Сцена седьмая, «Великий бал у Сатаны». Коровьев: «Ничего, ничего, ничего! Надо, надо, надо… Один совет вам, королева. Среди гостей будут различные, ох, очень различные, но никому, королева Марго, никакого преимущества. Если кто и не понравится… И еще не пропустить никого. Хоть улыбочку, хоть словечко. Только не невнимание, от этого они захиреют…» Бегемот: «Я, я, я дам сигнал!» Коровьев: «Давай!» Бегемот: «Бал!» На сцене оркестр. Маргарита улыбается дирижеру, машет ему. Коровьев: «Нет, мало, мало, он не будет спать всю ночь. Крикните ему: "Приветствую вас, король вальсов!"» Маргарита: «Приветствую вас, король вальсов! Кто дирижер?» Бегемот: «Иоганн Штраус! И пусть меня повесят, если на каком-нибудь балу когда-либо играл такой оркестр. Я приглашал его. И, заметьте, ни один не заболел, ни один не отказался». Из гроба выходят мужчина и женщина. Они направляются к Маргарите. Коровьев: «Господин Жак с супругой. Рекомендую вам, королева, один из интереснейших мужчин. Убежденный фальшивомонетчик, государственный изменник, но очень недурной алхимик. Прославился тем, что отравил королевскую любовницу». Бегемот: «Мы в восхищении!..» Из гроба выходят гости, они парами и поодиночке подходят к Маргарите. Супруга господина Жака: «Королева!» Господин Жак: «Королева!» Бегемот: «Мы в восхищении!» Коровьев: «Граф Роберт по-прежнему интересен. Обратите внимание, королева, как смешно: обратный случай. Этот был любовником королевы и отравил свою жену». Бегемот: «Мы в восхищении, граф!»

Маргарита: «Кто эта… зеленая?» Коровьев: «Госпожа Тофана. Была чрезвычайно популярна среди молодых прелестных неаполитанок, и в особенности тех из них, которым надоели мужья. Ведь бывает же так, королева, чтобы надоел муж…» Маргарита: «Да». Коровьев: «Да, так вот, госпожа Тофана входила в положение этих бедных женщин и продавала им какую-то воду в пузырьках. Жена вливала эту воду в суп супругу, тот его съедал, благодарил за ласку и чувствовал себя превосходно. Через несколько часов ему начинало очень сильно хотеться пить, затем он ложился в постель, и через день неаполитанка была свободна, как ветер». Маргарита: «И зачем эта зелень на шее?» Коровьев: «Я в восхищении! Прекрасная шея, но с ней неприятность случилась в тюрьме. Когда тюремщики узнали, что около пятисот неудачно выбранных мужей покинули Неаполь навсегда, они сгоряча удавили госпожу Тофану». Госпожа Тофана: «Как я счастлива, о добрейшая королева, что мне выпала такая честь…» Маргарита: «Я рада». Коровьев: «Фрида! Вот это скучная женщина. Обожает балы, все мечтает пожаловаться на свой платок». Маргарита: «Какой платок?» Коровьев: «К ней камеристка приставлена и тридцать лет кладет ей на ночь на столик носовой платок. Как она проснется, платок уж тут. Она уже сжигала его в печи, топила в реке, но ничего не помогает». Маргарита: «Какой платок?» Коровьев: «С синей каемочкой платок. Дело в том, что, когда она служила в кафе, хозяин как-то раз зазвал ее в кладовую, а через девять месяцев она родила мальчика, унесла его в лес и засунула ему в рот платок. А потом закопала мальчика в землю. На суде она говорила, что ей нечем кормить ребенка». Маргарита: «А где же хозяин этого кафе?» Бегемот: «Королева, разрешите мне спросить вас: при чем здесь хозяин? Ведь он не душил младенца в лесу!» Маргарита (хватает его за ухо): «Если ты, сволочь, еще раз позволишь себе впутаться в разговор…» Бегемот: «Королева… Я говорил юридически, с юридической точки зрения…» Фрида (приближаясь): «Я счастлива, королева-хозяйка, быть приглашенной на великий бал полнолуния!» Маргарита: «А я рада видеть вас, очень рада. Любите ли вы шампанское?» Фрида: «Я люблю. Фрида, Фрида, Фрида! Меня зовут Фрида, о, королева!» Маргарита: «Так вы напейтесь сегодня пьяной, Фрида, и ни о чем не думайте!» Коровьев: «Я в восхищении! Мы в восхищении! Королева в восхищении!» Азазелло: «Королева в восхищении!» Бегемот: «Я восхищен!» Коровьев: «Королева в восхищении! Госпожа Минкина… Ах, как хороша! Немного нервозна. Зачем же было жечь горничной лицо щипцами для завивки? Конечно, при этих условиях зарежут… Королева в восхищении! Королева, секунду внимания! Алхимик! Повешен… Вот и она! Мы в восхищении! Московская портниха… Мы все ее любим за неистощимую фантазию… Держала ателье и придумала страшно смешную штуку: провертела две круглые дырочки в стене…» Маргарита: «А дамы не знали?» Коровьев: «Все до одной знали, королева! Мы в восхищении!.. Этот двадцатилетний мальчуган с детства отличался странными свойствами, мечтатель и чудак. Его полюбила одна девушка, а он взял и продал ее в публичный дом… (Затемнение. В темноте.) Гай Кесарь Калигула!.. Мы в восхищении! Мессалина!.. Мы в восхищении! Малюта Скуратов! Мы в восхищении!.. Нерон! Мы в восхищении! И многие, многие другие! Пофантазируйте! Пофантазируйте! А мы в восхищении!..»

(Голова Берлиоза из-под занавеса.) Воланд: «Михаил Александрович! Все сбылось, неправда ли? Голова отрезана женщиной, заседание не состоялось, и я живу в вашей квартире. Это – факт. Но теперь нас интересует дальнейшее, а не этот совершившийся факт. Вы всегда были проповедником той теории, что, по обрезании головы, жизнь в человеке прекращается, он превращается в золу и уходит в небытие». Берлиоз: «Да! Мы атеисты!» Воланд: «Впрочем, все теории стоят одна другой. Есть среди них и такая, согласно которой каждому будет дано по его вере». Берлиоз: «Нет!» Воланд: «Да! Сбудется же это! Вы уходите в небытие, а мне радостно будет из чаши, в которую вы превращаетесь, выпить за бытие! Я пью за ваше здоровье, господа!» Коровьев: «Не бойтесь, королева…» Бегемот: «Не бойтесь, королева, кровь давно уже ушла в землю. И там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья». Воланд: «Ну что, вас очень измучили?» Маргарита: «О нет, мессир». Бегемот: «Ноблесс оближ». (Наливает в стакан какую-то жидкость, протягивает Маргарите.) Маргарита: «Это водка?» Бегемот: «Помилуйте, королева, разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт». Воланд: «Смело пейте. Ночь полнолуния – праздничная ночь, и я ужинаю в тесной компании приближенных и слуг. Но как чувствуете себя? Как прошел этот утомительный бал?» Коровьев: «Потрясающе! Все очарованы, влюблены, раздавлены! Столько такта, столько умения, обаяния, шарма!..» Бегемот: «Нет, Фагот, бал имеет свою прелесть и размах!» Воланд: «Никакой прелести в нем нет, и размаха тоже». Бегемот: «Слушаю, мессир. Если вы находите, что нет размаха, я немедленно начну держаться того же мнения». Воланд: «Ты смотри!» Бегемот: «Я пошутил». Маргарита: «А вот интересно: вас придут арестовывать?» Коровьев: «Непременно придут, очаровательная королева, непременно! Чует мое сердце, что придут. Не сейчас, конечно, но в свое время обязательно придут! Но полагаю, что ничего интересного не будет».

