Сцена десятая, «Вести из Ялты». Кабинет Варьете. Капельдинер вносит пачку афиш. Варенуха – актер Пьер Вилкнер – разворачивает одну из афиш и принимается пристально ее рассматривать. Затем читает афишу: «Сегодня и ежедневно в театре Варьете сверх программы – профессор Воланд, сеансы черной магии с полным ее разоблачением». Варенуха говорит капельдинеру: «Немедленно в расклейку все экземпляры! Хорошо… Броско!» Капельдинер поспешно удаляется. Римский – актер Торд Петерсон – злобно комментирует: «А мне до крайности не нравится эта затея. Как ему разрешили это поставить?» Варенуха: «Нет, Григорий Данилович, не скажи! Тонкий шаг. Тут вся соль в разоблачении». Римский: «Не знаю, не знаю, никакой, по-моему, соли нет… Хоть бы показал этого мага! Откуда он его выкопал, черт знает! (Вынимает часы и неслышно ругается.)» Варенуха, поднимая телефонную трубку: «Уж не попал ли он, как Миша Берлиоз, под трамвай?» Римский (сквозь зубы): «А хорошо бы было…» Вбегает Коровьев – Матс Бергман: «Где тут Варьете? Телеграмма вам. Распишитесь». Варенуха расписывается. Коровьев улетучивается. Варенуха читает телеграмму: «Ялты Москву Варьете. Сегодня половину двенадцатого угрозыск явился шатен ночной сорочке без сапог психический назвался Лиходеевым директором Варьете. Молнируйте ялтинский угрозыск где директор Лиходеев». Варенуха передает телеграмму Римскому. Римский мрачнеет: «Еще сюрприз!» Коровьев влетает с новой телеграммой. Варенуха зачитывает: «Умоляю верить брошен Ялту гипнозом Воланда молнируйте угрозыску подтверждение личности Лиходеев». Варенуха и Римский истуканами смотрят друг на друга. Коровьев вновь появляется и выговаривает им: «Граждане! Расписывайтесь, а потом уж будете молчать сколько угодно. Я сверхмолнии разношу…» Варенуха расписывается и недоуменно смотрит на Римского: «Ты же с ним в начале двенадцатого разговаривал по телефону?» Римский срывается и пронзительно кричит: «Да смешно говорить! Не может он быть в Ялте! Где он остановился, этот Воланд, черт его возьми?» Варенуха: «В интуристском бюро говорят, в квартире Лиходеева. А квартира не отвечает… Это уже становится интересным». Снова влетает Коровьев, Варенуха расписывается и передает телеграмму Римскому. Римский читает: «Доказательство мой почерк молнируйте подтверждение Лиходеев». Фототелеграмма… Варенуха: «Этого не может быть!» Римский решительно извлекает какие-то бумаги из стола, сравнивает их с телеграммой. После некоторого молчания Римский твердо заявляет: «Это его почерк». Варенуха, бегая по кабинету: «Его?! Не понимаю, не понимаю, не понимаю! Очень умно! Глупо! Не может быть он в Ялте!» Римский аккуратно складывает все телеграммы в конверт, пишет несколько слов на конверте и вручает его Варенухе со словами «Сейчас же, Иван Савельевич, лично отвези. Пусть там разбираются». Варенуха, обрадовавшись: «А вот это действительно умно. (Прежде чем уйти, набирает номер квартиры Лиходеева.) Артиста Воланда можно попросить?» Коровьев строго отвечает: «Они заняты, а кто спрашивает?» Варенуха: «Администратор Варьете Варенуха». Коровьев радостно: «Иван Савельевич? Страшно рад слышать! Как ваше здоровье?» Варенуха изумленно: «Мерси! А с кем я говорю?» Коровьев: «Помощник, помощник его и переводчик Коровьев. Весь к вашим услугам. Итак?» Варенуха: «Простите… что, Лиходеева сейчас нету дома?» Коровьев: «Увы, нету! Нету! Уехал!» Варенуха: «А куда?» Коровьев: «За город кататься на машине». Варенуха: «К… Как? Ка… Кататься?.. А когда вернется?» Коровьев: «А сказал, подышу свежим воздухом и вернусь». Варенуха растерянно: «Так… Мерси…» Коровьев: «Прошу принять мои наилучшие, наигорячейшие приветы и пожелания! Успехов! Удач! Личного счастья! Всего!»

Варенуха бросает трубку и возбужденно говорит: «Ну, конечно. Я же говорил! Никакая не Ялта, а он уехал за город кататься!» Римский, задыхаясь от злобы: «Ну, если так, то это действительно свинство, которому нет названия!» Варенуха, подпрыгнув, кричит: «Вспомнил! Вспомнил! В Пушкине открылась чебуречная "Ялта"! Все понятно! Поехал туда, напился и теперь оттуда телеграфирует!» Римский: «Дорого ему эта прогулка обойдется!..» Варенуха неуверенно: «А пакет-то везти?» Римский (твердо): «Обязательно!» Варенуха берет свой портфель, надевает кепку. Звонит телефон. Варенуха отвечает: «Да!» Голос в трубке (Азазелло): «Иван Савельевич?» Варенуха: «Его нету в театре!» Голос в трубке: «Не валяйте дурака, Иван Савельевич, а слушайте. Телеграммы эти никуда не носите и никому не показывайте». Варенуха (негодуя): «Кто это говорит? Прекратите, гражданин, эти штучки! Вас сейчас же обнаружат! Ваш номер?» Голос в трубке: «Варенуха, ты русский язык понимаешь? Не носи». Варенуха (в ярости): «А, так вы не унимаетесь? Поплатитесь…» Он швыряет трубку, устремляется вон. Затемнение.

