Телевизионщики снова присутствуют на репетиции: снимают трюк с мышкой на голове у Поплавского, киевского дяди Берлиоза, которого играет Торд Петерсон. А еще сегодняшнюю репетицию снимает фотограф Драматена Бенгт Ванселиус. Он сделал множество замечательных снимков Любимова с актерами.

После Пилата продолжили сцену «Пилат и Каифа». На утренней репетиции временно заменили Левия Матвея – Пьера Вилкнера. Новый актер постоянно прерывал режиссера, приставал к нему с глупыми вопросами.

Юрий Петрович замечает, что актеры, когда снимаются в кино или на телевидении, не очень-то позволяют себе спорить с режиссерами, а в театре артисты «базарят» с режиссером на равных. В фильме Федерико Феллини «Репетиция оркестра» оркестранты провоцируют дирижера, срывают репетицию, отказываются подчиняться ему, но в результате конфликт заканчивается тем, что дирижер поднимает палочку и начинается репетиция: «Все начнем сначала!»

Любимов дает инструкции иудейскому первосвященнику Каифе – Яну Нюману. «Ты должен идти осторожно, смиренно, молиться и просить иудейского Бога о терпении, но в душе ты ненавидишь Пилата. Он – угнетатель твоего народа».

Юрий Петрович выскакивает на сцену и начинает утрированно изображать походку и жестикуляцию ортодоксальных еврейских хасидов. Его движения и мимика напоминают мне французский фильм «Приключения раввина Якова» с гениальным Луи де Фюнесом.

Любимов поясняет, что первые слова, которым учат еврейских детей в Израиле, – это «савланут» – «терпение» и «шекет» – «тихо», потому что они такие шумные и создают вокруг себя галдеж. «Дети вырастают, но галдеж не прекращается», – смеется режиссер.

Пилат страдает от жутких приступов мигрени, его первая реплика говорит об этом: «О боги, боги, за что вы наказываете меня?.. Опять она, непобедимая, ужасная болезнь, от нее нет средств, нет никакого спасения…» Каифе хорошо известно, чем страдает его ненавистный враг. Недуг Пилата сразу же выдает в нем проигравшего.

Как ни странно, но почти все персонажи романа Булгакова сталкиваются с какими-либо повреждениями головы, вплоть до отрезанной трамваем головы Берлиоза. Любимов вновь повторяет, что Булгаков сам страдал от мучительных головных болей, он знал, о чем говорил.

У Автора Юрий Петрович забирает реплику «Бессмертие пришло, бессмертие» и отдает ее Пилату. Он скажет ее в микрофон.

Режиссер снова дает наставления Пилату – Матиасу Хенриксону: «Запомни, Пилат ненавидит евреев, потому что все они в его глазах продажные доносчики. Твой герой симпатизирует Иешуа, примерно так же, как Сталин симпатизировал Булгакову. Сталин не расстрелял Булгакова, как многих других известных советских писателей, но держал его на коротком поводке. Доносчиков на ненавидящего большевиков Булгакова было предостаточно в самом близком кругу писателя».

Между Пилатом и Каифой идет открытая война. Но вначале Пилат пытается найти с Каифой общий язык: он, римский прокуратор, просит освободить Иешуа. Но Каифа остается непоколебим; он глух к просьбе Пилата. Реакция Пилата предсказуема: «Как? Даже после моего ходатайства?» Пилат – власть в ненавистном ему захолустье, а он унижается перед каким-то иудейским священником. Он мог бы приказать Каифе или вообще не принять его в своем дворце.

Никаких больше масок и дипломатических игр. Мечи обнажены! «Тесно мне стало с тобой, Каифа. Побереги себя, первосвященник». Но Каифа, почувствовав слабину Пилата, не боится его: «Ты угрожаешь, Пилат? Мы привыкли, что Пилат выбирает слова, прежде чем сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игемон?» Здесь Каифа дает понять, что во дворце Пилата повсюду расставлены «уши» доносчиков. Реплика Пилата: «Разве похож я на юного бродячего философа, которого сегодня казнят? Знаю, что говорю и где говорю. Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему! Это я тебе говорю, Пилат Понтийский, всадник Золотое Копье». А дальше идет еще одна реплика Пилата: «Слишком много ты жаловался на меня, Каифа, теперь мой черед. Полетит теперь весть от меня прямо самому императору, весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. Вспомни мое слово: увидишь ты здесь, первосвященник, не одну когорту. Нет!.. Услышишь ты горький плач и стенания! Вспомнишь спасенного Вар-Раввана! Пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирной проповедью!»

Взбудораженный режиссер взывает к актеру: «Ты понимаешь, какой это текст? Он огнем и ядовитыми стрелами пропитан! А ты мне тут про мигрень мямлишь. Булгаков тоже страдал от мигреней, а какой роман отгрохал. А тут тебе целый Понтий Пилат – верный солдат Римской империи! Плевать он хотел на мигрень!»

В Евангелии от Матфея записаны слова Иисуса: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю, не мир пришел Я принести, но меч». У Булгакова Каифа зеркально передает ту же мысль: «Не мир, не мир принес нам обольститель народа, и ты, всадник, это прекрасно понимаешь. Ты хочешь, чтобы он над верою надругался и подвел иудейский народ под римские мечи!»

Пилат сдается. Он предает бродячего философа на казнь. И умывает руки…

Актер Матиас Хенриксон вновь спорит с режиссером: «Если бы Пилату было наплевать на мигрень, он бы не пытался спасти Иешуа. Для него Иешуа – единственное избавление от страданий. Пилат хотел использовать Иешуа, потому и спасал». Режиссер согласен с такой версией, но уточняет, что это мелковато. Тогда бы и христианства никакого не существовало.

Каифа уходит. Занавес следует за Каифой, как тяжелое бремя, потом останавливается у креста. Пилат, обращаясь в зал, выносит приговор: распятие на кресте. Занавес будто хочет проглотить Каифу – главного виновника казни невинного Иешуа. Когда занавес возвращается на середину сцены, на нем при объявлении Пилатом имен приговоренных к казни – «Дисмас, Гестас, Вар-Равван и Га-Ноцри…» – со всех сторон виснут мимы и воют. Занавес поворачивается и открывает фигуры преступников. Освобожденный по требованию Каифы Вар-Равван беснуется, танцует, бьет себя кулаками в грудь. Хаос, крики, вопли. После слов Каифы «Страшный месяц нисан в этом году» мимы отступают, словно загипнотизированные; они смотрят на крест, а занавес медленно надвигается на них, сметая все на своем пути. Актеры репетировали эту сцену несколько раз, чтобы технически все совпало с текстом.

