Начинаем со второго акта. Сцена «Мастер и Маргарита». Лена Олин такая обворожительная, что сама Елена Сергеевна пришла бы в восторг от этой шведской актрисы. Лена на высоченных каблуках споткнулась и чуть было не рухнула на пол. Любимов бросается к ней на помощь, но находятся другие охотники поддержать красавицу.

Режиссер объясняет, что ее первый монолог состоит из двух частей. Сначала она винит себя, что опоздала к Мастеру: «Да, я вернулась, как несчастный Левий Матвей, слишком поздно!» А во второй части говорит, что она готова на все ради своего возлюбленного: «Ах, право, дьяволу бы заложила душу, чтобы только узнать, жив он или нет!»

«Выражай шире свои жесты, не жадничай. Больше страсти! Цитируй роман!» – командует режиссер. Лена с ним спорит: ей кажется, что это внутренние переживания Маргариты. «Она еще будет со мной спорить!» – пыхтит режиссер, но пасует перед ее красотой и делает вид, что соглашается с ней. «Хорошо, хорошо, но все равно, надо подавать в зал шире. Расскажи зрителю, как ты его любишь! Это же не кино!» Лена обижается, подумаешь, приехал русский режиссер и учит ее, как ей играть.

«А ты зачем на нее вытаращился?» – переключается режиссер на Мастера – Орьяна Рамберга, бывшего мужа Лены. «Что вы друг на друга таращитесь? Вы общаетесь друг с другом через зал. Вы не видите друг друга. Лена, публика для тебя – Мастер. Он стоит перед тобой, а ты, как помешанная, говоришь о его романе, но через зал. Понятно?» Лена не отвечает, но и не спорит.

Азазелло – Мария Эриксон – показывает режиссеру выученные акробатические трюки. Любимов доволен, даже похвалил актрису. На реплике разозлившегося на непонятливую Маргариту Азазелло «Пусть посылают Бегемота, он обаятельный» высовывается голова Бегемота и произносит: «Но нужны же доказательства!»

Любимов предлагает Аните Брундаль, чтобы Бегемот – Клас Монссон – расхаживал в фойе с настоящим черным котом на поводке. Актерам нравится идея режиссера, но Анита протестует: во-первых, где найти дрессированного кота, а потом, защитники животных устроят в театре погром. Юрий Петрович сдается: «Вообще-то я не люблю котов». Я замечаю, что те, кто не любит кошек, не любят и женщин. Любимов противится: «Это я-то не люблю женщин?» Актеры предлагают режиссеру устроить смотрины своих кошек – персидских, сиамских, даже одного русского голубого кота… Он морщится: «Персидские коты ленивые, и шерсть от них повсюду; сиамские – злые, а русских голубых котов – в Ковент-Гарден».

Актеры обещают носить котов на руках. Любимов хочет посмотреть и собаку: почему бы коту Бегемоту не появиться с собакой на поводке? Лена советует режиссеру устроить кастинг волкодавов.

Юрий Петрович вспоминает, что недавно одна громадная псина набросилась на него, когда мы с ним покупали на рынке продукты на Остермальмской площади. «Почуяла, что я режиссер, и хотела получить роль», – смеется Любимов.

После репетиции выходим из театра, меня окликает вахтер и подает письмо от Майи Плисецкой, в котором она просит меня позвонить ей в Испанию. Мы с Любимовым спешим на встречу с советским журналистом, а потом все вместе идем в магазин к Елене из Харькова за образцами тканей для Маргариты. В магазине к нам присоединяется еще одна молодая русская женщина – Люба из Сибири, у нее тоже есть бутик одежды. (Я бы никогда не вспомнила об этих встречах, если бы не записи, которые вела по горячим следам. А теперь все всплыло в памяти: и восторженные лица ухоженных русских дам, и игривое настроение режиссера, и советский журналист, и магазин с тканями.) Соотечественницы приглашают Юрия Петровича, а заодно и меня с журналистом на блины с черной икрой и советским шампанским. У Любимова загораются глаза, правда, он тут же уточняет, что предпочел бы водочки.

По дороге к машине наших новых знакомых Любимов просвещает нас в отношении французов: «Французский шарм – ерунда, они жадные, как Плюшкин, надменные: вместо души у них – духи, парфюм; весь шарм перебрался к итальянцам в их сапожок. Все лучшее сейчас у итальянцев». Плавно он переходит на американцев: «У американцев уровень интеллекта ниже табуретки; американцы – набитые идиоты!» Я вспомнила слова Андрея Тарковского о «бедных американцах»: бездуховные, без корней, живущие на земле духовного богатства, но не чувствующие этого. Нью-Йорк привел его в ужас!

Наконец очередь дошла и до Израиля: «Евреи до нитки тебя обдерут, если ты не знаешь их законов».

«Чего бы ему жаловаться», – думаю я. Израиль принял Любимова с семьей, дал ему гражданство и хорошую квартиру в Иерусалиме. Ни одна другая страна не предложила ему ни гражданства, ни постоянного места жительства, хотя в прессе появлялись заметки, что Запад «облагодетельствован» изгнанием советского режиссера: сколько замечательных спектаклей он поставил в разных уголках мира!

«Итальянцы, – продолжил Любимов свою тираду о заморских странах и народах, – красавцы, но страшные балаболы и баламуты, но вкусно кормят. Им бы только пожрать! Америку нам не догнать, китайцев не понять: для китайцев весь мир – задворки Китая. Говорят, что каждый четвертый на земле – китаец, а через сто лет будет каждый третий, а потом все мы превратимся в китайцев». Я говорю, что очень люблю Исландию. «Понятно, снежная королева!» Советский журналист вставляет свое замечание: «Зато в Гренландии нет воровства». Любимов фыркает: «А что там воровать? Айсберги?»

Елена с Любой хихикают и жалуются на то, что в Швеции воруют даже прилично одетые люди. У Любы в бутике недавно одна девушка украла дорогую кожаную куртку. Она кричала проходившим мимо шведам: «Остановите ее!» – а шведы делали вид, что не понимали. «Сообщники!» – шутит советский журналист. Обе дамы уверяют Любимова, что когда ближе сталкиваешься с шведскими порядками, то оказывается, что здесь такой же сталинизм, только вежливый, но «ничего нельзя». Люба говорит, что на нее кто-то из шведов донес, что она не уплатила налоги, и она не могла ничего доказать, хотя все исправно платила. «Шведы – жутко заторможенные», – заключают наши новые знакомые. Любимов соглашается. Соскучившиеся по общению русские женщины изливают душу легенде Таганки! Будет о чем вспомнить в старости. Они просятся прийти на репетицию, ведь они никогда не были в Драматене.

Любимов как сыр в масле среди соотечественниц – его слушают с открытыми ртами, им поминутно восторгаются. Юрий Петрович приглашает новых знакомых на репетицию. Советский журналист не преминул спросить, будет ли Маргарита совсем голой, ведь в Швеции все можно. Любимов сетует на то, что актеры сначала обещают, лишь бы заполучить роль, а потом не дождешься от них. «Актерам верить нельзя. Даже Кольке Губенко надоели актеры», – говорит Любимов. (Через пять лет, при расколе Таганки в 1993 году, Любимов и Губенко расстанутся заклятыми врагами.)

Мы подошли к машине Любы, я вежливо отклонила приглашение на блины с икрой и водкой – устала – и поплелась к автобусной остановке.