Любимов, комментируя конец сцены, говорит: «Видите, даже нечистая сила опасалась наших органов. В сталинские времена была распространена форма публичных доносов и судебных разбирательств».

Сегодня опять был веселый день, к счастью, без мигрени, хотя ночью снились какие-то кошмары. Утром репетицию начали с Римского. Режиссер рассказывает актеру Торду Петерсону, что его персонаж Григорий Данилович Римский (в ранних редакциях романа Поплавский) – финансовый директор театра Варьете. Римский, как и Берлиоз, однофамилец известного русского композитора – Римского-Корсакова, автора исторических и сказочных опер. Все знают его знаменитую «Шехерезаду». Директор театра Варьете Степан Богданович Лиходеев, безответственный пьяница и прелюбодей, был лишь формальным руководителем театра. На самом же деле в театре всем заправлял финансовый директор Римский. После сеанса черной магии Воланда Римский срочно уехал в Ленинград и снял номер в гостинице «Астория», где спрятался в платяном шкафу. В отделении милиции он умолял заключить его в бронированную камеру и защитить от черного мага Воланда. Его признали душевнобольным и отправили в лечебницу профессора Стравинского, где уже находились Мастер, поэт Иван Бездомный, конферансье театра Варьете Жорж Бенгальский, управдом Никанор Иванович Босой и другие.

Любимов еще раз напоминает актерам, откуда взялась декорации к московской постановке «Мастера и Маргариты». «Мне никто не верил, даже актеры, что мне удастся поставить этот роман на сцене. Начальство твердило, что советскому народу вся эта мистика не нужна. Денег на спектакль не давали. Пришлось, как всегда, выкручиваться. У нас говорят: голь на выдумки хитра. Вот так, с миру по нитке был создан спектакль».

Судя по декорациям, которые появились в Драматене, Любимов ничего не изменил. Он работал с материалом, в котором плавал как рыба в воде.

Любимов объясняет Торду Петерсону, что Римский терпеть не может своего начальника Степана Лиходеева и метит на его место. Зритель должен почувствовать, что Римский подсиживает Лиходеева и жаждет его увольнения, но это не значит, что надо все время орать на сцене.

Коровьеву следует дважды влетать на сцену на маятнике с телеграммами, но между ним и Варенухой не должно быть физического контакта. Варенуха выхватывает телеграммы как бы из воздуха – такой трюк. По телефону Коровьев говорит с Варенухой поддельно искренне, как с родным человеком. А Римскому нужно больше злорадствовать и бегать по сцене с воплями «Он у меня за это поплатится. Дорого ему обойдется эта прогулка!». Торд Петерсон напоминает режиссеру, что минуту назад он просил его не орать. Любимов не теряется: «Правильно! Минуту назад орать не надо было, а здесь – ори!» Любимов напоминает актерам, что Булгаков «загадочный писатель: чем ближе к нему приближаешься, тем дальше он от тебя удаляется».

Варенухе перед уходом надо собрать все телеграммы и пойти с ними «куда следует», то есть в ОГПУ, НКВД, в тогдашний КГБ, поясняет режиссер.

Сцена одиннадцатая, «Беда с Варенухой». Варенуха – Пьер Вилкнер – спешит, проталкивается в двери трамвая. Бегемот: «Это вы, Иван Савельевич?» Варенуха неприязненно огрызается: «Ну, я». Бегемот пискляво: «Очень приятно, очень…» Он бьет с размаху Варенуху по левому уху. В правое ухо ему дает Азазелло. Варенуха защищается как может: «Что вы, товари… гражда…» Бегемот: «Что у тебя в портфеле, паразит? Телеграммы? А тебя предупреждали по телефону? Предупреждали, я спрашиваю?» Варенуха, задыхаясь: «Предупреждали… дали… дали…» Азазелло: «А ты все-таки побежал? Дай сюда портфель, гад!» Он вырывает портфель. Вместе с Бегемотом они подхватывают Варенуху под руки и утаскивают со сцены. Автор разводит руками: «Ведь предупреждали…»

Инструкции по мизансцене. Варенухе нужно быстро вскочить на маятник, как на подножку трамвая, где его уже будут поджидать Бегемот, Коровьев и Азазелло. Варенуха садится на цифру «три». Бегемот схватит его за нос, а Коровьев начнет дубасить. В углу Гелла – Инга-Лилль Андерссон – будет бить по гробу доской в такт с каждым ударом Коровьева. Умаявшись лупить доносчика Варенуху, хулиганы удалятся со сцены, пританцовывая под музыку, а избитый Варенуха поплетется обратно в театр Варьете. Актеры выполняют все отменно: похулиганить на сцене они мастаки.