Любимов вздыхает: «Вот так евреи вынудили Пилата сделать то, чему он противился, а ведь он был там властелином! За евреев вечно кто-то отдувается». Я дергаю Любимова за рукав: его антисемитские лозунги я переводить не буду, тем более что среди актеров есть евреи. «Ну и что? – не понимает Юрий Петрович. – Я жил в Израиле, знаю, о чем говорю. Катька моя – неофитка, стала там ревностной еврейкой. Я сам стал скитальцем – Летучим голландцем». Затем он неуверенно спрашивает: «Неужели они могут подумать, что я антисемит? Я же пьесу разбираю…»

Свой «нетленный, закатный роман» о посещении дьяволом «таинственной Москвы» Булгаков сочинял – с перерывами на другую работу – двенадцать лет, вплоть до своей кончины. Михаил Врубель создавал «Демона поверженного» тоже долгих двенадцать лет; Гёте «Фауста» – шестнадцать.

Мне захотелось покопаться в первоисточниках и выписать некоторые даты, связанные с написанием романа, которые упоминает в своих дневниках Елена Сергеевна Булгакова. Из дневников становится ясно, что чета Булгаковых вела весьма активный образ жизни, проводя чуть ли не каждый день в театрах – драматических и оперных, в посещении и приеме друзей (Булгаков с гордостью констатировал, что у них с Еленой Сергеевной «самый лучший трактир в Москве»), в визитах в посольства иностранных государств, что в ту пору являлось чрезвычайно рискованным: в стране начинались массовые репрессии Большого террора.

После обыска в квартире писателя в мае 1926 года, когда агенты ОГПУ забрали дневники Булгакова и рукопись «Собачьего сердца», он зарекся вести дневник. Тем не менее 1 сентября 1933 года, в годовщину встречи Михаила Булгакова с Еленой Сергеевной Шиловской (после их полуторалетней разлуки), он настоял на том, чтобы она вела дневник.

17 сентября 1933 года Елена Сергеевна записала, что «вечером М. А. читал две главы романа» одному из своих друзей – филологу Николаю Лямину. Он оказался первым, кому были прочитаны главы романа.

27 сентября того же года она пишет: «Миша читал Коле Л. (Николаю Лямину) новые главы романа о дьяволе, написанные им в последние дни, или, вернее, ночи».

28 сентября: «М. А. занят романом, да и не верит в действительность затеи».

5 октября: «Вечером были у Поповых (Павел Попов – литературовед и близкий друг Булгакова. – Л. А.-Г.). М. А. читал отрывки из романа».

10 октября: «Вечером у нас Ахматова, Вересаев (Викентий Вересаев – писатель, литературовед, работал с Булгаковым над пьесой «Последние дни», или «Александр Пушкин». – Л. А.-Г.), Оля (сестра Елены Сергеевны – Ольга Бокшанская, свояченица Булгакова. – Л. А.-Г.) с Калужским (актер Евгений Калужский – муж Бокшанской. – Л. А.-Г.)… Чтение романа. Ахматова весь вечер молчала…»

12 октября того же года, после получения известия об аресте драматурга и сценариста Николая Эрдмана, друга Булгакова, Елена Сергеевна заносит в дневник: «Ночью М. А. сжег часть своего романа…»

8 ноября: «М. А. почти целый день проспал – много было бессонных ночей. Потом работал над романом (полет Маргариты). Жалуется на головную боль».

23 января 1934 года появляется яркая запись: «М. А. нездоровилось. Он, лежа, диктовал мне главу из романа – пожар в Берлиозовой квартире. Диктовка закончилась во втором часу ночи». После чего Елена Сергеевна «пошла на кухню – насчет ужина. Маша стирала».

Ужин в два часа ночи! Стирка домработницы Маши закончилась тем, что «злая Маша рванула таз с керосинки, та полетела со стола, в угол, где стоял бидон с керосином», отчего вспыхнул огонь и начался пожар, который потушил сам Булгаков. Все как в романе. Не зря же Булгаков называл себя мистическим писателем.

Летом 1934 года Булгаков вновь пишет Сталину письмо, описывая свое тяжелое положение. Елена Сергеевна отнесла письмо в ЦК, но ответа не последовало. Друзья Булгакова корят его за нежелание стать пролетарским писателем: «Вы ведь государство в государстве. Сколько это может продолжаться. Надо сдаваться, все сдались. Один вы остались. Это глупо!»

Елена Сергеевна пишет, что «М. А. в ужасном настроении. Опять стал бояться ходить один по улицам». (Та же боязнь преследовала Анну Ахматову. – Л. А.-Г.) «М. А. чувствует себя ужасно – страх смерти, одиночества. Все время, когда можно, лежит». «У М. А. очень плохое состояние – опять страх смерти, одиночества, пространства». «У М. А. плохо с нервами. Боязнь пространства, одиночества. Думает, не обратиться ли к гипнотизеру».

18 сентября: «Выходной день… Вечером М. А. писал роман».

8 ноября: «М. А. диктовал мне роман – сцену в кабаре».

19 ноября Елена Сергеевна напишет: «После гипноза у М. А. начинают исчезать припадки страха, настроение ровное, бодрое и хорошая работоспособность. Теперь если бы он мог еще ходить один по улице».

22 декабря: «Его тянет к роману».

За 1935 год я не нашла в дневнике Елены Сергеевны упоминаний о написании и чтении романа.

В конце января 1936 года Булгаков «окончательно решил писать пьесу о Сталине». «Единственная тема, которая его сейчас интересует, это о Сталине». О романе нет ни слова.

9 мая 1937 года: «М. А. читал первые главы своего романа о Христе и дьяволе».

13 мая того же года: «Вечером – одни. М. А. сидит и правит роман – с самого начала ("О Христе и дьяволе")».

17 мая она записала: «Вечером М. А. работал над романом о Воланде».

18 мая: «Вечером М. А опять над романом».

17 июня новая запись: «М. А. читал главы из романа ("Консультант с копытом")».

25 июня: «М. А. часто уходил в свою комнату, наблюдал луну в бинокль – для романа. Сейчас полнолуние».

31 августа один из гостей «просил М. А., чтобы он почитал ему из романа о Воланде».

23 октября в дневнике Елены Сергеевны появляется интересная запись: «У М. А. из-за всех этих дел по чужим и своим либретто начинает зреть мысль – уйти из Большого театра, выправить роман ("Мастер и Маргарита"), представить его наверх». «Наверх» означало лишь одно: представить роман Сталину.

1937 год – год Большого террора. Арестовывают, судят, приговаривают к расстрелу высокопоставленных военачальников – Тухачевского, Уборевича, Якира и других. Власти арестовывают и высылают коллег Булгакова по перу: Пильняка, Мандельштама, Эрдмана. Мейерхольд кается в своих грехах, но это его не спасает.

9 февраля 1938 года: «М. А. урывками… правит роман о Воланде».

1 марта: «У М. А. установилось название для романа – "Мастер и Маргарита". Надежды на напечатание его нет. И все же М. А. правит его, гонит вперед, в марте хочет кончить. Работает по ночам». (Вот и точная дата появления окончательного названия романа!)

6 марта: «М. А. все свободное время – над романом».

8 марта: «Роман».

9 марта: «Роман. М. А. читал мне сцену "Буфетчик у Воланда"».

11 марта: «Роман».

17 марта: «У М. А. грипп… Вечером… М. А. прочитал главы "Слава петуху" и "Буфетчик у Воланда" в новой редакции».

