Ночью я плохо спала, видела во сне Иешуа в образе Понтия Пилата. Какая-то странная любовь между ними. Актеров – и того и другого – зовут Пер. Утром в кафе я рассказала молодому Перу Маттссону, что видела его во сне. Спрашивает: а сон был эротический? Отвечаю: нет, платонический.
Все снова больны, ноябрь в Стокгольме – время болезней. Юрий Петрович возмущается: «Я тут старше всех, прихожу на работу раньше всех и не болею, а они – викинги-хлюпики…»
Вчера я дописала статью о работе с Любимовым для одной из крупнейших шведских газет Svenska Dagbladet («Шведская ежедневная газета»). Статья выйдет в воскресном выпуске 11 декабря, называется «Просите Булгакова о благословении».
Эту фразу Любимов частенько повторял актерам, объясняя, что к роману нельзя относиться легкомысленно, он может и наказать. Актеров интриговали его рассказы о том, что со многими режиссерами и артистами происходили какие-то зловещие истории, когда они соприкасались с этим произведением. Например, наш замечательный переводчик Ларс-Эрик Блумквист поведал нам, что в один прекрасный день, когда он сидел за рабочим столом и переводил булгаковский текст, на подоконнике появился огромный черный кот и стал пристально вглядываться в него, как будто изучал его. А потом кот так же внезапно исчез.
Один из актеров напугал режиссера, что у него воспаление горла и врач запретил ему открывать рот. Любимов качает головой: «А он и рад, что отделался бумажкой от врача: роль свою он так и не выучил!» Другой актер не приходит на репетиции: то ли с ним что-то случилось, то ли пошел в загул. Никто в театре не знает, где он. «Все это смахивает на "нехорошую квартиру" с исчезновениями», – комментирует режиссер.
Начинаем репетировать третью сцену «Понтий Пилат» из первого акта. Иешуа – Пер Маттссон – еле сдерживает смех, когда Любимов бросается посильнее завязать ему за спиной руки. «Что тут смешного?» – интересуется режиссер. «Щекотно!» – отвечает Иешуа. А потом спрашивает меня, рассказала ли я Юрию свой сон. Я прошу его молчать, а то Юрий меня засмеет.
Любимов хочет, чтобы Иешуа падал на оба колена при ударе плетью. Он поясняет, что в этой сцене происходит конфронтация двух мировоззрений: с одной стороны – бесправный Бог, а с другой – циничный, властный чиновник. И они сходятся на земле. Пилат хочет помочь безвинному философу и врачевателю – так он его воспринимает, но не знает, как это сделать, поэтому задает протокольные вопросы, откуда он, какими языками владеет, где родился. Римский прокуратор хочет отпустить Иешуа, но судьба, фатум, распоряжается иначе. Актеры спрашивают, почему Иешуа врет, ведь у него есть мать Мария и отец Иосиф, четыре брата и сестры. Любимов смотрит на них в некоем замешательстве: «Вы что, ребята! Это – роман, а не Библия, это не Христос, неужели вы еще не поняли?» Хотя частенько Юрий Петрович сам называет Иешуа Христом, да и сам Булгаков называл своего героя Христом.
Репетируем сцену «Пилат и Каифа». Любимов доволен Каифой – Яном Нюманом. «Ты сейчас правильно внутренне берешь, но ноги у тебя по-прежнему не работают. Они у тебя какие-то статичные, а работать должно все тело. Это всех касается. У вас у всех что-то не работает. У тебя, Каифа, за занавесом народ стоит разъяренный. Ты боишься Пилата, но и грозишь ему, что пожалуешься на него. Понял? Двигайся больше», – наставляет режиссер актера. Ян Нюман пытается возразить, что на прошлой репетиции Юрий просил его двигаться осторожней и сдержанней. «Правильно, у тебя все продумано, рассчитано, ты осторожничай, но не забывай про скрытый темперамент своего героя. Он же ненавидит Пилата! Он бы разорвал его на части… но не может: у Пилата власть! Двигайся выразительнее, мне отсюда виднее».
Во время ланча опять поступают заявления от некоторых актеров, что в ближайшую неделю они не смогут репетировать. Любимов в ужасе: у нас через месяц премьера, а мы должны ждать, когда они снимутся в своих сериалах. «За такое я бы их выгнал из театра!» – негодует он. «Если вы их отстраните, придется вводить кого-то нового…» – говорю я ему. «Актеры – шельмы! Вы теперь понимаете, какие они!» – убеждает меня Юрий Петрович.
Он требует, чтобы с сегодняшнего дня все сцены были расписаны по часам. Лакке Магнуссон вдруг разорался, что это диктат, что он отказывается работать в таких условиях. Режиссер пятится от разбушевавшегося актера: кажется, что он робеет, когда на него наступают.
После обеда снова репетируем встречу Маргариты с Азазелло, а также похоронную процессию с мимами. Любимов хочет несколько изменить эту сцену, но результат получается хуже.