Сцена двенадцатая, «Поплавский – дядя Берлиоза». На авансцене появляется Поплавский – актер Лакке Магнуссон – с чемоданом в одной руке и с телеграммой в другой. Автор: «Максимилиан Андреевич Поплавский считался, и заслуженно, одним из умнейших людей в Киеве. Но и самого умного человека подобная телеграмма может поставить в тупик». Поплавский читает вслух телеграмму: «"Меня только что зарезало трамваем на Патриарших похороны в пятницу в три часа дня приезжай Берлиоз". Что за чушь?» Автор: «Извините, зарезанный телеграмму дать никак не может. Но квартира в Москве – это серьезно, и телеграмма потрясла Поплавского. Вот почему он направляется в квартиру № 50». Поплавский стучит в дверь. Над дверью загораются фонарь и цифра 50. Коровьев впускает Поплавского. Поплавский кланяется и вежливо представляется: «Моя фамилия Поплавский. Я являюсь дядей… (Коровьев выхватывает платок, утыкается в него, плачет) покойного Берлиоза…» Коровьев (перебивая): «Горе, горе! Горе-то, а? Ведь это что такое делается, а?» Поплавский (шепотом): «Трамваем зарезало?» Коровьев кричит: «Начисто! Начисто! Эта баба… Аннушка… масло… (Показывает, как дал подножку.) Верите, раз – голова прочь! Правая нога – хрусть, пополам! (Бегемоту, очень спокойно.) Так было, правильно я гражданину показываю?» Бегемот: «Котам давать показания нежелательно». Коровьев, содрогаясь от рыданий, продолжает: «Вот до чего эти трамваи доводят!» Поплавский, ничего не поняв, в сторону: «Вот, говорят, не бывает в наш век сердечных людей!» Автор: «И тут же мелькнула змейкой мысль у Поплавского, а не прописался ли этот сердечный человек уже в квартире покойного, ибо такие примеры в жизни бывали. И еще как бывали!» Поплавский, утирая рукавом глаза: «Простите, вы были другом покойного Миши?» Коровьев рыдает: «Хрусть… пополам… хрусть… Нет, не могу больше! Пойду приму триста капель эфирной валерьянки…» Бегемот: «Мне сто пятьдесят капель… и кружку пива…» Коровьев (возмущенно): «Тебе? В вытрезвитель попадешь…» Бегемот напирает на Поплавского: «Отдай мою мышь…» Снимает с головы Поплавского мышь. Поплавский (Коровьеву): «Я извиняюсь, вы мне дали телеграмму?» Коровьев, показывая на кота (у Поплавского лезут глаза на лоб): «Он. Нет, не в силах, нет мочи… Как вспомню: колесо по ноге… Одно колесо пудов десять весит… хрусть!.. Пойду лягу в постель, забудусь сном». Коровьев уходит.

Поплавский: «Кто мне дал телеграмму?» Бегемот спрыгивает со стула и, подбоченясь, отвечает: «Ну, я дал телеграмму. Дальше что? (Поплавский роняет чемодан.) Я, кажется, русским языком спрашиваю: дальше что? (Рявкает на Поплавского.) Паспорт!» (Поплавский выхватывает паспорт, протягивает коту. Кот надевает очки.) Поплавский: «Вот интересно, упаду я в обморок или нет?» Бегемот, откусив у мыши голову, затыкает рот Поплавскому: «Хвосты-то не едят. (Вырывает хвост, бросает в публику.) Каким отделением выдан документ?.. Четыреста двенадцатым? Ну да, конечно! Мне это отделение известно, там кому попало выдают паспорта. А я бы, например, не выдал такому, как вы! Глянул бы только раз в лицо и моментально отказал бы! (Швыряет паспорт на пол.) Ваше присутствие на похоронах отменяется. Потрудитесь уехать к месту жительства. Азазелло! (Поплавский судорожно хватает ртом воздух. Появляется Азазелло.) Азазелло, проводи!» Азазелло (гнусаво): «Поплавский, надеюсь, уже все понятно? (Поплавский несколько раз судорожно кивает.) Возвращайся немедленно в Киев. Сиди там тише воды, ниже травы и ни о каких квартирах в Москве не мечтай. Ясно?» Поднимает паспорт, вручает Поплавскому. Одной рукой берет чемодан, другой Поплавского. Бегемот кладет мышь на лысину Поплавского и выталкивает его в зал. Автор: «Все смешалось в глазах Поплавского, и полетел, полетел он в родной Киев».

Поплавский – Лакке Магнуссон (в «Пире во время чумы» он играл священника и Ивана, слугу молодого рыцаря Альберта) – появляется в зале с чемоданом и с телеграммой в руке. На авансцене Автор – Бьерн Гранат – представляет его публике, поясняет, что он за гусь: «Максимилиан Андреевич Поплавский считался, и заслуженно, одним из умнейших людей в Киеве…»

Любимов рассказывает о персонаже Поплавском, что тот срочно приехал в Москву лишь с одной целью: прописаться в квартире погибшего Берлиоза. Родство с покойником дает ему шансы на наследство. Он называет себя его дядей, но в действительности Берлиоз приходится племянником его жене. У Булгакова есть фраза в романе, что Поплавскому «было жаль племянника жены, погибшего в расцвете лет». «Так что киевский дядя – жук еще тот!» – заключает режиссер.