Воланд: «Итак, ваша просьба, королева?» Коровьев: «У нее больное сердце… На чем же мы остановились… Ах да, на сердце… В сердце мы попадаем по выбору – в любое предсердие сердца или в любой из его желудочков…» Маргарита: «Да ведь они же закрыты!» Коровьев: «Дорогая, в том-то и штука, что закрыты! В этом-то вся соль! А в открытый предмет может попасть каждый!» Маргарита: «Не желала бы я встретиться с вами, когда у вас в руках револьвер». Коровьев: «Драгоценная королева, я никому не рекомендую встретиться с нами, даже если у нас не будет никакого револьвера». Маргарита: «Пожалуй, мне пора… Уже поздно…» Воланд: «Куда же вы спешите?» Маргарита: «Да, пора… Благодарю вас, мессир! Всего хорошего, мессир!.. Только бы выбраться отсюда, а там уж я доберусь до реки и утоплюсь!..» Воланд: «Сядьте-ка! Может быть, что-нибудь хотите сказать на прощание?» Маргарита: «Нет, ничего, мессир… Я ничуть не устала и очень веселилась на балу…» Воланд: «Кровь – великое дело! Верно! Вы совершенно правы! Так и надо! Мы вас испытывали. Никогда ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут». Бегемот: «Да, да: догонят и еще дадут!» Воланд: «Итак, Марго, чего вы хотите за то, что сегодня были хозяйкой? Говорите! И теперь уже говорите без стеснения, ибо предложил я». Голос Фриды: «Фрида!.. Фрида!.. Фрида!.. Меня зовут Фрида!» Воланд: «Ну что же, смелее!» Маргарита: «Так я, стало быть… могу попросить об одной вещи?» Воланд: «Потребовать, потребовать, моя донна, потребовать одной вещи!» Автор: «Ах, как ловко и отчетливо Воланд подчеркнул, повторяя слова самой Маргариты – "одной вещи"…» Голос Фриды: «Фрида! Фрида! Фрида!» Маргарита: «Я хочу, чтобы Фриде перестали подавать платок, которым она удушила своего ребенка». Воланд: «Ввиду того, что возможность получения вами взятки от этой дуры Фриды совершенно исключена, я уж и не знаю, что и делать». Маргарита: «Вы о чем говорите, мессир?» Воланд: «Я о милосердии говорю. Иногда совсем неожиданно и коварно оно пролезает в самые узенькие щелки!» Бегемот: «И я об этом же говорю!» Воланд: «Пошел вон!» Бегемот: «Я еще кофе не пил, как же это я уйду?» Воланд: «Молчи! Вы, судя по всему, человек исключительной доброты? Высокоморальный человек?» Маргарита: «Нет! Я знаю, что с вами можно разговаривать только откровенно, и откровенно вам скажу: я легкомысленный человек. Я попросила вас за Фриду только потому, что имела неосторожность подать ей твердую надежду. Она ждет, мессир, она верит в мою мощь. И если она останется обманутой, я попаду в ужасное положение. Ничего не поделаешь, уж так вышло». Воланд: «А, это понятно». Маргарита: «Так вы сделаете это?» Воланд: «Ни в коем случае. Дело в том, моя дорогая королева, что произошла маленькая путаница. Каждое ведомство должно заниматься своими делами. Не спорю, наши возможности довольно велики, они гораздо больше, чем полагают некоторые не очень зоркие люди…» Бегемот: «Да уж, гораздо больше!» Воланд: «Молчи, черт тебя возьми! (Маргарите.) Просто какой смысл в том, чтобы сделать то, что полагается делать другому, как я выразился, ведомству. Итак, я этого делать не буду, вы это сделаете сами». Маргарита: «А разве по-моему исполнится?» Воланд: «Да делайте же, вот мученье!» Коровьев: «Ну!» Маргарита: «Фрида! Тебя прощают! Не будут больше подавать платок». Голос Фриды: «Благодарю вас!» Маргарита: «Прощайте».

Воланд: «Ну что же, Бегемот, не будем наживаться на поступке непрактичного человека. Итак, это не в счет. Я ведь ничего не делал. Что вы хотите для себя?» Коровьев: «Алмазная донна, на этот раз советую вам быть поблагоразумнее… А то ведь фортуна может и…» Маргарита: «Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, мастера… (Появляется Мастер. Маргарита бросается к нему.) Ты… Ты… Ты…» Мастер: «Не плачь, Марго… Не терзай меня, я тяжело болен. Мне страшно, Марго! У меня опять начались галлюцинации…» Маргарита: «Нет, нет, нет… Не бойся ничего… Я с тобой, я с тобой!» Воланд: «Дай-ка, рыцарь, выпить этому человеку». Мастеру подают стакан. Маргарита: «Выпей, выпей! Ты боишься? Нет, нет, верь мне. Тебе помогут». Воланд: «Да, его хорошо отделали…» Мастер выпивает, роняет стакан, он разбивается. Мастер: «Но это ты, Марго?» Маргарита: «Не сомневайся, это я». Воланд: «Еще! (Коровьев подает Мастеру второй стакан, тот осушает его.) Ну, вот это другое дело. Теперь поговорим. Кто вы такой?» Мастер: «Я теперь никто». Воланд: «Откуда вы сейчас?» Мастер: «Из дома скорби. Я душевнобольной». Маргарита: «Ужасные слова! Он мастер, мессир, я вас предупреждаю об этом. Вылечите его, он стоит этого!» Воланд: «Вы знаете, с кем вы сейчас говорите? У кого находитесь?» Мастер: «Знаю. Моим соседом в сумасшедшем доме был этот поэт, Иван Бездомный. Он рассказал мне о вас». Воланд: «Как же, как же. Я имел удовольствие встретиться с молодым человеком на Патриарших прудах. Он едва самого меня не свел с ума, доказывая мне, что меня нет». Коровьев: «С вас взыщется… а он мне… а я ему…» Бездомный: «Я теперь ни на что не способен. Я буду читать, заниматься историей… Я буду молчать с большой буквы…» Воланд: «Но вы-то верите, что это действительно я?» Мастер: «Приходится верить. Но, конечно, гораздо спокойнее было бы считать вас плодом галлюцинации. Извините меня». Воланд: «Раз спокойнее, то и считайте». Маргарита: «Нет, нет! Опомнись! Перед тобою действительно он!» Воланд: «А скажите, почему Маргарита называет вас мастером?» Мастер: «Это простительная слабость. Она слишком высокого мнения о романе, который я написал». Воланд: «О чем роман?» Мастер: «О Понтии Пилате». Воланд и его свита хохочут. Воланд: «О чем, о чем? О ком? И это теперь? Это потрясающе! Не могли вы найти другой темы? Дайте-ка посмотреть…» Мастер: «Я, к сожалению, не могу этого сделать, потому что я сжег его в печке». Воланд: «Простите, не поверю. Этого быть не может. Рукописи не горят!» Воланду подают рукопись. Он перелистывает ее.

Сцена «Великий бал у Сатаны» – самая длинная в пьесе Любимова. Сатана у Любимова написан с заглавной буквы. В этой сцене режиссер убирает реплики, тормозящие, по его мнению, ход действия.

Перед входом в театр Юрий Петрович, как обычно, на скамейке делает небольшую разминку. Любимов – непревзойденный Актер Актерыч! Прохожие украдкой поглядывают на него, когда он проделывает прыжки через скамейку.