Сегодня мы скачем с одной сцены на другую. Юрий Петрович спешит со сценой «Пилат и Афраний» из третьего акта. Лакке Магнуссон – Афраний – пытается убедить режиссера, что Иуду убил Понтий Пилат. Любимов так и сел. «Поверь мне, это сделал Афраний. Вся речь Пилата с Афранием настолько завуалирована, в чем и заключается величие мастерства Булгакова, что даже ты – актер Драматического театра – не разобрался, кто истинный убийца. Пилат не отдает Афранию прямого приказа убить Иуду. Пилат не станет марать руки. Для него важно выйти сухим из воды. Понятно?» Лакке Магнуссон упирается: «Тогда почему Пилат врет Левию Матвею, что это он убил Иуду? Там же прямая реплика: "Это я убил". Зачем ему врать? Тем более какому-то нищему Левию Матвею?»
Любимов хватается за голову: «В этом романе все не так! И дьявол, и Иешуа не такие, какими мы привыкли их себе рисовать; и главный герой Мастер – какая-то "интеллигентская размазня", а Маргарита – продажная баба, душу дьяволу заложила. Здесь все перевернуто, как в кривом зеркале, но как талантливо и интересно. Многие исследователи творчества Булгакова называют роман Евангелием от дьявола Воланда. Но прежде всего это Евангелие самого Булгакова».
Дабы уйти от спора, Любимов принимается рассказывать об убийстве театрального режиссера, народного артиста СССР и еврейского общественного деятеля Соломона Михайловича Михоэлса. Дочь Сталина Светлана Аллилуева, по ее уверению, нечаянно подслушала, как ее отец по телефону дал указание убить Михоэлса, но инсценировать его смерть под автокатастрофу. После исполнения тайного приказа вождя исполнителей убийства отметили государственными наградами. «Вот так убили крупного советского режиссера Михоэлса. Грузовиком. Говорят, он бежал, а его в стену… Кто его убил? Грузовик? Водитель? Или Сталин? Вот у нас то же самое: кто убил? Пилат? Афраний? Его головорезы?» Лакке Магнуссон, кажется, прозревает и отвечает, что в Швеции такое редко случается. «Да у вас в Швеции вообще ничего не случается», – разводит руками режиссер. «А убийство Улофа Пальме?» – защищает Швецию Лакке. Любимов интересуется: нашли ли убийцу застреленного в центре Стокгольма, в присутствии жены, премьер-министра Швеции? «Нет, не нашли. И никогда не найдут, потому что это – Швеция», – в один голос отвечают актеры.
В перерыве Пер Мюрберг – Воланд – подошел к нашему режиссерскому столу и стал просить Любимова за Петера Лукхауса, своего друга, известного пьяницу, но очень талантливого актера. Пер уверен, что если Любимов пригрозит Петеру, тогда тот перестанет уходить в запой и будет приходить на репетиции. Как только Пер отошел от нашего стола, Юрий Петрович сказал мне: «Вот, полюбуйтесь! Собутыльника пришел выгораживать. Ох, как это мне знакомо! Сколько просителей перевидал я у себя в кабинете. Кто только не просил за Володю. А все зря!»
Буквально через несколько минут в зал вбежала красная от ярости Анита Брундаль и накинулась на Пера Мюрберга: зачем он лезет не в свои дела! Юрию она тоже советует игнорировать увещевания Пера, так как они с Петером Лукхаусом закадычные друзья. «Да, я уже понял», – спокойно ответил ей Любимов.
Юрий Петрович несколько удивлен, с какой скоростью о случившемся узнала Анита. «Стукачами нашпигован каждый театр», – говорит мне Любимов. Петер Лукхаус нравился Юрию своим неуемным темпераментом, открытостью и талантом. Возможно, он чем-то напомнил ему Высоцкого. Как бы то ни было, но Петера Лукхауса отчислили. Решение по увольнению актера приняла администрация театра.
После перерыва к нам пришел фотограф Драматена Бенгт Ванселиус и принес фотографии с репетиций. Юрий Петрович хвалит Бенгта. Заслуженно.
У Любимова интервью с некоей Вероникой (фамилию я не записала). Он нарасхват, но иначе жить не может.
Нам принесли билеты на «Эмилию Галотти», в которой задействованы несколько наших актеров. Любимов на спектакль идти не собирается.
Анита сообщает нам, что ей звонили из дирекции Ковент-Гардена и просили, чтобы я была на переговорах с Любимовым 20 декабря в оперном театре в Лондоне. Они оплачивали мой билет на самолет и проживание в гостинице, но Анита послала их куда подальше. «Подумаешь, Ковент-Гарден! Они убеждены, что могут нам диктовать, а у нас премьера на носу. Они еще смеют просить тебя приехать! Типичные беспардонные англичане!» Юрий Петрович надулся: «А как же я один?» Анита его успокаивает: англичане найдут ему другого переводчика, пусть возьмет того, кем он меня заменил. Анита умела цапнуть в нужный момент; ей палец в рот не клади. Не зря же Любимов прозвал ее Пуделем!