Поплавский читает в недоумении телеграмму, затем стучит в дверь «нехорошей квартиры». На крышке гроба дрыхнет Коровьев, рядом с ним Бегемот. Гелла – Инга-Лилль Андерссон – просит Любимова оставить ее в мизансцене, хотя ее персонажа нет в этой сцене. Юрий Петрович разглядывает шведскую сексуальную вампиршу и соглашается с ней. «Она очень забавная», – говорит мне Любимов. «И хорошая актриса», – добавляю я.

При появлении Поплавского Коровьев оттягивает маятник на себя, как бы открывая дверь, и пропускает дядю покойного Берлиоза в квартиру. Коровьев заливается слезами на реплике «Горе, горе! Горе-то, а? Ведь это что такое делается, а?.. Нет, не могу больше! Пойду приму триста капель эфирной валерьянки…». Бегемот тоже просит сто пятьдесят капель и кружку пива. Коровьев возмущается: «Тебе? В вытрезвитель попадешь…» Незаметно Бегемот кладет белую ручную мышь на голову Поплавского и кричит: «Отдай мою мышь». Поплавский не обращает на мышь внимания: его интересует, кто же дал ему телеграмму. Коровьев указывает на кота. Поплавский таращит глаза и роняет чемодан, а Коровьев уходит, оставляя Бегемота базарить с дядей из Киева. Кот требует у него паспорт, натягивает очки и затыкает ему рот белой мышью. Поплавский, давясь, проглатывает белую мышь (из марципана). «Хвосты-то не едят», – поучает киевского дядю Бегемот, вырывает у него изо рта хвост и бросает в публику. Любимов напоминает Класу Монссону, что он, конечно, балагур и шут Воланда, но нельзя забывать, что он – воплощение нечистой силы в образе черного кота. В демонологии Бегемот – демон чревоугодия и обжорства со слоновьей головой, хоботом и клыками, коротеньким хвостиком и толстыми задними лапами. Кот у Булгакова жирный, он все время закусывает и выпивает, не зря же Коровьев грозит ему вытрезвителем.

Во время сатанинского бала Бегемот купается в бассейне с коньяком. Он большой специалист по отрыванию голов: он отрывает голову конферансье Жоржа Бенгальского, затем, правда, водворяет ее на место по просьбе сердобольной публики; он крадет голову Берлиоза из гроба. «Поэтому не расслабляйся, бесись, конечно, но с пониманием расклада сил: ты – демон и слуга сатаны, а все эти людишки, сбесившиеся из-за квартирного вопроса, – мелюзга. Они же из-за жилплощади горло друг другу перегрызут, любой донос настрочат».

Сам Булгаков жил в нехорошей коммунальной квартире почти три года. Для Михаила Афанасьевича слово «квартира» имело магическое значение. «Ничему на свете не завидую – только хорошей квартире… – признавался писатель. – Пока у меня нет квартиры – я не человек, а лишь полчеловека…»

Азазелло – Марии Эриксон – не забывать гундосить, несколько раз посадить мышь на голову Поплавского, а потом уж отправить его обратно в Киев. Юрий Петрович советует натереть голову Поплавского чесноком, чтобы мышь не убежала. «Лови ее потом по всему театру!» Белая мышь была живая, а проглатывал Поплавский мышь из белого марципана. Под музыку Поплавский уплывал обратно в Киев, как пароход, через весь зал.

Юрий Петрович предлагает актерам накормить своих кошек валерьянкой и посмотреть, что будет. Актеры не знали, что кошки от запаха валерианы «ловят кайф».

Между Любимовым и актерами завязывается спор о последовательности реплик. Во время репетиции мы перескочили через некоторые из них. Юрий Петрович спорит, но, судя по тексту пьесы, выясняется, что режиссер ошибся. Актеры обижаются, что режиссер даже не извинился перед ними. «Подумаешь, перескочил! Что они ко мне пристали?» – извиняет Любимов сам себя.

Сцена тринадцатая, «Явление героя». На сцене – Бездомный и Мастер. Автор: «Вот он, мой герой – бедный окровавленный мастер!» Бездомный (шепотом): «Как вы сюда попали? Двери-то на замке». Мастер: «Наша фельдшерица – милейший, но, увы, рассеянный человек. Я стащил у нее месяц назад связку ключей и получил возможность иногда навестить соседа». Бездомный: «Вы же можете удрать?» Мастер (твердо): «Мне удирать некуда. Итак, сидим?» Бездомный, вглядываясь в Мастера: «Сидим». Мастер (вдруг тревожно): «Да… Но вы, надеюсь, не буйный? А то я, знаете ли, не выношу шума, возни, насилий и всяких вещей в этом роде. Успокойте меня, скажите, вы не буйный?» Бездомный: «Вчера в ресторане я одному типу по морде засветил». Мастер: «Основание?» Бездомный (конфузясь): «Да, признаться, без основания». Мастер: «Безобразие! Профессия?» Бездомный неохотно отвечает: «Поэт». Мастер (огорченно): «Ох, как мне не везет. А как ваша фамилия?» Бездомный: «Бездомный. (Мастер морщится.) А вам что же, мои стихи не нравятся?» Мастер: «Ужасно не нравятся». Бездомный: «А вы какие читали?» Мастер: «Никаких я ваших стихов не читал!» Бездомный: «А как же вы говорите?» Мастер: «Ну что же тут такого? Как будто я других не читал. Впрочем… Я готов принять на веру. Хороши ваши стихи, сами скажите?» Бездомный смело и откровенно: «Чудовищны!» Мастер (умоляюще): «Не пишите больше!» Бездомный (торжественно): «Обещаю и клянусь!» Они пожимают друг другу руки. Слышатся чьи-то шаги. Мастер: «Тсс!» (Прячется.) Фельдшерица (заходя в палату): «Как себя чувствуете?» Бездомный: «Хорошо. Спасибо». Фельдшерица: «Как будете спать, в темноте или со светом?» Бездомный: «Слушайте, оставьте, пожалуйста, свет». Фельдшерица: «Спокойной ночи!» Она уходит. Возвращается Мастер и говорит шепотом: «Итак, из-за чего же вы попали сюда?» Бездомный (хмуро): «Из-за Понтия Пилата…» Мастер вскрикивает и тут же зажимает себе рот: «Как?! Потрясающее совпадение! Умоляю, расскажите!» Бездомный манит его к себе, шепотом рассказывает. Мастер (восторженно): «Ну, ну, дальше, умоляю вас!» Бездомный что-то шепчет. Мастер: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана…»