В фойе служебного входа мы сталкиваемся с телевизионщиками, которые присутствовали у нас на репетиции несколько дней назад. «А вот и легендарная Лейла!» – приветствуют они меня, пожимая руку. Юрий Петрович молчит, должно быть, ему не очень приятно слышать восторженные слова не в свой адрес. Я хочу спрятаться куда-нибудь подальше от комплиментов. Но тут в фойе входит Ингмар Бергман и нежно похлопывает меня по щеке. У шведов нелепая привычка в знак одобрения похлопывать собеседника по щеке. Бергман присоединяется к похвалам телевизионщиков и говорит, что восхищался моей работой на съемках «Жертвоприношения», когда просматривал документальные записи, сделанные его другом Арне Карлссоном, который также увековечил работу над съемками «Фанни и Александр». Бергман недоумевал, как это я одна, тем более иностранка, справилась с таким количеством матерых шведских киношников. Замечу, что у Любимова на спектакле «Преступление и наказание» работали два переводчика, на которых он жаловался, что они создавали много шума!

Юрий Петрович потихоньку тянет меня подальше от Бергмана: виданное ли это дело, чтобы шведский кинематографический бог кого-то хвалил! «Запомните этот день! – советует Любимов. – Вы хоть понимаете, кто вам сейчас говорил такие слова!» Я уже слышала от сына Бергмана Даниэля, который работал на «Жертвоприношении» в операторской группе непревзойденного Свена Нюквиста, что его отец, просматривая отснятый материал Арне Карлссона о съемках фильма, тепло отзывался о моей работе.

Вспоминается высказывание Андрея Тарковского: «Мне интересен взгляд на мир только двух людей: первого зовут Брессон, второго – Бергман».

Начинаем репетицию с Коровьева – Матса Бергмана, с его реплики «Вы – женщина весьма умная и, конечно, догадались уже о том, кто ваш хозяин. Ежегодно мессир дает один бал. Он называется весенним балом полнолуния, или балом ста королей. Народу!!!».

Любимов пересказывает через меня Матсу встречу с его легендарным отцом и его почтительное отношение ко мне. Затем он кричит Коровьему: «Да завопи ты во все горло: "Народу!" Сделай на этом акцент! Ты что, не видишь три восклицательных знака?» Но на шведском невозможно передать это одним словом. Матс Бергман тоже кричит Любимову, что в переводе целых шесть слов. «Och det blir mycket fint folk!!!» Тот хватается за голову: что за ужасный язык!!!

Юрий Петрович хочет вставить фокусы с картами на реплике Коровьева «Ах, королева, вопросы крови – самые сложные вопросы в мире!». Здесь загремит полонез, и начнется Великий бал у сатаны. Воланд снисходительно, но по-рыцарски благодарит Маргариту: «Приветствую вас, королева! Заранее благодарю вас. Итак, прошу вас! Не теряйтесь и ничего не бойтесь. Пора!»

Любимов признается артистам, что у него в роду по материнской линии были цыгане, а у цыган, как известно, помимо конокрадства, присутствуют еще и врожденный артистизм, наглость и напор: «Меня однажды привели в цыганский театр "Ромэн", так я там так возбудился, что чуть не выскочил на сцену, родители еле меня успокоили. Понимаете теперь, какой у меня бешеный темперамент?» Актеры подшучивают над ним: «Нет, мы ничего не понимаем. Мы такие глупые, что не заметили вашего темперамента».

На сцене каша, особенно когда выпустили мимов. Они тут же принялись накручивать свои колеса, делать стойки на голове, шпагаты, мостики и прочие трюки. Любимов кричит, чтобы все успокоились и не самовольничали, а ждали его команды. Сначала Коровьев выведет на сцену Маргариту. Азазелло и Бегемот вынесут на авансцену плаху и два топора.

Стефан Лундгрен, главный по реквизиту, спрашивает, какого размера должна быть плаха. «Это зависит от размера задницы нашей Маргариты. Вот идите и замеряйте», – невозмутимо отвечает режиссер.

Домработница Наташа – актриса Катарина Густафссон – должна выскочить со сковородкой и двенадцатью свечами, которые Азазелло и Гелла торжественно установят на маятнике. Маргарита сядет на трон, но только после приглашения хозяина бала. Воланд может издать на трубе какой-нибудь дьявольский сигнал, что-нибудь из Пятой симфонии Бетховена.

Из гроба с двойным дном выходят гости бала. Коровьев шепчет Маргарите: «Один совет вам, королева. Среди гостей будут различные, ох, очень различные, но никому, королева Марго, никакого преимущества… И еще не пропустить никого. Хоть улыбочку, хоть словечко. Только – не невнимание, от этого они захиреют…» На этой фразе Коровьеву сделать брезгливую рожу с оскалом. Матс Бергман строит гримасу, которая понравилась режиссеру: «Запомни то, что ты сейчас изобразил, особенно свой оскал, у тебя хорошо получилось». Матс отвечает, что он родился с такой рожей – это его естественное выражение, все остальное – маска.

Бегемот дает сигнал, сдирая когтями накидку с обнаженной Маргариты, оглушительно визжа: «Бал!» Орет он от восторга и от красоты обнаженного тела королевы бала Марго. Кот смачно облизывается. «Да облизнись ты как следует! – кричит Класу Монссону режиссер. – Ты же облизываешься за всех мужиков в зале! Уж постарайся!» На сцену выходит дирижер Штраус – актер Торд Петерсон, начинается вальс. Маргарита машет ему рукой и улыбается. Коровьев ее укоряет, что этого мало: «Крикните ему: "Приветствую вас, король вальсов!"» Маргарита не узнала короля вальсов Иоганна Штрауса!

Любимов все время прерывает, поправляет и останавливает актеров. Заметно, что сегодня он им изрядно надоел, но режиссер не унимается, требует точности исполнения реплик и мизансцен.

Мимы идут вдоль занавеса в полонезе, лицом к зрителям; они выходят один за другим, а не гурьбой. «Все-таки народ любит толпу, лепятся один к другому», – комментирует Любимов.

Выходят фальшивомонетчик Жак с супругой. Коровьев представляет их, а затем и остальных гостей-покойников королеве бала Маргарите. Всем на сцене кричать: «Мы в восхищении!» Фальшивомонетчику Жаку обмахнуться веером от смущения на слове «фальшивомонетчик».

Требование ко всем мимам – отыгрывать комментарии Коровьева об инфернальных гостях бала в жестах, в мимике, в пластике. Гостей Воланда у нас играют мимы, им никак не справиться с текстом, даже самым крохотным, потому Любимов убирает все их реплики. Бегемот и Коровьев сидят во время бала на краю сцены свесив ноги и небрежно представляют гостей публике. Любимов говорит, что лихой «мушкетерской тройке» Воланда – Коровьеву, Бегемоту и Азазелло – все эти гости хуже горькой редьки: каждый год одно и то же.

Лене Олин Любимов объясняет, что ее героиня на балу у Воланда является прообразом французской королевы Маргариты Валуа. Романом Александра Дюма – старшего «Королева Марго» в России зачитывалось не одно поколение. Как Булгаков, так и Любимов не раз перечитывали этот роман. Вспомним, например, печально известную Варфоломеевскую ночь 24 августа 1572 года, когда произошла кровавая резня между католиками и гугенотами. Королева Марго не смогла в течение всей дальнейшей жизни забыть той страшной ночи. Поговаривали, что после этого события психика королевы надломилась. «Что-то подобное происходит и с Маргаритой на балу у сатаны, – поясняет режиссер. – Бал делит жизнь Маргариты на до и после. У Гёте Фауст продает душу дьяволу ради познания мира, а Маргарита – ради любви». Режиссер добавляет, что Мастер у Булгакова – безвольный персонаж, хлюпик, зато Маргарита – огонь-баба! Она добровольно вручает свою душу дьяволу: «Ах, право, дьяволу я бы заложила душу, чтобы только узнать, жив он или нет!» Далее она объясняет свой поступок: «Я погибаю из-за любви». Но какая плата, какая жертва ради любви!

