея, много чести. Левию Матвею следует показывать больше отчаяния, но без всяких чувственных кувырканий. Пьер Вилкнер спрашивает: «Как это – отчаянно и без чувств?» Юрий Петрович улыбается: «Ты просил режиссерских указаний, вот и выполняй, ты же актер». Актеры не хотят понять, что Любимов не робот, иногда он не может сразу дать точных указаний, он должен увидеть действие на сцене, оценить его, а потом уже застолбить.

Любимов спрашивает, какая была концепция у Бергмана в монологе Гамлета «Быть или не быть». Драматург театра Улла Оберг отвечает, что у Бергмана не было никаких концепций, он нашел Гамлета – Петера Стормаре – и решил на него сделать спектакль. То же самое с «Фрекен Юлией» Августа Стриндберга с тем же Петером Стормаре и Леной Олин. Я сказала Любимову, что бергмановский Гамлет – Петер Стормаре – как две капли воды похож на самого Бергмана. «Тогда все понятно, вот вам и ответ, – вздохнул Любимов и добавил: – А вот на меня никто не похож». Потом он не раз вспоминал, что шведы требовали от него каких-то концепций в режиссуре, а Бергман просто нашел своего двойника и создал гениальный спектакль.

13 ноября, в воскресенье, у Любимова с десяти утра до трех дня «уникальный семинар» под названием «Один день с Юрием Любимовым. Театр на Таганке, Москва». Он проходил в Народном культурном центре (Folkkulturcentrum), в «Голубом театре» (Blå Teatern), на острове Шеппсхольмен (Skeppsholmen – Корабельный остров). Вход на семинар – 115 крон, включая ланч.

Я очень люблю посещать остров Шеппсхольмен, где расположены музеи современного искусства, Восточной Азии и архитектуры, а у берегов пришвартованы старинные деревянные суда. Напомню, кстати, что шведская столица расположена на четырнадцати островах.

В эти же дни в Стокгольме, в Национальной опере (Folkoperan), гастролировала любимовская Таганка с пушкинским «Борисом Годуновым». Бесспорно, встречи Любимова со своим «ансамблем старейшин» были эмоциональными и трогательными, однако пригласить своих артистов на репетиции «Мастера и Маргариты» в Драматене Любимов не рискнул.

На семинаре Любимов рассказывал о своем Театре на Таганке, созданном четверть века назад, о стиле и эстетике театра, а также о своем новаторском и бунтарском методе работы в традициях Мейерхольда, Станиславского, Таирова и Брехта. Сначала он изложил публике историю о лишении его театра – «за прогул» и «за долгий невыход на работу» в 1984 году. Затем рассказал, что после смерти его покровителя, Генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Андропова, с приходом к власти нового «вождя» Константина Черненко он был лишен советского гражданства за то, что систематически занимался враждебной Советскому Союзу деятельностью и наносил своим поведением ущерб престижу СССР. «Они выкинули меня из театра, который я создал. Забрали самое ценное, что у меня было, – возможность продолжить двадцатилетнюю работу в театре. Ни один внешний враг, как бы он ни ненавидел Россию, не смог бы нанести такой вред нашей культуре, как эти глупые человечишки». В период изгнания спектакли на Таганке выходили без упоминания его имени, но паспорт свой Любимов никому не отдал. «Я никуда не уезжал, меня выдворили из страны, но я как был русским, так русским и остался», – сказал собравшимся Любимов, добавив, что свой советский паспорт он оставил как сувенир…

Весной 1988 года, в дни перестройки, Любимову впервые позволили навестить Москву, о чем русский режиссер с гордостью сообщил присутствующим. Он присутствовал на спектакле «Владимир Высоцкий», который долго запрещали, а после спектакля зрители аплодировали и кричали: «Останьтесь!» Весь зал стал дружно скандировать: «Останьтесь!» Любимов был тронут до слез.

Любимов покорил шведскую публику своими рассказами о Владимире Высоцком, который пел:

Он вспомнил, что к нему на спектакль «А зори здесь тихие» по повести Бориса Васильева о судьбе пяти юных девушек, трагически погибших во время Великой Отечественной войны, собирался прийти Генеральный секретарь Леонид Брежнев в компании с тридцать седьмым американским президентом Ричардом Никсоном. Визит на Таганку, увы, не состоялся по причине того, что Брежнев был весьма сентиментальным человеком: он боялся пустить слезу в присутствии высокопоставленного визави.

Не обошлось, конечно, без традиционных анекдотов про советских вождей. Последнее ему особенно хорошо удавалось.

Елена Сергеевна Булгакова в письме к брату говорила, что Булгаков «никогда не рассказывал анекдотов… а все смешное, что у него выскакивало, было с пылу с жару, горяченькое! Только что в голову пришло!» Любимов же повторял одни и те же байки десятилетиями. Любимов на подсознательном уровне хотел, чтобы окружающие не скучали в его присутствии, чтобы им было весело.

Актеры Таганки утверждали, что Любимов «состряпал себе легенду» о своем выдворении и изгнанничестве. Юрий Петрович, далеко не наивный в политике человек, прекрасно понимал значение своих разгромных интервью сначала The Times (5 сентября 1983 года) перед лондонской премьерой «Преступления и наказания» (в Лирик-театре 7 сентября), а потом и The New York Times (15 марта 1984 года). В них он критиковал советскую цензуру и советских чиновников, включая министра культуры, которого называл некомпетентным дураком; а также комментировал трагический инцидент со сбитым советскими ВВС гражданским южнокорейским самолетом, который отклонился от курса и оказался в районе Камчатки и Сахалина, где располагались секретные объекты. Тем самым Любимов провоцировал публичный скандал и сжигал все мосты своего возвращения на родину. Советское правительство увидело в высказываниях Любимова клевету на СССР, посыл, что ему «стыдно быть русским…». Последствия не заставили себя долго ждать.

Любимову надоело ходить по высоким кабинетам начальства и выколачивать каждый спектакль, хотя он не очень-то и боялся начальства. К примеру, на сдаче спектакля «Борис Годунов» в 1982 году он не без издевки объявил худсовету, что «текст пьесы – Пушкина, а подтекст – наш». Известный писатель Виктор Астафьев и философ Александр Зиновьев назвали спектакль Любимова «антирусским».