18 марта: «М. А. больной, сидит – в халате, в серой своей шапочке – над романом…»

19 и 20 марта одна и та же запись: «Грипп. Роман».

4, 5, 6 апреля – одно слово: «Роман».

7 апреля: «Сегодня вечером – чтение… М. А. давно обещал… что почитает некоторые главы (относящиеся к Иванушке и его заболеванию)».

2 мая – читка романа.

24 июня 1938 года свояченица Михаила Булгакова Ольга Бокшанская (в «Театральном романе» Поликсена Торопецкая, бессменная секретарша Владимира Ивановича Немировича-Данченко) под диктовку Булгакова закончила перепечатывать рукопись «Мастера и Маргариты».

Булгаков в письме Елене Сергеевне сообщает: «Передо мною 327 машинных страниц (около 22 глав). Если буду здоров, скоро переписка закончится. Останется самое важное – корректура (авторская), большая, сложная, внимательная, возможно, с перепиской некоторых страниц. "Что будет?" – ты спрашиваешь. Не знаю. Вероятно, ты уложишь его в бюро или в шкаф, где лежат убитые мои пьесы, и иногда будешь вспоминать о нем. Впрочем, мы не знаем нашего будущего… Свой суд над этой вещью я уже совершил, и если мне удастся еще немного приподнять конец, я буду считать, что вещь заслуживает корректуры и того, чтобы быть уложенной в тьму ящика. Теперь меня интересует твой суд, а буду ли я знать суд читателей, никому не известно…»

Булгаков прав: будущего своего «нам не дано предугадать», но потомкам-читателям будущее романа открылось в полной мере: «Мастер и Маргарита», пожалуй, самая читаемая книга не только в России, но и во всем мире.

19 сентября: «Сегодня вечером М. А сел за правку июньского экземпляра "Мастера и Маргариты"».

В это время Булгаков говорит своей жене: «Мы совершенно одиноки. Положение наше страшно». Он сокрушается о загубленной жизни, обвиняя во всем самого себя. «А мне тяжело слушать это, – признается Елена Сергеевна. – Ведь я знаю точно, что его погубили. Погубили писатели, критики, журналисты. Из зависти. А кроме того, потому, что он держался далеко от них, не любил этого круга, не любил богемы, амикошонство». Булгаков подтверждает признание своей жены: «Меня травят, я даже знаю кто. Драматурги, журналисты».

1 и 2 марта 1939 года: «Вечером Миша – над романом». «Вечером – Миша – роман».

27 апреля: «Миша читал "Мастера и Маргариту" – с начала. Впечатление громадное… Миша спросил после чтения: "А кто такой Воланд?"» Один из слушающих написал: «Сатана», Елена Сергеевна – «дьявол». Елена Сергеевна предложила обменяться записками. Гости написали: «Сатана и дьявол». А утром звонили ей взволнованные, говорили, что не спали, все время говорили только о романе…

2 мая: «Вчера у нас было назначенное продолжение чтения… Было опять очень хорошо. Аудитория замечательная. М. А. читал очень хорошо. Интерес колоссальный к роману. Миша за ужином говорил: вот скоро сдам, пойдет в печать. Все стыдливо хихикали».

15 мая: «Вчера у нас было чтение – окончание романа… Последние главы слушали почему-то закоченев. Все их (гостей) испугало…» Елену Сергеевну предупреждали, что ни в коем случае подавать в печать нельзя: «Ужасные последствия могут быть».

27 июня: «Миша прочитал первые три главы из "Мастера"».

26 сентября: «Углубленный в себя взгляд, мысли о смерти, о романе…»

Булгаков прочитал целиком роман своим близким друзьям в четыре приема – с конца апреля до середины мая 1939 года. Но работа по усовершенствованию романа продолжалась до последних дней его жизни. В конце болезни, когда Булгаков потерял способность говорить и видеть, он, по словам Елены Сергеевны, «выдавил из себя два слова: "Чтобы знали, чтобы знали…"».

Булгаков повторял своей жене, что «в 1939 он умрет и ему необходимо закончить "Мастера", это была его любимая вещь, дело его жизни».

В 1939 году, записывает Елена Сергеевна, арестованы Бабель, Мейерхольд; через год Мейерхольда расстреляют. 15 июля 1939 года будет зверски зарезана «неизвестными» его жена Зинаида Райх. Возможно, это была месть Сталина за то, что она, вступившись за мужа, написала в письме, что вождь «не разбирается в искусстве».

15 января 1940 года: «Миша, сколько хватает сил, правит роман, я переписываю».

16 января: «Работа над романом… Вечером – правка романа».

24 января: «Плохой день. У Миши непрекращающаяся головная боль… Приступы тошноты… Живем последние дни плохо, мало кто приходит, звонит. Миша правил роман. Я писала… Потом о квартире. Разговор взволновал Мишу… Жалуется на сердце. Часов в восемь вышли на улицу, но сразу вернулись – не мог, устал».

28 января: «Работа над романом».

1 февраля: «Ужасно тяжелый день. "Ты можешь достать у Евгения револьвер?" (Евгений Александрович Шиловский – второй муж Елены Сергеевны. – Л. А.-Г.)»

5 февраля: «Будь мужественной».

6 февраля: «В первый раз за все пять месяцев болезни я счастлив… Лежу… покой, ты со мной… Вот это счастье… Сергей в соседней комнате (младший сын Елены Сергеевны. – Л. А.-Г.). Счастье – это лежать долго… в квартире… любимого человека… слышать его голос… вот и все… остальное не нужно…»

15 февраля: «Вчера позвонил Фадеев с просьбой повидать Мишу, а сегодня пришел. Разговор вел на две темы: о романе и о поездке Миши на юг Италии, для выздоровления…»

19 февраля: «У Миши очень тяжелое состояние – третий день уже. Углублен в свои мысли, смотрит на окружающих отчужденными глазами. К физическим страданиям прибавились душевные, или, вернее, они привели к такому болезненному душевному состоянию…»

29 февраля: «Ты для меня все, ты заменила весь земной шар. Видел во сне, что мы с тобой были на земном шаре».

Елена Сергеевна пишет, что все последние дни ее муж был необычайно ласков, нежен, все время говорил ей любовные слова: «…любовь моя… люблю тебя – ты никогда не поймешь это». Он повторял как заклинание: «Я люблю тебя, я люблю тебя… Буду любить всю мою жизнь… Моя!»

Последние слова, обращенные к Елене Сергеевне: «Пойди ко мне, я поцелую тебя и перекрещу на всякий случай… Ты была моей женой, самой лучшей, незаменимой, очаровательной… Когда я слышал стук твоих каблучков… Ты была самой лучшей женщиной в мире… Божество мое, мое счастье, моя радость. Я люблю тебя! И если мне суждено будет еще жить, я буду любить тебя всю мою жизнь. Королевушка моя, моя царица, звезда моя, сиявшая мне всегда в моей земной жизни! Ты любила мои вещи, я писал их для тебя… Я люблю тебя, я обожаю тебя! Любовь моя, моя жена, жизнь моя!»

10 марта 1940 года Елена Сергеевна запишет: «16:39. Миша умер».