Лена внимательно слушает Юрия Петровича и пытается защитить свою героиню: «Но она же становится королевой и ведьмой». Любимов удивленно смотрит на Лену: «Ты считаешь это достоинством?» Лена отвечает, что в поступке ее героини проявляется не слабость, а сила Маргариты.

У Гёте Маргарита погибает, у Булгакова Маргарита становится всесильной ведьмой, но тоже погибает. Продолжать дискуссию нет времени: потусторонние гости-мимы начинают подходить к королеве бала и целовать ей колено, а затем идут на поклон к повелителю теней Воланду. Повторяем сцену множество раз. Мимы спотыкаются, запинаются, актеры забывают текст, режиссер злится на мимов: «Ноги бы им поотрывал!»

Любимов рассказывает актерам, что все герои в «Мастере и Маргарите», как первостепенные, так и второстепенные, имеют свои прототипы. В реальной московской жизни – это современники Булгакова, а на балу у сатаны – исторические персонажи.

Я прочитала, что в ранних редакциях романа Булгакова господин Жак назван по фамилии: господин Жак Лё-Кёр с супругой. Жак Кёр (1395–1456) был королевским казначеем Карла VII, фактическим зачинателем французского капитализма. Как утверждают историки, арестован он был по ложным обвинениям в растрате казны, в изготовлении фальшивых денег и отравлении любовницы Карла VII Аньес Сорель.

Любимов добавляет, что Великий бал сатаны начинается с появления государственного изменника и преступника. Все это смахивает на Большой террор 1937–1938 годов со сфабрикованными обвинительными приговорами. Юрий Петрович смеется: «У нас сейчас появится целая куча вывалившихся из камина трупов: короли, герцоги, убийцы, сводницы, фальшивомонетчики, отравители, растлители. И все они будут толпиться в крошечной московской "нехорошей квартире". Представьте, что все они первоначально ютились в голове у писателя. У Булгакова была совершенно исключительная, блистательная фантазия!»

Коровьев представляет следующего гостя: «Граф Роберт по-прежнему интересен. Обратите внимание, королева, как смешно: обратный случай. Этот был любовником королевы и отравил свою жену». На последней фразе Коровьеву следует потереть руки: кому из мужей не хотелось отравить свою жену, хотя бы хоть разочек!

Граф Роберт Дэдли Лестер (1532–1588) – в ранних редакциях романа Булгаков называл его графом Робертом Лейчестером – государственный деятель эпохи Елизаветы I Тюдор, а также фаворит английской королевы. Он прославился тем, что отравил свою жену в надежде стать мужем королевы, но и в его случае обвинение не было доказано. Супруга графа умерла при загадочных обстоятельствах, но не из-за отравления, а в результате несчастного случая – падения с лестницы, но уже после смерти мужа, да и самой королевы. Похоже, что на балу у сатаны присутствуют невинные жертвы оговоров, как на сталинских судебных процессах.

Маргарита спрашивает Коровьева: «А кто эта… зеленая?» Коровьев небрежно ей объясняет: «Госпожа Тофана. Была чрезвычайно популярна среди молодых прелестных неаполитанок, в особенности тех из них, которым надоели мужья. Ведь бывает же так, королева, чтобы надоел муж…» Коровьеву точно известно, что Маргарите Николаевне надоел муж. Коровьев рассказывает, как та или иная дама вливала специальную воду в суп супругу, «и через день неаполитанка была свободна, как ветер». Юрий Петрович говорит, что в Советском Союзе жены отпетых пьяниц тоже вливали в борщи своим мужьям какую-то отраву, после которой их рвало сутками; зато на какое-то время они не притрагивались к спиртному, правда, случались и летальные исходы.

Маргариту интригует «зелень» на шее госпожи Тофаны, которую играет Кристина Адольфсон. Коровьев просвещает ее: «Прекрасная шея, но с ней неприятность случилась в тюрьме. Когда тюремщики узнали, что около пятисот неудачно выбранных мужей покинули Неаполь навсегда, они сгоряча удавили госпожу Тофану». Тофана припадает к колену Маргариты и, шипя, как змея, произносит: «Как я счастлива, о добрейшая королева, что мне выпала такая честь». Маргарита растерянно улыбнется ей и скажет: «Я рада».

Коварной синьоре Тофане из династии итальянских отравительниц XVII века удалось изготовить идеальный яд без вкуса и запаха под названием «Аква Тофана». К счастью, рецепт бесцветного и безвкусного яда был утерян. Вероятно, он содержал мышьяк и белладонну (растение с ядовитыми ягодами). Флакончики «Аква Тофана» она продавала женщинам, желавшим избавиться от надоевших мужей и любовников. Коровьев испытующе смотрит на Маргариту: «Ведь бывает же так, королева, чтобы надоел муж…» Маргарита соглашается, тем самым ставит себя на одну доску с преступницей. У каждой женщины было одно и то же оправдание: они травили своих мужей во имя любви, увы, не к своим мужьям.

Любимов показывает, как госпоже Тофане следует держаться за горло и хрипеть, как будто ее только что душили тюремщики. «Тебе воздуха не хватает, тебя же душили!»

Затем появляется «скучная» Фрида с платком, коим она задушила своего младенца. Коровьев брезгливо представляет ее Маргарите: «Фрида! Вот скучная женщина. Обожает балы, все мечтает пожаловаться на свой платок». «Какой платок?» – любопытствует Маргарита. «С синей каемочкой платок», – небрежно отвечает Коровьев и рассказывает историю о задушенном ею младенце. Когда Маргарита спрашивает Коровьева о хозяине кафе, который надругался над Фридой, в разговор встревает Бегемот: «Королева, разрешите мне спросить вас: при чем здесь хозяин? Ведь он не душил младенца в лесу!» Маргарита хватает кота-сексиста за ухо и сурово советует не влезать с вопросами. Приближается Фрида и припадет к колену Маргариты, которая предлагает ей напиться пьяной и ни о чем не думать.

Юрий Петрович просит костюмеров сделать платок Фриды с резинкой – это подчеркнет невозможность от него избавиться. Любимов говорит, что Фриде Булгаков уделяет наибольшее внимание – целую страницу, так как ее история заслуживает сострадания. Королева бала обещает несчастной Фриде избавить ее от мучений, тем самым лишая себя возможности увидеть своего возлюбленного Мастера, ведь Воланд обещал исполнить только одно ее желание.

Лена Олин спрашивает Любимова: «Я вижу платок Фриды?» Режиссер утвердительно кивает: «Конечно, видишь». «Если я вижу платок, почему же я тогда спрашиваю Коровьева: "Какой платок?"» Юрий Петрович принимается рассказывать о Фриде, что она была бедной швейцарской девушкой, работавшей в кафе. Хозяин заманил ее в погреб и обесчестил, а через девять месяцев у нее родился ребенок. Фрида отдала малыша в приют, но по прошествии некоторого времени ей пришлось забрать его оттуда. От невозможности прокормить ребенка Фрида убила его. На протяжении тридцати лет Фриде ежедневно подбрасывали на ночь платок как напоминание о совершенном преступлении. «Я все понимаю, но почему я спрашиваю про платок, если я его вижу?» Режиссер снова втолковывает актрисе, что Фрида – единственная из этого адского сброда, кто мучается от содеянного поступка. Она – единственное искреннее существо на этом сатанинском балу. Маргарита – добрая душа, хотя и превратилась в ведьму, но прониклась к ней состраданием.