Мастера играет Орьян Рамберг, который не нравится Любимову. Совсем не тот психотип. Разве мог бы Мастер поднять руку на женщину? А этот дубасил всех своих жен и любовниц. В конце концов его с треском вышибут из Драматена, но это случится позже.

Мизансцена такая: Мастер сидит с подушкой у окна, а Бездомный внизу на каталке, тоже с подушкой. Автор – Бьерн Гранат – обращается к залу: «Вот он, мой герой – бедный окровавленный мастер!» Юрий поясняет Орьяну: «Ты – интеллигент с подушкой». Мастер пьет из стакана воду. Бездомный смотрит на него, подходит и подсаживается к новому пациенту, но держит предусмотрительно дистанцию, боясь, что тот, может быть, из буйных. Он шепотом спрашивает: «Как вы сюда попали? Двери-то на замке».

Юрий Петрович объясняет Мастеру, что он тоже должен держаться подальше от Бездомного, как если бы у него был СПИД. Актеры просят режиссера не поднимать эту болезненную тему. «Да, – резюмирует Любимов, – настоящего мужчину, который интересуется женщинами, в наши дни надо на руках носить. Настоящих мужчин становится все меньше, а СПИДа все больше».

Сегодня у нас появился новый актер, новый Бездомный, – Юхан Линделль, который даже не в состоянии выговорить фамилию своего героя. Он вдруг предлагает Любимову поменяться с Орьяном Рамбергом ролями, так как он владеет пятью языками, как Мастер. Юрий Петрович опешил и посоветовал ему играть Сократа, если он такой умный. Но предложение о замене Мастера режиссера заинтересовало.

Новый Бездомный спрашивает, что означает его фамилия, есть ли в ней некий тайный смысл, ведь Булгаков «мистический писатель». Любимов объясняет, что настоящее имя поэта – Иван Николаевич Понырев. Псевдоним Бездомный говорит о его бездомности. У большевиков был культ псевдонимов: Демьян Бедный, Максим Горький, Сталин, Ленин. В Советской России появляется такое явление, как коммунальная квартира. Люди поколениями мучились в коммуналках. Юрий Петрович сам жил в коммуналке и знал, о чем говорил.

В числе прототипов Бездомного были пролетарский поэт Демьян Бедный, автор известного сатирического «Нового завета без изъяна евангелиста Демьяна», крестьянский поэт Иван Приблудный и комсомольский поэт Александр Безыменский. У Булгакова Иван Бездомный – автор атеистической поэмы, он знаменит, его фотография помещена в «Литературной газете», а на самом деле это невежественный молодой задира, готовый «засветить по морде» собрату по перу и «года на три» отправить профессора Канта на Соловки.

Метаморфозы с Бездомным происходят после встречи на Патриарших прудах с дьяволом. В психиатрической лечебнице Бездомный встречается с Мастером и переосмысливает свою жизнь. После выхода из больницы он становится профессором истории Иваном Николаевичем Поныревым, то есть возвращается к самому себе.

Новому Бездомному – Юхану Линделлю – режиссер предлагает находиться все время в состоянии раздумья, соглашаться, что стихи его чудовищны, что ему куда полезнее заниматься историей, нежели стихотворчеством.

Едва заслышав шаги фельдшерицы, Мастер – Орьян Рамберг – должен спрятаться за каталкой. Фельдшерица не прочь побыть с известным молодым поэтом наедине. Она расстегивает белый халат и приближается к Бездомному на опасную дистанцию, но тот не проявляет к ней никакого интереса. «Как современные мужчины», – посмеивается Любимов. Орьян спрашивает, как ему реагировать на известие о зарезанном трамваем Мише Берлиозе.

«Мастер наш совсем не тянет», – сокрушается Любимов. Наш Мастер не знает, как ему начать повествование о Понтии Пилате. Юрий меняется на глазах и величественно произносит реплику Мастера: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат».