Почти до последнего дня Булгаков думал о своем романе, он требовал, чтобы ему зачитывали то одну, то другую страницу.

«Настоящий писатель создает свои произведения ценой своего здоровья, своей жизни», – говорила Елена Сергеевна. Она будет писать письма мужу «на тот свет», разговаривать с ним, рассказывать о своей жизни без него и о своих снах…

Сцену «Седьмое доказательство» мы сегодня пропускаем: куда-то запропастился Бездомный – Юхан Линделль.

Следующую сцену «Было дело в Грибоедове» тоже пропускаем, опять же из-за отсутствия Бездомного.

Начинаем репетировать «Нехорошую квартиру» с того места, когда Автор – Бьерн Гранат – вносит заведенный патефон (Любимову очень нравится его выход) и ставит его прямо на гроб, на котором спит пьяный в стельку Лиходеев. Шведы нашли пластинку с кавказскими напевами – прямо для Сталина, но Юрию Петровичу нужен фокстрот «Аллилуйя», весьма популярный в СССР в 1930-х годах. Этот фокстрот упоминается в романе несколько раз, да и сам Булгаков наигрывал мелодию фокстрота у себя дома на пианино. Когда-то на Андреевском спуске в Киеве Булгаков пел свои любимые арии из оперы «Фауст», аккомпанируя себе на пианино.

Режиссер все время придумывает новые штрихи, к примеру с патефоном: надо же разбудить пьяного директора театра Варьете Лиходеева – вот тут и появляется патефон. Правда, это не помогает: Лиходеев спит непробудным сном.

Автор – Бьерн Гранат – начинает произносить свой текст: «Лиходеев, если вы не встанете, вас расстреляют». Лиходеев пробурчит: «Стреляйте!» На этой реплике Лиходеев – Ханс Строот – должен приподнять голову и завыть с похмелья: «О-о-о…» На слове «стреляйте» Лиходееву нужно слегка отпихнуть от себя патефон, чтобы произвести «выстрел» – скрежет иголки на пластинке, после чего воцарится полная тишина, которую вновь нарушит его громкий храп.

Любопытно, что директору театра Варьете Лиходееву Воланд представляется по имени, а при встрече с Берлиозом и Бездомным на Патриарших прудах он представляется специалистом по черной магии и немцем.

Сотрудники театра Варьете, пытаясь вспомнить имя выступавшего у них специалиста по черной магии, говорят: «Может быть, Фаланд?»

В редакции романа 1929–1930 годов на визитной карточке Воланда латинскими буквами было написано: «D-r Theodor Voland». Бездомный запоминает лишь одну латинскую букву имени дьявола: W. Если эту букву перевернуть, получится русская буква «М». На черной шапочке Мастера Маргарита своими руками вышила желтую букву «М» – Михаил, мастер.

Метод работы Любимова с его быстрыми переходами не дает опомниться актерам Драматена, играющим по системе Станиславского. Булгаков называл ее шарлатанством, да и Любимов эту систему не жаловал.

Любимов раз за разом повторяет актерам, что на свете нет ничего скучнее, чем скучный театр. «Уж лучше застрелиться, чем идти на скучный спектакль», – признается режиссер.

Инструкции Любимова Лиходееву – артисту Хансу Строоту. Нежданный иностранный визитер, говорящий с акцентом, представляется артистом, с которым Степа Лиходеев невесть когда заключил контракт. Директор театра Варьете, разумеется, этого не помнит: во-первых, потому, что этого никогда не было, а во-вторых, потому, что минувшим вечером он напился, после чего объяснялся какой-то даме в любви и ездил к кому-то на дачу… Словом, ночь Степы Лиходеева была переполнена алкоголем и амурными похождениями.

Лиходеев выпивает предложенную гостем водку, закусывает непонятно откуда появившимися яствами, но, будучи человеком осторожным, старается скрыть свою забывчивость. В передней он обнаруживает постороннего черного кота огромных размеров и печать на двери комнаты соседа Миши Берлиоза. О чем это говорит? О том, что с ее хозяином случилась беда. Первое, что приходит в его пьяную голову, – что Мишу Берлиоза арестовали.

Характеристику Лиходееву дает сначала Коровьев: «Они в последнее время жутко свинячат. Пьянствуют, вступают в связи с женщинами (на этой реплике Коровьеву хорошо бы хлопнуть Геллу по заднице), используют свое положение, ни черта не делают, начальству втирают очки!» Затем Бегемот, что-то жуя и смачно чавкая, дополняет эту характеристику: «Машину зря гоняет казенную!» И наконец, Азазелло, появившийся тоже невесть откуда, гнусаво шипит: «Я вообще не понимаю, как он попал в директора, он такой же директор, как я – архиерей». Азазелло без церемоний предлагает Воланду выкинуть Лиходеева из Москвы. «Надавать администратору по морде, или выставить дядю из дому, или пострелять кого-нибудь, или какой-нибудь пустяк в этом роде, это моя прямая специальность», – признается он Маргарите, которую ему поручено доставить на бал к своему владыке – сатане.

В финале сцены после реплики Бегемота «Брысь!!!» Коровьев, Азазелло и Бегемот хватают Лиходеева, сажают насильно на маятник… и он летит в Ялту…

Благодаря язвительным репликам становится понятно, что представляет собой сосед трагически погибшего Миши Берлиоза. Лживость, корысть, жадность, пьянство – этими чертами наделены все отрицательные персонажи романа, посещавшие «нехорошую квартиру», в которой на четыре дня поселился Воланд со своей свитой.

В одной из первоначальных редакций Булгаков называл Степу Лиходеева «красным директором», так как в те годы на административные должности в театры назначали партийных работников, далеких от искусства, которые ничего в нем не понимали, ничего не делали, да и не умели делать. Михаилу Булгакову подобные администраторы были хороши знакомы.

Когда Лиходеев собирается распивать с Воландом водку, Гелла – Инга-Лилль Андерссон – протягивает ему через дырку в занавесе граненый стакан. Лиходеев выпивает и выплевывает водку с пламенем (пиротехнический трюк) со словами «Не пошла». Главный порок Лиходеева – пьянство. Юрий Петрович понимающе говорит: «Такое бывает даже с хорошими людьми, товарищи актеры».

Лиходеев – Ханс Строот – забывает поцеловать руку Геллы, которая высовывается из дырки в занавесе с контрактом. Рука Геллы также высовывается с телефоном, когда Лиходеев собирается звонить финансовому директору театра Варьете Римскому. На другом конце сцены прожектор высвечивает Римского – Торда Петерсона – с трубкой в руке.

Режиссер напоминает, что Лиходеев – Ханс Строот – снова забыл хлопнуть Геллу по заднице. «Да, и сиськи ей помни немного, а то стоишь, как истукан!» – предлагает актеру в возрасте режиссер. Вместо пухлых ручек Геллы кот Бегемот будет подсовывать ополоумевшему Лиходееву свои лапы для поцелуя. Лиходеев станет отбрыкиваться и бормотать: «Вот как, оказывается, сходят с ума…» Ханс Строот смеется и говорит, что у русского режиссера пунктик на жопах и сиськах… Режиссер не возражает.