Не получив ответа на вопрос, Лена отстает от Любимова. «Почему, черт возьми, он не может ответить на простой вопрос?» – в сердцах бросает Лена. Она спрашивает о конкретном платке, а он читает ей лекции о Фриде. Вопрос «Какой платок?» излишний, если она его видит; но режиссера интересует общая картина жизни несчастной Фриды.

Коровьев представляет следующую гостью ада: «Госпожа Минкина… Ах, как хороша! Немного нервозна. Зачем же было жечь горничной лицо щипцами для завивки? Конечно, при этих условиях зарежут…» Играет вальс, появляется госпожа Минкина.

Госпожа Настасья Минкина больше известна в русской истории под именем Настасьи Федоровны Шумской. Сведения о ее происхождении противоречивы; по-видимому, она была дочерью кучера и происходила из цыганской семьи. Благодаря своей привлекательной внешности, хитрости и изворотливости Минкиной удалось завоевать сердце графа Алексея Андреевича Аракчеева, инспектора всей артиллерии, а позднее военного министра и управляющего Канцелярией императора Александра I. Аракчеев сделал своей любовнице поддельные документы о «благородном происхождении» и назначил ее домоправительницей имения Грузино в Новгородской губернии. Минкина-Шумская постепенно забирала в свои руки все большую власть в поместье, особенно в отсутствие Аракчеева. Она притесняла дворовых, прежде всего женщин, «часто причиняла им напрасные побои». В сентябре 1825 года она приговорила девушку Прасковью Антонову к битью сначала розгами, а затем батогами. Через три дня брат Прасковьи Василий пробрался в комнату Минкиной и убил истязательницу своей сестры, перерезав ей горло и искромсав тело кухонным ножом. Граф Аракчеев был вне себя от горя и ярости. Губернский суд приговорил всех крестьян, виновных прямо или косвенно, даже просто знавших о замысле убийства, к наказанию кнутом и вечной ссылке на каторжные работы в Сибирь. Василий и Прасковья Антоновы, а также крестьянка Елена Фомина умерли от последствий экзекуции. Все остальные осужденные «отлежались», «отсиделись в остроге» и отправились в Сибирь…[13]

Постепенно артисты начинают понимать, кем были приглашенные гости на балу у сатаны. В «Фаусте» в сцене «Вальпургиева ночь» колдуны цинично рассуждают о ведьмах:

Коровьев продолжает знакомить королеву бала с новыми гостями: «Вот и она! Московская портниха… Мы все ее любим за неистощимую фантазию… Держала ателье и придумала страшно смешную шутку: провертела две круглые дырочки в стене…»

На словах «две круглые дырочки» Любимов просит двух девушек-мимов повернуться к публике попками и повертеть ими. Коровьев представляет Маргарите остальных гостей весеннего бала полнолуния: за госпожой Минкиной выскакивает повешенный алхимик с веревкой вокруг шеи, через которую он перепрыгивает и которой крутит во все стороны; затем появлялся молодой человек, продавший свою девушку в публичный дом; Калигула, Мессалина, Малюта Скуратов, Нерон и многие другие… «Пофантазируйте! Пофантазируйте!» – призывает Коровьев зрителей.

В темноте появлялся Гай Цезарь Германик по прозвищу Калигула (12–41) – римский император, прославившийся своим жестоким правлением. Ему приписывают обширный перечень зверств. (У Августа Стриндберга есть книга о Калигуле под названием «Кровожадный зверь».) Калигула страдал множеством психических заболеваний. Он был женат четыре раза, любил переодеваться в женскую одежду, так как в детстве ему приходилось развлекать танцами солдат в военных лагерях; по свидетельству современников, он «неустанно звал Луну к себе в объятья в свое ложе». Своего любимого коня Инцитата Калигула назначил римским сенатором. Он собирался установить свою статую в образе Юпитера в Иерусалимском храме, а в случае неповиновения иудеев жестоко подавить протест. Убийство Калигулы произошло в театре. «Все деспоты любят театр!» – усмехается Любимов. Когда правитель остановился пообщаться с актерами, заговорщики нанести ему тридцать ударов мечами.

Валерия Мессалина (20–48) – третья жена римского императора Клавдия, властная, жестокая, коварная и крайне распутная особа. Рассказывали, что она приходила по ночам в лупанарий (бордель) и отрывалась там по полной программе. Однажды Мессалина вызвала известную римскую проститутку на секс-соревнование. Профессионалка сдалась после двадцать пятого соития, а Мессалина продолжала заниматься любовью до рассвета. Мессалина собиралась организовать заговор против законного супруга, но Клавдий прослышал об этом и приговорил ее к казни. Мессалине предложили покончить с собой, но она надеялась на снисхождение мужа. Мессалину не пожалели и закололи кинжалом. Клавдий за ужином даже не отреагировал на это известие, а сенат приговорил ее имя к забвению.

Нерон (37–68), убитый в тридцать лет, – такой же, как и Калигула, извращенец и садист. Он является первым гонителем христиан и организатором казней апостолов Петра и Павла в Риме. Когда сенат объявил Нерона врагом народа и готовил для него публичную казнь, у него не хватило мужества покончить с собой. Он бегал по дворцу в поисках опытного убийцы, чтобы тот заколол его, и вопил: «У меня нет ни друзей, ни врагов!» Перед тем как при помощи своего слуги Нерон перерезал себе горло, он произнес свою знаменитую фразу: «Какой великий артист погибает!» Имя Нерона также было предано сенатом забвению. Но в памяти народной имена злодеев остались живы. Портрет Нерона висел в Независимом театре в булгаковском «Театральном романе».

Последним в списке убийц был Малюта Скуратов – правая рука и главный душегуб Ивана Грозного, стоявший во главе опричников, которые терроризировали население убийствами, жестокими пытками и казнями. «Не так страшен царь, как Малюта», – ходила о нем молва. Он собственноручно задушил подушкой митрополита Московского и всея Руси Филиппа.

У Булгакова в романе на сатанинском балу присутствует одиннадцать гостей. Последние два гостя в романе не названы, но из диалога Маргариты с Коровьевым можно предположить, что речь шла о наркоме внутренних дел Генрихе Ягоде и о его секретаре Павле Буланове. Ягода был известным в Москве игроком и любителем прекрасного пола. Булгаков ввел их в роман после того, как оба были казнены (Ягода расстрелян «за шпионаж» в 1938 году; Буланов расстрелян в том же году по обвинению в покушении на главу НКВД Николая Ежова, которого Буланов по наставлению Ягоды якобы пытался отравить.) В романе лишь эти двое не целовали колена Маргариты. В пьесе Любимова упоминания об этих гостях нет.

В романе Коровьев представлял Маргарите и других почтенных гостей: «директора театра и доктора прав господина Гёте, а также господина Шарля Гуно, известнейшего композитора». Первый был автором пьесы «Фауст», а второй – композитором, написавшим любимую оперу Булгакова «Фауст». Приверженность Булгакова к гётевскому «Фаусту» прослеживается во всем тексте романа – от эпиграфа до его персонажей.

Некоторые исследователи творчества Булгакова предполагают, что ария Мефистофеля из оперы Гуно «Фауст» с куплетом «Сатана там правит бал, там правит бал…» вдохновила писателя на создание картины сатанинского весеннего бала полнолуния.