Тонкости до Орьяна Рамберга не доходят, Юрий Петрович еще раз повторяет, что Понтий Пилат был пятым римским прокуратором – правителем Иудеи. «Просто произнеси этот текст торжественно», – просит Любимов.

Сцена четырнадцатая, «Казнь». Палачи распинают осужденных. Крысобой прохаживается. Левий Матвей мечется по просцениуму, рвет одежду, царапает грудь: «О, я глупец… Глупец, неразумная женщина, трус! Падаль я, а не человек! Бог! За что гневаешься на него? Пошли ему смерть. Ведь мог, мог я его убить! Один удар ножом и: "Иешуа! Я спасаю тебя и ухожу вместе с тобой! Я, Матвей, твой верный и единственный ученик!" А ведь и сам я мог заколоться и тоже избежать смерти на столбе. Проклинаю тебя, бог! Ты глух! Если бы ты не был глухим, ты услышал бы меня и убил его тут же! (Трудно дышит, словно ждет, что с неба упадет огонь и испепелит его. Громко, хрипло.) Я ошибался! Проклинаю тебя, бог разбойников! Ты бог зла». Он замолкает, смотрит на солдат, на казненных. Какой-то человек подходит к неизвестному в капюшоне, что-то говорит ему, тот подзывает Крысобоя, отдает ему приказание. Крысобой передает приказание палачам. Один из палачей берет копье, второй – ведро и губку. Подходят к Иешуа Га-Ноцри. Разбойники стонут: «Пи-ить… Пи-ить…» Палач проводит копьем по животу Иешуа, тот поднимает голову. Пилат: «Дайте ему пить». Палач: «Га-Ноцри!» Иешуа хриплым голосом: «Чего тебе? Зачем подошел ко мне?» Палач протягивает на копье пропитанную водой губку: «Пей!» (Иешуа жадно припадает губами к губке.) Дисмас: «Несправедливость! Я такой же разбойник, как и он!» Крысобой: «Молчать на втором столбе!» Иешуа (оторвавшись от губки): «Дай попить ему». Палач снимает губку с копья и произносит торжественно: «Славь великодушного игемона!» Он закалывает Иешуа. На сцене темнеет. Палачи поспешно убивают разбойников на крестах. Человек в капюшоне (обходя убитых): «Мертв. Мертв. Мертв». Плач женщин. Затемнение.

После ланча приступили к сцене казни Иешуа, которого играет актер Пер Маттссон. Режиссер кричит, чтобы все наши «бабы и мимы» ползали на коленях и выли, оплакивая Христа. Левий Матвей – актер Пьер Вилкнер – весь свой монолог произносит стоя на коленях. За занавесом трое распятых висят на кресте, Христос возвышается над ними. Марк Крысобой в английском и шведском переводах фигурирует как Muribellum. Так называется средство для борьбы с мышами. Петер Лукхаус играет палача и человека в капюшоне. Он закалывает всех распятых; Иешуа – последнего, в правый бок, в печень. «Поэтому мы крестимся справа налево, а католики – наоборот», – поясняет режиссер.

«Бабы», как называл наших девушек-мимов Любимов, начинают выть, визжать и тянуть занавес с распятыми на передний план сцены. Любимов тоже воет с актерами и приговаривает: «Все наши несчастья начались с того момента, как мы предали Христа. Это наш самый страшный грех. Вот мы и мучаемся до сих пор».

Актеры отвечают, что они не предавали Христа. «Предавали, предавали, еще как предавали. Мы все его предавали!» – рычит на них режиссер. Хорошо, что он это признает, мелькает у меня в голове.

Второй акт. Сцена первая, «Варьете». Пилат (тоскливо зовет): «Банга! Банга!» Мимо обалдевшего конферансье пробегает собака Пилата. Бенгальский задорно выкрикивает, указывая на маятник, на котором появляется Воланд: «Итак, граждане, сейчас перед вами выступит знаменитый иностранный артист месье Воланд с сеансом черной магии. Ну, мы-то с вами понимаем, что никакая это не магия, а просто месье Воланд в высокой степени владеет техникой фокуса. А так как мы все как один за технику и за ее разоблачение, то попросим господина Воланда!» Гелла и Коровьев танцуют чарльстон на рояле. Воланд бросает Коровьеву: «Кресло мне! Скажи мне, любезный Фагот, как по-твоему, ведь московское народонаселение значительно изменилось?» Коровьев: «Точно так, мессир». Воланд: «Ты прав. Горожане сильно изменились… Внешне, я говорю… Как и сам город, впрочем… О костюмах нечего уж и говорить, но появились эти… как их… трамваи, автомобили… автобусы…» Бенгальский воодушевленно: «Иностранный артист выражает свое восхищение Москвой, выросшей в техническом отношении, а также и – браво, браво! – москвичами!» Воланд: «Разве я выразил восхищение?» Коровьев: «Нет, мессир, вы никакого восхищения не выражали». Воланд: «Так что же говорит этот человек?» Коровьев: «А он попросту соврал!» Воланд: «Но меня, конечно, не столько интересуют автобусы, телефоны и прочая…» Коровьев подсказывает: «Аппаратура…» Воланд: «Совершенно верно, благодарю. Сколько гораздо более важный вопрос: изменились ли граждане внутренне?» Коровьев: «Да, это важнейший вопрос, мессир». Воланд: «Однако мы заговорились, дорогой Фагот, а публика начинает скучать. Покажи нам для начала что-нибудь простенькое».