В романе у Булгакова после двухдневного пребывания в курортном городе Ялте Степан Богданович Лиходеев возвращается в Москву и попадает в психиатрическую клинику профессора Стравинского, где уже пребывают Мастер, Бездомный, морочащий голову профессору Понтием Пилатом и каким-то интуристом, которого срочно нужно поймать и арестовать; конферансье Жорж Бенгальский, требующий вернуть ему голову; коллеги Лиходеева: администратор Варенуха и финансовый директор Римский, умоляющие заключить их в бронированную камеру. «Прошу… молю… жажду… быть запертым в бронированную камеру!» – умоляет Варенуха «человека во френче».

Степа Лиходеев проведет в клинике восемь дней, но потом снова получит прибыльную должность заведующего гастрономическим магазином в Ростове.

«Коровьев, – обращается Любимов к Матсу Бергману, – должен чувствовать себя как дома: скидывай с себя портки, башмаки и сними мокрое полотенце с головы пьяного Лиходеева. А коту в это время вовсю глушить водку». Режиссер советует Азазелло время от времени зажимать нос, чтобы у него получалось гундосить. Он показывает, как именно следует зажимать нос: «Вот я сейчас говорю нормальным голосом, а с закрытыми ноздрями мой голос звучит как черт знает что». Затем Юрий Петрович показывает Гелле, как нужно виснуть на Лиходееве. Демонстрация продолжается дольше обычного: «Ну, повисни же ты на мне всем телом; еще, еще, как будто ты ранена, а я тащу тебя с поля боя…» Режиссер просит всех актеров, кто задействован в этой сцене, материть Лиходеева на чем свет стоит после реплики Бегемота «Брысь!». Кроме Воланда, конечно. Профессор черной магии может лишь брезгливо поморщить нос. Он как Сталин, перед которым люди падали в обморок.

Любимов припоминает случай с гениальным кинорежиссером Сергеем Эйзенштейном, который после показа фильма «Иван Грозный» пришел к вождю на прием. У Сталина была привычка долго не обращать внимания на посетителя. Вдруг Эйзенштейн импульсивно отвесил вождю поклон до земли. Сергей Михайлович позднее вспоминал: он даже не понимал, что с ним произошло в тот момент, а вождь даже бровью не повел. Вот какое самообладание. А тут вам не Сталин, а целый сатана! Булгаков говорил, что у Воланда прототипов нет, но верится в это с трудом.

Лиходееву за сценой следует громче орать: «Умоляю, скажите, какой это город…» Коровьев, подмигнув зрительному залу, ответит: «Ялта».

В первоначальных рукописях романа, вплоть до 1937 года, Воланд отправлял Лиходеева не в Ялту, а во Владикавказ, где с 1919 по 1921 год жил сам автор «Мастера и Маргариты». Во Владикавказ будущий писатель попал в 1919 году в составе деникинских войск. Именно во Владикавказе тогда еще военврач Михаил Булгаков сделал свои первые шаги в литературе. На сцене Русского театра Владикавказа шли первые пьесы Булгакова: «Братья Турбины», «Самооборона», «Сыновья муллы», «Парижские коммунары». В одном из писем семье Булгаков пишет, что «Братья Турбины» четыре раза шли с большим успехом: «Театр гремел, публика хлопала, кричала: "Автора!"»[26]

Во время перерыва Любимов просит найти для Геллы учителя по пластике. «Она чертовски сексуальная, но двигаться не умеет», – с разочарованием говорит режиссер. «Куда уж лучше?» – отвечаю я. Слышать это довольно странно, учитывая то, как загораются у Любимова глаза, когда на сцене появляется Инга-Лилль. Уж не решил ли он лично преподать ей уроки пластики?

Начинаем репетицию с «коровьевских штучек» с фонариками. Выключаем свет. За окнами еще светло. Юрий Петрович притворяется, что звонит Богу и просит его выключить свет на небе. «А представьте, если Бог и в самом деле выключит свет. Без света сразу лучше будет. Театру не нужен свет», – заключает режиссер, хотя его театр построен на контрастах света и тени.

Артисты протестуют: в таком случае их не видно будет. «Это правда, – отвечает режиссер и еле слышно бормочет: – Глаза бы мои на вас не глядели!» Я сказала Любимову то же самое, что когда-то Тарковскому: «Что бы вы без них делали?»

Коровьев – Матс Бергман – сидит на кубе, в одних трусах, как велел ему режиссер. Входит Никанор Иванович Босой – Лакке Магнуссон – председатель жилищного товарищества дома 302-бис по Садовой улице, где расположена та самая «нехорошая квартира», в которой проживал покойный Миша Берлиоз, а некогда и сам автор романа со своей первой женой Татьяной Лаппой.

В ранних версиях романа Никанора Ивановича Босого звали Никодимом Григорьевичем Поротым. Он одет в сталинский китель. Увидев полуголого незнакомца в одних трусах, осторожный Никанор Иванович испуганно спрашивает: «Вы кто такой будете, гражданин?» Немного осмелев, он стал наседать на незнакомца: «Вы лицо официальное?» Коровьев ему задушевно объясняет: «Сегодня я неофициальное лицо, а завтра, глядишь, официальное. А бывает наоборот, и еще как бывает!» На этой реплике Коровьев должен включить фонарик и осветить сначала себя в трусах, а затем Никанора Ивановича в кителе.

Подозрительный управдом недоумевает: «Да кто вы такой? Как попали в запечатанную квартиру гражданина Берлиоза?» Он свирепеет, а Коровьев, наоборот, задушевно ему растолковывает, что находится переводчиком у иностранного артиста, господина Воланда. Тут Босой должен изобразить такой ужас, ведь за подобные проделки и в тюрьму можно загреметь. Он разевает рот от удивления: «Какой иностранец, где иностранец? Нет и не может быть иностранца!» Любимов говорит, что Босой немеет перед законом, как гоголевский Чичиков из «Мертвых душ».

Коровьев убеждает управдома, что разрешение на проживание в квартире покойного Берлиоза выдал директор театра Варьете Степан Богданович Лиходеев, который в настоящий момент находится в Ялте. А письмо с прошением находится у него в «портфельчике». Босой открывает портфель и обнаруживает там конверт. Он тупо разглядывает конверт, приговаривая: «Как же это я про него забыл?» Автор – Бьерн Гранат – с укоризной обращается к публике в зал: «Да что же это с памятью, граждане?»

Коровьев просит сдать иностранцу всю квартиру на недельку, включая комнаты покойного Берлиоза, ведь «покойнику квартира ни к чему». Никанор Иванович в недоумении бормочет: «Иностранцам полагается жить в "Метрополе", а не на частных квартирах…»

Любопытно, что дьявольская свита, намеревавшаяся пробыть в Москве «недельку», пробудет в ней всего лишь четыре дня – с заката среды до восхода воскресного дня Пасхи.