Как не вспомнить о Весеннем фестивале, устроенном 23 апреля 1935 года в личной резиденции американского посла в СССР Уильяма Буллитта, о котором упоминает в своем дневнике Елена Сергеевна Булгакова. Она же утверждала, что после ночного пиршества Булгаков переписал 23-ю главу романа и создал новый вариант «Великого бала у сатаны». Некоторые булгаковеды называют Уильяма Буллитта, встречавшегося в 1919 году с Лениным, прототипом Воланда.

Вот что пишет Елена Сергеевна 23 апреля 1935 года: «Бал у американского посла. М. А. (Булгаков. – Л. А.-Г.) в черном костюме. У меня вечернее платье исчерна-синее с бледно-розовыми цветами. Поехали к двенадцати часам. Все во фраках, было несколько смокингов и пиджаков… В зале с колоннами танцуют, с хор – прожектора разноцветные. За сеткой – птицы – масса – порхают. Оркестр, выписанный из Стокгольма (оркестр был выписан специально для бала из Праги. – Л. А.-Г.). М. А. пленился больше всего фраком дирижера – до пят»[15].

Невиданная роскошь произвела на приглашенных, даже на элиту советского общества, неизгладимое впечатление. В центре бального зала под громадной хрустальной люстрой был установлен фонтан с шампанским, где и встречал гостей Уильям Буллитт. Между колоннами летали экзотические птицы, позаимствованные из московского зоопарка. За все это великолепие платил сам посол, а был он человеком баснословно богатым.

Далее Елена Сергеевна отмечает: «Ужин в специально пристроенной для этого бала к посольскому особняку столовой, на отдельных столиках. В углах столовой – выгоны небольшие, на них козлята, овечки (овечек там не было, так как от них исходил неприятный запах. – Л. А.-Г.), медвежата. По стенкам – клетки с петухами. Часа в три заиграли гармоники и петухи запели. Стиль рюсс. Масса тюльпанов, роз – из Голландии (здесь Елена Сергеевна тоже ошиблась: цветы были привезены из Финляндии. – Л. А.-Г.). В верхнем этаже – шашлычная. Красные розы, красное французское вино. Внизу – всюду шампанское, сигареты. Хотели уехать часа в три, американцы не пустили… Около шести мы сели в их посольский кадиллак и поехали домой»[16].

Все последующие дни чета Булгаковых встречалась с американскими дипломатами у себя дома или на просмотрах фильмов в посольстве. «После просмотра очень интересного фильма (Елена Сергеевна не приводит название фильма. – Л. А.-Г.) – шампанское, всякие вкусности…»[17]

Уильям Буллитт знакомит Булгаковых с послами других западных стран, включая, как пишет Елена Сергеевна, «какого-то» французского писателя, только что прилетевшего в Союз. «Шампанское, виски, коньяк. Потом – ужин à la fourchette: сосиски с бобами, макароны-спагетти и компот. Фрукты. Писатель, оказавшийся кроме того и летчиком, рассказывал о своих полетах. А потом показывал и очень ловко – карточные фокусы»[18]. (Конечно же, это был Антуан де Сент-Экзюпери!)

На Весеннем фестивале присутствовали крупные советские партийно-государственные деятели: нарком иностранных дел Максим Литвинов; нарком просвещения Андрей Бубнов (расстрелян в 1938 году); нарком обороны Климент Ворошилов; секретарь ЦК ВКП(б), нарком путей сообщения Лазарь Каганович; главный редактор «Известий» Николай Бухарин (расстрелян в 1938 году); партийный публицист Карл Радек (убит в тюрьме в 1939 году); маршалы Семен Буденный, Михаил Тухачевский (расстрелян в 1937 году); Александр Егоров (расстрелян в 1939 году). Была широко представлена московская театральная элита: Всеволод Мейерхольд (расстрелян в 1940 году) с супругой актрисой Зинаидой Райх (зверски убита в 1939 году); худрук Второго МХАТа Иван Берсенев с женой актрисой и режиссером Софьей Гиацинтовой; худрук МХАТа Немирович-Данченко с личным секретарем, сестрой Елены Сергеевны Булгаковой Ольгой Бокшанской; создатель Камерного театра Александр Таиров с супругой актрисой Алисой Коонен; драматург Александр Афиногенов, известная балерина Большого театра Ольга Лепешинская. Всего было пятьсот гостей. Будущие палачи и жертвы веселились до самозабвения в резиденции американского посла, и никто не спешил уходить. Настоящий пир во время чумы.

На рассвете следующего дня Ольга Лепешинская вместе с маршалом Тухачевским станцевала на прощание кавказский танец лезгинку – как дань вождю, очень скоро не пощадившему ни Тухачевского, ни многих других гостей Весеннего фестиваля. Михаил Булгаков был одним из немногих уцелевших из присутствовавших на том знаменитом балу.

А вот отчет Уильяма Буллитта американскому президенту Франклину Рузвельту о Весеннем фестивале: «Безусловно, это был лучший прием в Москве со времени Революции. Мы достали тысячу роз в Хельсинки, заставили до времени распуститься множество березок и устроили в одном конце гостиной подобие колхоза с крестьянами, играющими на аккордеоне, с танцовщиками и всяческими детскими штучками (baby things) – птицами, козлятами и парой маленьких медвежат».

Уильям Буллитт занял пост посла, как только между СССР и США в 1933 году установились дипломатические отношения. В Москве он пробыл всего три года. За это время он успел возродить в советской столице светскую жизнь: устраивал грандиозные балы в стиле «Великого Гэтсби» в самом центре Москвы, в своей резиденции Спасо-хаус. Из-за критики советского правительства был отозван из СССР в 1936 году и переведен на должность американского посла во Франции.

Вскоре после весеннего бала Буллитт напишет Рузвельту: «Кроме балерин и других агентов НКВД, которым приказано заводить контакты с дипломатическим корпусом, любой русский знает, как опасно разговаривать с иностранцами. Если иностранец заговаривает первым, русские исчезают… Террор здесь не прекращался, но сейчас он сделался так интенсивен, что в страхе пребывают и самые ничтожные, и самые могущественные из москвичей. Почти никто не осмеливается контактировать с иностранцами, и это не беспочвенный страх, а правильное ощущение реальности».

Любопытна оценка Буллитта двух вождей революции: «Когда я говорил с Лениным, я чувствовал присутствие великого человека; со Сталиным я чувствовал, что говорю с жилистым цыганом, чьи чувства выходят за пределы моего опыта». Сталина он называл «кавказским бандитом».

Непременной принадлежностью всех светских раутов был барон Штейгер, о чем пишет в дневнике Елена Сергеевна Булгакова. Бывший барон Борис Сергеевич Штейгер, происходивший из старинного швейцарского рода, возглавлял Правительственную комиссию по руководству Большим и Художественным театрами. Он распоряжался советскими балеринами и «подсовывал» их иностранцам в качестве «веселой забавы», о чем упоминает Буллитт в своем отчете американскому президенту. Сотрудничество с НКВД не спасло его, в 1937 году он был расстрелян. В романе «Мастер и Маргарита» Борис Штейгер фигурирует под именем барона Майгеля.

Имя Уильяма Буллитта (William) начинается на букву W. Как мы помним, Иван Бездомный запомнил лишь первую букву имени дьявола: W. Если допустить, что прием у американского посла вдохновил Булгакова на создание новой версии «Великого бала у сатаны», то можно также предположить, что и сам хозяин Спасо-хауса мог претендовать на роль сатаны. Очевидно, что Воланд – образ собирательный и прототипов у него много.