Коровьев и Бегемот показывают фокусы с колодой карт. Коровьев: «Колода эта таперича находится в седьмом ряду у гражданина Парчевского, как раз между трехрублевкой и повесткой в суд по делу об уплате алиментов гражданке Зельковой! (В партере гражданин достает из кармана колоду.) Пусть она останется у вас на память! Недаром же вы говорили, что, кабы не покер, то жизнь ваша в Москве была бы совершенно несносной». Молодой человек в зале: «Верно, у него! Тут, тут!.. Стой, да это червонцы! Ей-богу, настоящие! Червонцы! Сыграйте и со мной в такую колоду». Коровьев: «Авек плезир! Но почему же с вами одним? Раз, два, три! Граждане, откройте ваши сумочки и портмоне!» Сверху в публику летят талоны. Бенгальский: «Граждане, мы с вами видим сейчас случай так называемого массового гипноза. Эти деньги недействительны». Коровьев: «А сейчас, граждане, мы видели случай так называемого массового вранья. Деньги настоящие… А этот (показывает на Бенгальского) мне надоел. Что бы такое с ним сделать?» Голос из зала: «Голову ему оторвать!» Коровьев: «Как вы говорите? Ась? Это идея! Бегемот!.. Эйн, цвей, дрей!» Бегемот бросается на Бенгальского, отрывает ему голову, отдает ее Коровьеву. Голова вопит: «Доктора!!!» Коровьев: «Ты будешь в дальнейшем молоть всякую чушь?» Голова: «Не буду больше». Голос из зала: «Перестаньте мучить человека!» Коровьев: «Так что, граждане, простить его?» Голоса: «Перестаньте! Положите голову на место!» Коровьев (Воланду): «Как прикажете, мессир?» Воланд: «Ну что же, они люди как люди… и милосердие иногда стучится в их сердца… Любят деньги, но ведь это всегда бывало… Обыкновенные люди… В общем, напоминают прежних, квартирный вопрос только их испортил. Наденьте голову!..» Коровьев передает голову Бегемоту, тот надевает голову Бенгальскому. Бенгальский: «Голова, моя голова! Голову отдайте… Квартиру возьмите, картины возьмите, только голову отдайте!» Появляется шатающийся Лиходеев: «Я не пьян, я болен, скажите, какой это город?» Коровьев: «Ну, Ялта. Катитесь отсюда, без вас веселей! Таперича, когда этих надоедал сплавили, давайте откроем дамский магазин! Фирма совершенно бесплатно обменивает старые дамские платья и обувь на парижские модели! А также сумочки и все прочее…» Гелла зазывает: «Герлэн, Шанель, Мицуко, Шанель номер пять, вечерние платья, платья коктейль…» Коровьев: «Прошу, без всякого стеснения и церемоний!» На сцену потоком выходят дамы. Среди них оказывается один мужчина. Мужчина (Коровьеву): «Дело такое, что у моей супруги грипп… А в доказательство того, что я женат, прошу взглянуть в паспорт…» Коровьев: «Верю, верю, как самому себе и без паспорта…» Брюнетка (примеряет туфли): «А они не будут жать?» Коровьев: «Что вы, что вы!» Брюнетка: «Я беру эту пару!» Коровьев протягивает брюнетке еще и футляр с флаконом: «Фирма просит вас принять это на память!» Брюнетка: «Мерси!» (Идет на свое место.) Со сцены бегут счастливые женщины в бальных платьях. Коровьев: «За поздним временем магазин закрывается!»