После недолгих уговоров управдом соглашается за пятьсот рублей в день сдать квартиру артисту Воланду. «За неделю, стало быть, – подсчитывает в уме Коровьев, – выходит три с половиной тысячи? Да разве это сумма? Просите пять, он даст». Коровьев подсовывает ему расписочку для подписи, которую Босой, виновато улыбаясь, тут же подпишет.

«Ты брось расписку на пол, Матцо, – кричит режиссер Матсу Бергману, – и печать поставь ногой – своим дьявольским копытом. Ты же нечистая сила!» Любимов называет Матса Бергмана по-венгерски – Матцо. «А за труды его вытащи из трусов еще одну пачку денег. Да покопайся в трусах подольше». Матс спрашивает: «А что я там забыл?» Режиссер хитро отвечает: «Вот пусть зритель думает, что ты там забыл».

Босой укоряет Коровьева: «Где вы только деньги держите?» – на что получает ответ: «Какие деньги, там и держим». Босой переминается с ноги на ногу, ему и хочется взять взятку, и колется. «Этого не полагается», – пугливо отпихивает он пачку с деньгами. Коровьев же его убеждает: «У нас не полагается, а у иностранцев полагается…» Коровьев оглядывается по сторонам: «А где свидетели? Где они?» Он засовывает пачку с деньгами в портфель председателя жилтоварищества и выпроваживает со сцены.

На этом месте в зале погасят свет, а на реплике Воланда за сценой «Мне этот Никанор Иванович не понравился. Он выжига и плут. Нельзя ли сделать так, чтобы он больше не приходил?» свет зажжется.

Воланду нужно стоять у «гриля с огнем», как называет рампу режиссер, когда Бегемот заорет: «Брысь!» Затем Коровьев позвонит по телефону «куда следует» и заложит спекулянта валютой Никанора Ивановича: «В данный момент в его квартире – в вентиляции, в уборной, в газетной бумаге – четыреста долларов». Перед тем как бросить трубку, Коровьев признается органам власти: «Опасаюсь мести вышезаложенного… вышеизложенного председателя…» После чего Автор – Бьерн Гранат – завершит сцену словами «И повесил трубку, подлец!». Здесь же будет музыкальный акцент и световой занавес.

Сцена «Вести из Ялты». Кабинет театра Варьете. На сцене сидят Григорий Данилович Римский, финансовый директор театра Варьете (актер Торд Петерсон), и Иван Савельевич Варенуха, администратор того же театра (актер Пьер Вилкнер). Капельдинер вносит в кабинет пачку афиш. Варенуха разворачивает одну из них, внимательно рассматривает и читает: «Сегодня и ежедневно в театре Варьете сверх программы – профессор Воланд, сеансы черной магии с полным ее разоблачением». Юрий Петрович говорит, что «отец лжи» и тут в своем репертуаре: соврал о ежедневных выступлениях; не выдержал и четырех дней в сталинской Москве!

Варенуха и Римский недоумевают, куда запропастился их директор Лиходеев. «Уж не попал ли он, как Миша Берлиоз, под трамвай?» Римский сквозь зубы цедит: «А хорошо бы было…»

«Это мечта каждого подчиненного – подсидеть своего начальника», – объясняет режиссер. Актеры соглашаются: «Нам это тоже хорошо знакомо».

Коровьев вылетает на сцену в образе шального почтальона, доставляющего телеграммы-молнии. Римский спрашивает: «Где он остановился, этот Воланд, черт его возьми?» Варенуха отвечает: «В интуристском бюро говорят, в квартире Лиходеева. А квартира не отвечает…»

Коровьев приносит очередную телеграмму, Римский сверяет с телеграммой какие-то бумаги с подписью директора и твердо заявляет, что это почерк Лиходеева. Римский аккуратно складывает все телеграммы в конверт и вручает его Варенухе с просьбой отвезти «куда следует».

Прежде чем уйти, Иван Савельевич Варенуха набирает номер телефона Лиходеева, которому его коллега пожелал попасть под трамвай, и сладко спрашивает: «Артиста Воланда можно попросить?» Коровьев отвечает: «Они заняты, а кто спрашивает?» В это время Бегемоту надо громко мяукать в трубку. Коровьев радостно приветствует Ивана Савельевича и представляется помощником и переводчиком: «Весь к вашим услугам…» На вопрос Варенухи, нет ли Лиходеева дома, Коровьев отвечает, что тот уехал за город кататься на машине: «Сказал, подышу свежим воздухом и вернусь». На этой реплике всем актерам глубоко вдохнуть. Варенуха в отчаянии бросает трубку и сообщает задыхающемуся от злобы Римскому, что Лиходеев уехал за город кататься, и вдруг вспоминает, что в Пушкине открылась чебуречная «Ялта»: «Все понятно! Поехал туда, напился и теперь оттуда телеграфирует!» Римский угрожающие шипит: «Дорого ему эта прогулка обойдется!»

Варенуха берет портфель с телеграммами, чтобы отнести его «куда следует», натягивает кепку, но тут зазвонит телефон. Голос в трубке предупреждает: «Телеграммы эти никуда не носите и никому не показывайте». Варенуха негодует и требует прекратить эти штучки. Голос в трубке предупреждает: «Варенуха, ты русский язык понимаешь? Не носи». Варенуха приходит в ярость: «А, так вы не унимаетесь? Поплатитесь…» Он швыряет трубку и бежит со сцены. Затемнение.

Актеры к концу сцены стали тянуть резину. Юрий Петрович сразу же их одергивает: «Ребята, никаких пауз, это вам не Достоевский. Все должно быть четко, в ритме».

В «Фаусте» Директор театра советует Поэту (автору) и Комику (актеру):

Репетируем сцену с избиением Варенухи. Бегемот – Клас Монссон и Азазелло – Мария Эриксон поджидают Варенуху – Пьера Вилкнера у маятника. Бегемот пискляво выдавливает из себя: «Очень приятно, очень…» и бьет Варенуху по шее. «Врежь ему как следует в ухо! – кричит актеру режиссер. – Что ты его за ухом поглаживаешь?» Клас Монссон отвечает, что сейчас же репетиция. «Самое время хорошенько в ухо дать, на то у нас и репетиция», – советует режиссер.

В другое ухо Варенухе влепит Азазелло. Варенуха пытается отбиться, но его колотят дуэтом Азазелло с Бегемотом, который еще и пискливо приговаривает: «Что у тебя в портфеле, паразит? Телеграммы? А тебя предупреждали по телефону? Предупреждали?» Варенуха, задыхаясь, отвечает: «Предупреждали… дали… дали…» Азазелло гундосит: «А ты все-таки побежал? Дай сюда портфель, гад!»

В этот момент Коровьев должен дать Варенухе «выразительный пендель», а Азазелло – вырвать портфель, затем под музыку проделать всякие хулиганские выкрутасы с проездными билетами, подхватить Варенуху под белы рученьки и уволочь со сцены.

Автор обращается в зрительный зал, тяжело вздыхая: «Ведь предупреждали…» Любимову понравилось, как актеры бесятся. «Озорные ребята!» – хвалит он их.