За обедом Анита Брундаль передает Любимову письмо из Лондона. «От гомосеков? – спрашивает он. – Дожил, старый дурак!» Юрий Петрович вспоминает, что один «голубой» композитор, да такой, что «пробы негде ставить», захотел поставить «Палату № 6» Чехова. А дирижер Большого театра Альгис Жюрайтис написал, что три разбойника собираются испортить «Пиковую даму» Чайковского: Любимов, Шнитке и Рождественский. Советская газета «Правда» подтвердила, что это правда. Любимов смеется.

После обеда продолжаем все ту же сцену бала у сатаны, когда из-под занавеса выкатывается голова Берлиоза, которую Воланд оповещает, что все предначертанное им сбылось: «Все сбылось, не правда ли? Голова отрезана женщиной, заседание не состоялось, и я живу в вашей квартире. Это – факт». Поскольку Берлиоз атеист, то и «уходит он в небытие». Воланд радостно выпьет из чаши, в которую превратится голова Берлиоза: «За бытие!» В этот момент Воланду подадут чашу, из которой он будет пить «кровь», а чаша будет гореть изнутри. Бегемот вновь облизывает распухшее от многочисленных поцелуев колено Маргариты и накладывает очередной пластырь со словами «Не бойтесь, королева, кровь давно уже ушла в землю. И там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья».

Воланд испытующе спрашивает Маргариту: «Ну что, вас очень измучили?» Вопрос на засыпку, почти как коварный вопрос Сталина Булгакову: «Что, очень мы вам надоели?» Маргарита отвечает: «О нет, мессир». Бегемот наливает в стакан какую-то жидкость и протягивает уставшей Маргарите. «Это водка?» – спрашивает она, чем весьма обижает кота. «Помилуйте, королева, разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт». Маргарита пьет предложенный ей Бегемотом чистый спирт. Юрий Петрович учит Лену Олин, как надо пить спирт: очень медленно, но главное, показать, что ей хоть бы хны! «Только бабы умеют так пить. Мужчины слабаки – они выпивают залпом. Потому что все мужики трусоваты». Он показывает Лене и всем актерам, как в России пьют спирт с водой. Любимов жмурится, кряхтит, хватает воздух… Полный набор эмоций и целое представление. Коровьев аплодирует режиссеру со сцены: «Великолепно! Прекрасно!» А Воланд отвечает: «Никакой прелести в нем нет и размаха тоже». Это текст пьесы, но прозвучал он как будто в адрес Любимова. Бегемот-подхалим поддакивает: «Если вы находите, что нет размаха, я немедленно начну придерживаться того же мнения».

Маргарита – Лена Олин – вжилась в образ и ведет себя как настоящая королева. Хотя она их всех до смерти боится, но притворяется, что ей весело.

Маргарита спрашивает у свиты: «А вот интересно: вас придут арестовывать?» Коровьев ей задорно отвечает, что непременно придут. Опять повторяется тема арестов. Маргарита ежится и собирается домой. Воланд ее останавливает: «Куда же вы спешите?» Маргарита отвечает, что ей пора: «Всего хорошего, мессир!..» Любимов просит обратить на это внимание: простая смертная баба желает дьяволу всего хорошего. Маргарита продолжает: «Только бы выбраться отсюда, а там уж я доберусь до реки и утоплюсь!..» Весьма странное признание. Зачем ей об этом докладывать Воланду? Чтобы тот пожалел? Воланд ее останавливает: «Сядьте-ка! Может быть, что-нибудь хотите сказать на прощание?» Маргарита отвечает, что она «ничуть не устала и очень веселилась на балу…».

«А чему там было веселиться?» – комментирует режиссер. И тут следует коронная фраза Воланда: «Вы совершенно правы! Так и надо! Никогда ничего не просите! Никого и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!» Это Воланд намекает на себя: он – всемогущий, даст ей все.

С музыкой меняются декорации и местоположение актеров. Музыка для Любимова не фон, а действующее лицо. «Слушайте музыку, она вам помогает, – говорит он актерам. – Под музыку у вас происходит перестройка настроения. Мы все за перестройку!»

Режиссер начинает рассказывать об Анне Ахматовой и Михаиле Зощенко. В 1946 году партийный деятель Андрей Жданов назвал их в своем докладе «подонками» советской культуры. Когда западные журналисты спросили Ахматову, что она об этом думает, она ответила, что все правильно. Разумеется, Ахматова издевалась над ними, а Зощенко стал оправдываться и тем самым погубил себя как писателя. Ахматова была мудрой и гордой. Сейчас говорят, что она струсила, но это не так.

Я вижу, что актеры ничего не понимают, они не знают, кто такой Зощенко, да и об Ахматовой мало кто слышал. Зато о Сталине все наслышаны. Юрий Петрович привел этот пример как иллюстрацию к фразе Воланда «Никогда ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас». Любимов был настоящим педагогом: своими рассказами он подсказывал актерам рисунок их роли.

Итак, Маргарите дан один-единственный шанс; она может попросить у Воланда только «одну вещь», но Маргарита теряется и произносит: «Я хочу, чтобы Фриде перестали подавать платок, которым она удушила своего ребенка». Вся свита в недоумении от ее беспечной и непрактичной просьбы. Они злятся на ее проявление милосердия. Милосердие – не их канцелярия. Воланд изумлен: «Вы, судя по всему, человек исключительной доброты? Высокоморальный человек?» На что получает откровенный ответ: «Нет! Я знаю, что с вами можно разговаривать только откровенно, и откровенно вам скажу: я – легкомысленный человек. Я попросила за Фриду только потому, что имела неосторожность подать ей надежду…» Воланд принимает ее ответ: значит, это все-таки не милосердие, а забота о своем тщеславии. Пер Мюрберг – Воланд – не понимает, зачем ему выполнять просьбу Маргариты и прощать Фриду. Юрий отвечает, что это вопрос не к нему, а к Булгакову. Очевидно одно: Булгаков был поборником милосердия. Воланду приходится уступить и освободить Фриду от ее страданий, но ради соблюдения формальностей он предлагает Маргарите сделать это самой. Воланд не собирается лезть в дела ведомства, которое творит добро. «Каждое ведомство должно заниматься своими делами».

Мимы просовывают платок Фриды в дырку занавеса, его хватает Бегемот и бросает в чашу-гриль, где платок вспыхивает и моментально сгорает. Маргарита кричит: «Фрида! Тебя прощают! Не будут больше подавать платок».

Воланд, ограждая себя от добрых поступков, строго спрашивает Маргариту: «Итак, это не в счет. Я ведь ничего не делал. Что вы хотите для себя?» Коровьев советует «алмазной донне» «быть поблагоразумнее… А то ведь фортуна может и…». Он поворачивает Геллу к публике задом, задирает ей полы фрака и показывает зрителям фортуну в виде голой задницы.

Маргарита собирается с духом и приказывает: «Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, мастера…» Появляется Мастер, и Маргарита бросается к нему в объятия. Мастер просит ее не плакать и не терзать его, так как он тяжело болен. Воланд предлагает Мастеру выпить. Мастер пьет и падает в обморок вместе со стаканом. «Да, его хорошо отделали», – заключает Воланд. Он спрашивает Мастера: «Кто вы такой? Откуда вы сейчас?» Воланд продолжает свой допрос: «Вы знаете, с кем вы сейчас говорите? У кого находитесь?» Мастер безвольно кивает: «Знаю. Моим соседом в сумасшедшем доме был этот поэт Иван Бездомный. Он рассказал мне о вас». Воланд хохочет: «Как же, как же. Я имел удовольствие встретиться с молодым человеком на Патриарших прудах. Он едва самого меня не свел с ума, доказывая мне, что меня нет… Но вы-то верите, что это действительно я?» Мастер: «Приходится верить. Но, конечно, гораздо спокойнее было бы считать вас плодом галлюцинаций». Воланд усмехается: «Раз спокойнее, то и считайте». Маргарита встает на защиту дьявола: «Нет, нет! Опомнись! Перед тобой действительно он!»

