Репетируем полет Маргариты на маятнике. Любимов все время останавливает Лену Олин: «Исходи из физического наслаждения полетом, забудь про текст, не иллюстрируй его. Думай только о полете. Ты испытываешь высшее наслаждение». Кто-то из актеров подсказал: «Оргазм?» Любимов отмахивается: «Какой там оргазм – бери выше! Ведьминский экстаз!» А текст у Маргариты такой: «Невидима и свободна! Прощайте! Как же вы все мне надоели, как я счастлива, что расстаюсь с вами навсегда! Ну вас всех к чертовой матери!»

Кажется, что в этом тексте заложены мечты самого автора послать всех к чертовой матери и улететь куда подальше от ненавистных ему критиков, цензоров, литературных завистников и от всей советской действительности.

Артисты спрашивают, понравился ли Юрию вчерашний спектакль «Эмилия Галотти». Любимов уточняет: «Вы хотите правду, полуправду или ложь?» Артисты хором вопят: «Правду».

Юрий Петрович выучил несколько ругательства на шведском и ответил им: «Хуит!» («дерьмо»). Когда они спросили, что именно ему не понравилось, Любимов ответил: «А зачем вам знать? Чтобы доложить куда следует? Знаю я вас». Но тут же раскололся: «Скажите, зачем режиссер это поставил? Кого интересует это старье?» Актеры запротестовали: «А Шекспир?» «Сравнили!» – пристыдил их Любимов, добавив, что даже Шекспиру нужно уметь придавать современное звучание, любого автора следует пропускать через современность. Артисты отстаивают свой спектакль: «Но мы интерпретировали все с позиции Фрейда: инцест, кровосмешение». Любимов уверен, что Лессинг не имел ничего этого в виду, а потеря невинности – кого это сейчас волнует? На том и разошлись…

В сцене с Николаем Ивановичем Маргарите нужно заигрывать с ним. Она неимоверная кокетка и стерва, она готова соблазнить любого мужика, хоть и любит одного Мастера. Любимов кричит Лене: «Да соблазняй же ты его! Вспомни, как ты сама охмуряла своих мужиков, вспомни свои самые надежные приемы. Тебе он не нужен, но тебе скучно, а от скуки женщина на все способна». Лакке Магнуссон, игравший Николая Ивановича, шутит, что это опасно: «Я человек женатый».

Еще до встречи с Булгаковым, когда Елена Сергеевна была женой Шиловского, она писала своей сестре Ольге Бокшанской: «Мне чего-то недостает, мне хочется больше жизни, света, движения. Я думаю, что просто мне надо заняться чем-нибудь… Я страшно люблю Женю большого, он удивительный человек, таких нет… мне хорошо, спокойно, уютно. Но Женя занят почти целый день, малыш с няней все время на воздухе, и я остаюсь одна со своими мыслями, выдумками, фантазиями, нерастраченными силами. И я или (в плохом настроении) сажусь на диван и думаю, думаю без конца, или (когда солнце светит на улице и в моей душе) брожу одна по улицам». В другом письме еще одно признание: «Во мне просыпается мое прежнее "я" с любовью к жизни, к шуму, к людям, к встречам…»

Всего этого у Елены Сергеевны будет в избытке, как только она встретит Булгакова и соединит с ним свою судьбу. С Булгаковым ей никогда не будет скучно.

Наташе – Катарине Густафссон – Любимов советует быть внимательней с маятником и «не бегать в профиль», а то маятник долбануть может. Когда она сидит на борове, все реплики идут без остановок, хорошо бы даже ускорить темп. Она уже полуведьма, а не мямля какая-то. Лакке Магнуссону – борову не есть яблоко, которое ему засунет в рот Наташа, а визжать фальцетом и ползти по сцене. «Вы меня еще тут зажарите, и я превращусь в жареную котлету», – шутит Лакке.

Режиссер бежит на сцену и показывает артисту, как надо ползти, как орать, как Наташе оседлать Николая Ивановича. Любимов выводит всех из себя, они хотят сами все играть, но он недоволен тем, что они предлагают. Успеваем до обеда пробежать всю сцену.

После ланча переходим к последней сцене из второго акта – «Великий бал у Сатаны». Здесь у нас полная каша. Юрий Петрович все время меняет мизансцену. Недоволен мимами: «Ну какой это полонез? Скачут как блохи». Хотя раньше он просил их скакать на полонезе подобно блохам. Предлагает выход мимов ускорить, чтобы они не мозолили глаза.

А тут еще Анита Брундаль заявила, что актеры Торд Петерсон и Инга-Лилль Андерссон (Римский и Гелла) не хотят играть в спектакле – у них какое-то психосоматическое заболевание. Они жалуются, что Юрий задавил их творческий потенциал. «Этого еще не хватало! Подумаешь, примадонны!» – буркнул режиссер и посоветовал Аните гнать таких артистов из театра. «Они все такие! Если всех выгнать, нам самим придется выходить на сцену», – смеется Анита.

Любимову не нравится плаха: «Все как в опере. Подарите этот пень вашему оперному театру». Бутафоры спрашивают, какой ширины должна быть плаха. Он с удивлением смотрит на них: «Это зависит от Лениной жопы». Я перевожу «от заднего места». Лена возмущается: «А при чем тут мое заднее место?» «Ты будешь сидеть на плахе, вот зачем, – поясняет он. – К тебе будут выходить из гроба всякие черти и приставать к тебе».

Когда разговор зайдет о крови («Ах, королева, вопросы крови – самые сложные вопросы в мире!»), актерам надо изобразить садистские рожи: они же все вурдалаки, выпили всю кровь из колена Маргариты. Бегемот накапает ей на рану несколько капель валерьянки, плюнет на грязную лапу и тщательно разотрет, а Коровьев потом заклеит рану пластырем.

Лакке Магнуссон играет сегодня Штрауса вместо Торда Петерсона. Юрий Петрович придумывает новую реплику: «Не перепутайте меня с Рихардом Штраусом».

С занавесом снова проблема – заедает и останавливается.

В перерыв ходила с Любимовым в магазин здоровья за шиповником. Он ловко кокетничал с хозяйкой магазина. «Вот если бы я не был женат, я бы закадрил эту бабенку в магазине, и был бы у меня магазин, и не мучился бы я с этим проклятым театром. Надо мне было слушать папу, он хотел, чтобы я стал инженером, а не артистом, и не позорить семью».

Возвратившись в «проклятый театр», мы сидим у Аниты Брундаль в кабинете с Уллой Оберг, драматургом театра (Улла была женой Эрланда Юзефсона).

Анита жалуется мне, что ей приходится каждый день успокаивать актеров, они близки к нервному срыву, они ненавидят Юрия. Она предлагает пригласить директора театра Ларса Лёфгрена, Любимова и актеров и вместе обсудить ситуацию, чтобы директор всех успокоил, но потом она отказывается от этой идеи, сказав, что Ларс ничего в этом не понимает, а актеры начнут обсуждать Любимова. «Юрий, по сути, добрый и отходчивый, хоть и вспыльчивый, а артисты – злые и злопамятные», – заключила она свой монолог.

На прощание Любимов предлагает мне открыть астрологический театр. Я валюсь с ног от усталости и от всех этих переговоров и мечтаю поскорее сесть в пустой автобус и поехать домой.