Проходим сцену «Поплавский – дядя Берлиоза». Поплавский – Торд Петерсон – чинно вышагивает по авансцене с чемоданом в одной руке и с телеграммой – в другой. Автор представляет зрителям дядю Берлиоза: «Максимилиан Андреевич Поплавский считался одним из умнейших людей… (здесь Любимов просит сделать паузу и многозначительно произнести. – Л. А.-Г.) в Киеве. Но и самого умного человека подобная телеграмма может поставить в тупик». Пока Автор читает текст, Поплавский отыгрывает сообщение о том, что квартира скончавшегося племянника в столице – мечта любого провинциала. Он вслух зачитывает текст телеграммы: «Меня только что зарезало трамваем на Патриарших похороны в пятницу в три часа дня приезжай Берлиоз». Текст написан без запятых, и его так же следует прочесть.

Поплавский звонит в квартиру Берлиоза, его впускают Коровьев и Бегемот. Нежданный киевский гость растерянно раскланивается и представляется: «Моя фамилия Поплавский. Я являюсь дядей…» Коровьев не дает дяде закрыть рта и начинает причитать: «Горе, горе! Горе-то, а? Ведь что такое делается, а?» Поплавский приседает и шепотом спрашивает: «Трамваем зарезало?» Коровьев неожиданно начинает визжать: «Начисто! Начисто! Эта баба… Аннушка… масло…» Он обращается к стоящему рядом Бегемоту: «Так было, правильно я гражданину показываю?» Кот Бегемот надувается и фыркает: «Котам давать показания нежелательно».

Временные обитатели квартиры – Коровьев и Бегемот – разыгрывают целую комедию, как племянник киевлянина Миша Берлиоз угодил под трамвай, а Поплавский принимает этот маскарад за чистую монету: «Вот, говорят, не бывает в наш век сердечных людей!»

Автор – Бьерн Гранат – выходит на авансцену и развеивает бескорыстную мысль киевского дяди: «И тут же мелькнула змейкой мысль у Поплавского, а не прописался ли этот сердечный человек уже в квартире покойного, ибо такие примеры в жизни бывали». Поплавский, вытирая рукавом слезы, спрашивает «сердечного человека»: «Простите, вы были другом покойного Миши?»

Коровьев продолжает рыдать: «Нет, не могу больше! Пойду приму триста капель эфирной валерьянки». Бегемот тоже клянчит: «Мне сто пятьдесят капель… и кружку пива». Любимов добавляет к реплике Бегемота еще и «мышь». Коровьев предупреждает: «Тебе? В вытрезвитель попадешь…» Матс Бергман говорит, что его персонаж такой заботливый. Юрий Петрович машет рукой: «Какое там! Он прилетел в Москву похулиганить».

Бегемот впивается глазами в Поплавского и кричит: «Отдай мою мышь!» Он снимает белую мышь с головы остолбеневшего от страха Поплавского. Заикаясь, киевский дядя спрашивает, кто дал ему телеграмму. Бегемот спрыгивает со стула и, подбоченившись, выступает вперед: «Ну, я дал телеграмму. Дальше что?» Поплавский от неожиданности роняет чемодан, а кот учиняет ему допрос: «Я, кажется, русским языком спрашиваю: дальше что?» Затем он наступает на Поплавского и рявкает: «Паспорт!» Поплавский, как под гипнозом, протягивает говорящему коту, натянувшему на нос очки, паспорт. «Вот интересно, упаду я в обморок или нет?» – леденея от ужаса, произносит он.

Бегемот откусывает мышиную голову, а оставшееся от мыши туловище запихивает Поплавскому в рот со словами «Ваше присутствие на похоронах отменяется. Потрудитесь уехать к месту жительства… Азазелло, проводи!». Появляется злодей Азазелло и сопровождает киевского дядю до двери: «Возвращайся немедленно в Киев. Сиди там тише воды, ниже травы и ни о каких квартирах в Москве не мечтай. Ясно?» Поплавский судорожно кивает.

Бегемот снова кладет целую мышь Поплавскому на лысину и выталкивает его с чемоданом прямо в зрительный зал. Сцена заканчивается репликой Автора «Все смешалось в глазах Поплавского, и полетел, полетел он в родной Киев». Любимов качает головой: «Все они вылетели из "нехорошей квартиры"».

Сцену «Явление героя» репетировать не можем: нет Бездомного, Юхан Линделль отсутствует без объяснения причин. «Меня лишили гражданства за отсутствие в театре, а тут полное разгильдяйство», – вздыхает режиссер. Перескакиваем на сцену «Казнь». Но нет Крысобоя – Яна Нюмана. Юрий Петрович сердится и объявляет перерыв.

После обеда начинаем со второго акта, первая сцена – «Варьете». Пилат тоскливо выкрикивает имя своей любимой собаки: «Банга! Банга!» Мимо обалдевшего конферансье пробегает собака Пилата Банга.

Жорж Бенгальский – Пьер Вилкнер – представляет нового гостя программы – знаменитого иностранного артиста Воланда с его сеансом черной магии.

После объявления Жоржа Бенгальского начинается заводной чарльстон на крышке рояля. Исполняют танец Коровьев и Гелла. «Хорошо танцуют!» – говорит Любимов, сидя в кресле и отбивая ногами ритм под столом. Затем идет цыганская музыка. Коровьеву нужно сесть Гелле на попку. Коровьев спрашивает: «Как я сяду ей на попку, когда она танцует? Она меня скинет с рояля». Режиссер не отступает: «Как хочешь, так и садись! Мне надо, чтобы Гелла выгнулась под музыку, как настоящая цыганка. Садись куда хочешь, делай что угодно, лишь бы я знал, что ты что-то делаешь». Артисты начинают обсуждать свои позы между собой. Любимов просит их повторить танец, но у них ничего не получается. «Да устройте же вы, наконец, цыганский базар!» – кричит им режиссер.

При появлении Воланда громко хлопает крышка рояля, музыка и танцы мгновенно прекращаются. Воланд обращается к Коровьеву: «Скажи мне, любезный Фагот, как по-твоему, ведь (мы пропускаем слово "московское") народонаселение значительно изменилось?» Здесь должна заиграть балалайка, а затем прозвучать реплика Коровьева «Точно так, мессир».

Конферансье Жорж Бенгальский вмешивается в разговор Воланда, что его весьма раздражает. «Однако мы заговорились, дорогой Фагот, а публика начинает скучать. Покажи нам для начала что-нибудь простенькое». Начинаются трюки с картами, а затем сверху на публику полетят деньги. Бенгальский опять встревает и объясняет публике, что они стали свидетелями так называемого гипноза. «Эти деньги недействительны!» – кричит он, нервно бегая по сцене. Коровьев хохочет и убеждает публику, что деньги настоящие, а потом вдруг спрашивает у зала: «Что бы такое с ним сделать?» Из зала раздается бодренький голосок: «Голову ему оторвать!» Это идея приходится по душе Коровьеву: «Как вы говорите? Ась? Это идея! Бегемот! Эйн, цвей, дрей!» Бегемот бросается на Бенгальского, отрывает ему голову и отдает ее Коровьеву, а голова вопит: «Доктора!!!» Коровьев строго спрашивает оторванную голову: «Ты будешь в дальнейшем молоть всякую чушь?» Голова обещает, что не будет. Голоса из зала просят прекратить мучить человека и возвратить голову на место! «Как прикажете, мессир?» – вопрошает Коровьев у своего повелителя. Воланд бесстрастно отвечает: «Ну что ж, они люди как люди… и милосердие иногда стучится в их сердца… Любят деньги, но ведь это всегда бывало… обыкновенные люди… В общем, напоминают прежних, квартирный вопрос только их испортил. Наденьте голову!» Коровьев перебрасывает голову Бегемоту, и тот со скрипом насаживает голову на «полную шею» конферансье.