Воланд интересуется, почему Маргарита называет его Мастером. На что больной и раздавленный Мастер отвечает: «Она слишком высокого мнения о романе, который я написал». «О чем роман?» – допытывается Воланд и получает ответ: «О Понтии Пилате». Воланд и его свита хохочут, не веря своим ушам: «О чем, о чем? О ком? И это – теперь? Это потрясающе! Не могли вы найти другой темы? Дайте-ка посмотреть…»

Это кажется странным, ведь даже Азазелло знакомо содержание романа, написанного Мастером о Понтии Пилате, а что уж говорить о Воланде? Мастер отвечает, что, к сожалению, не может этого сделать, потому что «сжег его в печке». «Простите, не поверю. Этого быть не может. Рукописи не горят!»

На этой грандиозной реплике Автор – Бьерн Гранат – подаст Воланду манускрипт Мастера под музыку «Танец рыцарей» из балета Прокофьева «Ромео и Джульетта». В такт музыке Воланд будет подбрасывать вверх листы бумаги из сожженного манускрипта.

Елена Сергеевна вспоминала, что однажды, в самом начале знакомства с Булгаковым, она спросила: «Ну что вам стоит написать пьесу о Красной армии?» Это вопрос перекликается с вопросом Воланда «Не могли вы найти другой темы?». Булгаков был поражен непониманием Еленой Сергеевной простой истины. «Я не могу писать о том, чего не знаю», – ответил он ей.

Любимов бежит на сцену со словами «Можно я покажу?». Он показывает, как нужно переворачивать страницы и как подбрасывать в воздух страницы рукописи. Он входит в раж, его не остановить. Воланд – Пер Мюрберг – кричит ему, что он сам хочет попробовать: «Юрий, ты плохо играешь, дай я теперь тебе покажу».

Юрий Петрович садится и рассказывает анекдот, уверяя всех, что это истинная правда. «Брежнев встречает кого-то из старейшин политбюро и говорит: "Представляете, до чего дошло: вчера встречаю я Косыгина, а он сам себя не узнает. Вообще, товарищи, что же это делается? Почему Косыгин не ходит на заседания? Неужели? Что вы говорите? Не может быть. Косыгин умер?" Они все в политбюро в маразме пребывали».

Любимов вспомнил, как за него перед председателем Совета министров СССР Косыгиным вступился умирающий писатель Константин Георгиевич Паустовский, перед которым вставала на колени сама Марлен Дитрих за его рассказ «Телеграмма». Она говорила, что Паустовский «лучший из тех русских писателей», кого она знала. Паустовский в письме к Косыгину просил не снимать с должности Любимова и не губить театр, ибо, если режиссера снимут с должности, то и театр распадется, а Таганка является культурной ценностью страны.

К слову сказать, Паустовский учился вместе с Булгаковым в Первой киевской гимназии. Позже он говорил, что Булгаков проигрывал в лицах свою прозу; он мог изобразить любого из своих героев. Казалось, что он их видел, слышал и знал, будто прожил с ними бок о бок всю жизнь.

«Дьявол мог превратить Мастера в кого угодно. Наташкиного ухажера он в борова превратил. Он и Гитлера, и Сталина, и Мао мог запрячь в тройку и погнать куда глаза глядят», – говорит Любимов. На этой печальной ноте мы закончили разбирать последнюю сцену из второго акта.

По дороге домой я читаю Юрию Петровичу письмо от директора Драматена Ларса Лёфгрена. Почему-то там была строчка обо мне: «Лейла – фантастическая женщина. Берегите ее». Любимов косится на меня: «Вот вам шанс. Директор вас соблазняет». Я его уверяю, что Ларс прислал мне похожее письмо с просьбой позаботиться о русском режиссере. «А я о чем? Клинья подбивает. Вы и правда странная», – резюмирует Любимов. Я его поправляю: Ларс Лёфгрен назвал меня не странной, а фантастической. «Инопланетянка, короче, поэтому Тарковский и запал на вас», – уверяет меня Любимов. Мне хочется сказать ему, что если кто из нас странный, так это он. Но вместо этого я рассказываю Любимову, как в начале восьмидесятых в Риме, как раз в то время, когда Андрей Тарковский готовился к съемкам «Ностальгии», он разговорился, что случалось с ним крайне редко, и признался, что давно хотел поставить «Мастера и Маргариту». В образе главной героини он видел только несравненную Маргариту Терехову. Не случайно у них даже имена совпадали. Терехова должна была сыграть у него и Настасью Филипповну в экранизации романа «Идиот» Федора Михайловича Достоевского, хотя образ этой героини Тарковский ненавидел. Я защищала Настасью Филипповну, но Андрей оставался неумолим.

Позже в дневниках Тарковского я встретила следующую запись: «А почему бы действительно не сделать "Мастера и Маргариту"? Оттого, что это гениальный роман? Но ведь дело не в прозе, не в обработке сюжета, не в фабуле, не в языке! Ведь вся живопись и музыка, средневековая и возрожденческая, разрабатывала один и тот же сюжет. Дюрер, Кранах, Брейгель, Бах, Гендель, Леонардо, Микельанджело и т. д. Тут дело вовсе не в том, чтобы затмить первоисточник. Дело в мастерстве и в материале. А мастер прежде всего в том, что знает, из чего что делать.

Я никогда не пробовал действовать по заранее намеченному плану. Т. е. при цели и стратегии отсутствовала тактика и ее действия. На это уходило много времени. Не пора ли перестроиться и прежде выстроить план действий, наверняка ведущих к цели? Пора, видимо. Ведь не так уж и много осталось, чтобы разбазаривать свое время»[19].

Грустная и пророческая финальная фраза: Андрею Тарковскому действительно «не так уж много осталось»… Ни «Мастера и Маргариту», ни «Идиота» он не успел снять.

Я смотрю на Любимова и недоумеваю, почему у меня нет никакой злости на него; обида сидит где-то глубоко, но не злость. В нем столько хорошего, не говоря уже о его безмерном таланте, трудоспособности, одержимости и любви к театру, что мои личные разочарования уходят куда-то на десятый план. Любит Любимов только театр, а людей уже потом…

Анита Брундаль говорит, что у Юрия в спектакле заняты лучшие актеры театра, ему отданы все ресурсы, вся техника, все финансы. Раньше все шло «кому-то другому» – она подразумевает, конечно же, Ингмара Бергмана. «Теперь и я в опале буду, – вздыхает Юрий Петрович. – Приехал изгнанник и обобрал всех, как липку, даже Бергмана!»

Любимов говорит с Анитой о Брехте, о форме, о том, что если найти форму, то содержание туда само вольется, как в сосуд, поэтому он так долго возится с артистами. Анита согласна с ним.

Аните звонили из Ковент-Гардена, но она категорически против приезда снобов-англичан в Драматен перед премьерой. «Пусть идут к черту! Пусть сами разбираются с Люббе-губбе», – заявляет она. Стоит ли удивляться, что Любимов пригласил их в Драматен и наобещал с три короба. Завтра ему нужно быть на пресс-конференции, но он забыл адрес. Анита ему напоминает.