Вызванный на репетицию профессиональный фокусник обещает научить актеров трюкам с картами и тростью Воланда, чтобы трость то появлялась, то исчезала. Пока у артистов ничего толком не получается. Зато отрывают голову Бенгальскому убедительно и страшно. Режиссер доволен. Бенгальский – Пьер Вилкнер – визжит, скачет по сцене с воплями: «Голова, моя голова! Голову отдайте… Квартиру возьмите, картины возьмите, только голову отдайте!» Автору – Бьерну Гранату – Любимов добавляет текст: «Что это с головой?»

На сцену выбегает растрепанный Лиходеев: «Я не пьян, я болен, скажите, какой это город?» Коровьев отпихивает его: «Ну, Ялта. Катитесь отсюда, без вас веселей!»

Среди наших мимов особенно выделялся один веселый еврейский парень из Советского Союза, кажется из Литвы, – Аркадий Винокур. Любимов сразу же стал называть его Аркашкой-выскочкой. Иногда мы вместе ходили в кафе и болтали, конечно же, о России. Сколько бы ни жил российский человек на Западе, а в мыслях у него одно: любимая, а для кого-то ненавистная Россия. «Русские могут быть только русскими», – убеждал Юрий Петрович еврея Аркашу и меня; в моей русскости он тоже сомневался, так как я не пила водку.

Коровьев предлагает публике открыть прямо на сцене дамский магазин совершенно бесплатно и без всяких стеснений и церемоний обменять старые дамские наряды и обувь на парижские модели, а также сумочки и все прочие аксессуары… Гелла зазывает клиентов: «Герлэн, Шанель, Мицуко, Шанель номер пять, вечерние платья, платья коктейль…»

Моделям в магазине французской одежды Любимов придумывает новые названия. Первая модель – «До скорой встречи!»; вторая – что-то узнаваемое из Драматена, к примеру «Ларс Лёфгрен» (имя директора театра); «Анита Брундаль» (наш продюсер). Еще модели: «Мужчинам некогда», «Люби меня с розгами».

По сцене бегают дамы (наши мимы). Среди них оказался один мужчина, он хочет получить бесплатно французский наряд для своей жены и даже предлагает Коровьеву взглянуть на его паспорт. Воланду добавить реплику «Какая миленькая дамочка!».

В перерыве идем к Ларсу Лёфгрену в кабинет. Тот выпытывает, как продвигаются дела. Любимов не говорит ничего определенного. Жалуется на постоянные прогулы актеров.

Возвращаемся в зал. Юрий Петрович надеется продлить репетиции, но ему дают понять, что это невозможно. Ему вдруг приходит дурацкая мысль: он хочет, чтобы я спела «Севастопольский вальс», должно быть, он услышал, как я мурлыкала за столом эту мелодию. Я отказываюсь и предлагаю спеть ему самому.

После работы Любимов встречался с Юрием Либерманом, кажется, тоже режиссером. Потом рассказывал, что у того жена в клинике из-за депрессии. «Как это бабы при здоровом мужике могут быть в депрессии?» – недоумевает Любимов. За чаем я листаю кем-то забытый на столе шведский дамский журнал; Юрий Петрович просит прочитать его гороскоп. Написано, что Весы-мужчины в эти дни особенно сексуальны, они просто не находят себе места от переполняющей их мужской энергии. Любимов хохочет: «Да, я всегда такой!» «Хорошо, что ваша жена этого не слышит», – вставляю я. «Да, с ней не забалуешь!» – соглашается он.

К нам присоединяется Ларс Лёфгрен, чмокает меня в щечку, хотя мы сегодня уже встречались. Он подтверждает, что сегодня Юрий особенно неотразим. Я читаю и его гороскоп Девы: разница небольшая, в эти дни директору театра будут сниться эротические сны. Словом, дамский журнал не подвел и поднял нам настроение.

После работы я иду с Любимовым – упросил! – в магазин, где режиссер заприметил подходящий материал для костюма Маргариты. «Так она же обнаженная!» – удивляюсь я. «Вот именно! – подтверждает он. – Но она ж не соглашается, дура. С такой-то фигурой! Ладно, прикроем ее немного». В магазине работает дизайнер Елена, русская женщина из Харькова. Елена уверяет нас, что знакома с Милошем Форманом. Стоящая рядом с харьковчанкой полька возмущена тем, что мы говорим по-русски. «Мне не нравится, что вы говорите по-русски, а я все понимаю», – заявляет она. Любимов даже не понял этого бестактного польского гонора. «Понимает – хорошо, а не нравится – пусть не слушает», – советует он.

Выходим из магазина, навстречу идет мой приятель-мистик Персифаль – громадный швед с длинными волосами и бородой. Любимову он очень понравился. «Вот типаж! Фактура! Живой Воланд ходит по улицам Стокгольма! Я заметил, как он глазками в вашу сторону стрелял, – подмигивает мне Юрий Петрович. – Ладно уж, идите с ним. Я как-нибудь сам доберусь до дома». Я сказала, что Персифаль – мой давний почитатель, который при встрече обычно показывает мне танцы дервишей. «Я так и знал! За вами тут пол-Стокгольма мистиков бегает», – усмехается Любимов.

Настроение у нас веселое. Я рассказываю, что видела во сне двух змей. Одна сидела у меня в портфеле и шипела, а другая мирно спала на подоконнике. Любимов говорит, что в последнее время в своих снах едет на картошку в кузове грузовика, а еще поет патриотические советские песни.

Я вспомнила, как пригласила философа Александра Пятигорского на репетицию оперы Яначека «Енуфа» в Ковент-Гардене, а после репетиции мы отправились вместе в китайский ресторан. С нами были Катя и Петька. Александр знал толк в китайский кухне и сам прекрасно готовил ее блюда. Любимов рассказал ему, как в Стокгольме сумел меня подпоить: он подливал мне водку в стакан с минеральной водой, а я жаловалась официанту, что минералка горчит. «Вы мне подкинули идею!» – обрадовался Пятигорский, и они долго хохотали надо мной. На следующий день Юрий Петрович заявил: «Ваш косоглазый философ – сущий Воланд». «Что вы, – ответила я, – Саша Пятигорский – деликатнейший и очень заботливый человек. По вечерам он спешит на вокзал Чаринг-Кросс к себе домой в Льюишем – "купать папу"». Любимов с удовольствием вспоминал наш визит в китайский ресторан.