Семплеяров (из зала): «Минутку! Все-таки желательно, гражданин артист, чтобы вы незамедлительно разоблачили бы перед зрителями технику ваших фокусов. Желательно также и возвращение конферансье на сцену. Судьба его волнует зрителей». Азазелло вытаскивает Бенгальского на сцену. Коровьев: «Пардон! Я извиняюсь, здесь разоблачать нечего!» Семплеяров: «Нет, виноват! Иначе ваши блестящие номера оставят тягостное впечатление. Зрительская масса требует разоблачения». Коровьев: «Зрительская масса как будто ничего не заявляла. Но, принимая во внимание ваше глубокое желание, гражданин Семплеяров, как председателя Акустической комиссии московских театров, я – так и быть – произведу разоблачение. Но для этого разрешите еще один крохотный номерок?» Семплеяров: «Отчего же, но только обязательно с разоблачением». Коровьев: «Слушаюсь, слушаюсь… Итак, где вы были вчера вечером, Аркадий Аполлонович?» Супруга Семплеярова: «Аркадий Аполлонович вчера вечером был на заседании Акустической комиссии, но я не понимаю, какое это имеет отношение к магии… черной?» Коровьев: «Уй, мадам! Натурально, вы не понимаете. Насчет же заседания вы в полном заблуждении. Выехав на упомянутое заседание, каковое, к слову говоря, и назначено-то вчера не было, Аркадий Аполлонович отпустил своего шофера на Чистых прудах, а сам в автобусе поехал на Елоховскую улицу в гости к артистке Милице Андреевне Покобатько и провел у нее в гостях около четырех часов…» Молодая женщина, сидящая рядом с супругами Семплеяровыми, бьет Семплеярова зонтиком по голове: «Все понятно! Теперь мне ясно, почему эта бездарность получила роль Луизы!» Супруга Семплеярова: «Мерзавка! Да как ты смела коснуться Аркадия Аполлоновича?!» Молодая женщина: «А вот и смела! Я-то как раз смела!» Супруга Семплеярова: «Милиция! Взять ее!!!» Коровьев: «Вот, почтенные граждане, один из случаев разоблачения, которого так добивался Аркадий Аполлонович! Кто-нибудь желает еще? Вы? Вы? Вы?» Бегемот: «Сеанс окончен. Маэстро, урежьте марш!» Звучит марш. На сцену выскакивают раздетые женщины, бегут через зал. Трели милицейских свистков, гогот, женский визг. Римский в ужасе: «Я так и знал! В белье женщины… о, Господи!..» Автор: «Наставала пора действовать, приходилось пить горькую чашу ответственности. Надо было звонить». Римский два раза кладет руку на телефон и два раза ее убирает. Звонок. Римский поднимает трубку. Голос в трубке: «Не звони, Римский, никуда, худо будет…» Римский отдергивает руку от трубки. Неслышно появляется Варенуха. Римский почти вскрикивает, хватается за сердце: «Боже, как ты меня напугал! Ну говори же скорее. Что означает вся эта петрушка с Ялтой?» Варенуха: «Ну то, что я и говорил. Нашли его в трактире в Пушкине». Римский: «Как? Это под Москвой? А телеграмма из Ялты?» Варенуха: «Какая там, к черту, Ялта?! Напоил пушкинского телеграфиста, и начали оба безобразничать, в том числе посылать телеграммы с пометкой "Ялта"». Римский: «Ну, ну! Ай, спасибо». Варенуха: «Ну, плясали они в обнимку с телеграфистом…» Автор: «Скоро, очень скоро понял Римский, что все рассказанное администратором – ложь. Ложь от первого до последнего слова! И сознание опасности, неизвестной, но грозной опасности, начало томить душу Римского». Варенуха: «Словом, темный ужас!» Римский (глухо): «Что у тебя на лице?» Варенуха: «Машину занесло, ударился…» Автор: «Лжет! – подумал Римский. – Он не отбрасывает тени!» Варенуха, чмокая и выплевывая кровь: «Догадался, проклятый! Всегда был смышлен!» Римский: «Помогите!» Автор: «Укатил, укатил бедный старик, за одну ночь поседевший, в Ленинград, чтобы скрыться там и требовать себе отдельной бронированной камеры».

В этой довольно длинной сцене Любимов выбрасывает несколько реплик Коровьева, Варенухи и Римского, которые, по его мнению, не несут в себе никакой ценной информации.

Юрий Петрович объясняет актерам, что хорошо знакомый всей Москве веселый конферансье театра Варьете Жорж Бенгальский – это распространенный сценический псевдоним. Любимов говорит, что Булгаков в молодости сам подрабатывал конферансье, когда находился во Владикавказе с отступающей деникинской Добровольческой армией. Тогда же он начал сочинять пьесы. Прототипом Бенгальского послужил один из конферансье московского Мюзик-холла, с которого списан театр Варьете, Георгий (или Жорж) Раздольский.

Танцы на рояле: сначала будет звучать песня 1920-х годов «Yes, Sir, that's my Baby», затем переходить в чарльстон, цыганочку и песни Утесова. Танцуют артисты «с огоньком», говорит довольный режиссер. Он сердится, что до сих пор у нас нет собаки Банги.

С маятника спрыгивает Воланд и требует кресло. На его реплике крышка рояля громко захлопывается. Коровьев покорно и услужливо приносит куб, Воланд садится на него и оглядывает зал, вопрошая, изменилась ли Москва и москвичи. Юрий добавляет к Москве и москвичам слово «человечество»: «Изменилось ли человечество?» В ответ балалайка зальется «Камаринской», а свита нечистой силы завертит головами, разглядывая в зале «москвичей» и все человечество в лице шведских зрителей. Воланд тем временем, не отрываясь, будет угрюмо смотреть в зал, но не на зрителей, а мимо них. О зрителях он знает все.

Любимов дал задание Коровьему и Бегемоту научиться карточным трюкам. Во время фокусов с колодой карт будут звучать фанфары. В фокусе с отрыванием головы Бенгальского Бегемоту сначала предстоит вытащить завравшегося конферансье на край сцены, затем проделать цирковое движение, будто он и в самом деле отрывает ему голову, а затем подкинуть голову Гелле, а та перебросит ее Коровьеву. Это будет садистская игра в волейбол с «башкой Бенгальского», а оторванная голова будет кричать: «Доктора мне… доктора…» В голове будет установлен микрофон и светящиеся глаза. Аннушка, как сердобольная баба, потребует, чтобы голову вернули на место. Воланд снисходительно кивнет в знак согласия. Бегемот прикрутит голову на место, оближется – он же кот, и Бенгальский с плохо прикрученной головой выскочит на сцену, станет ловить кого-то невидимого руками и бормотать: «Отдайте мою голову! Квартиру возьмите, картины возьмите, только голову отдайте!» За ним выплывет Степа Лиходеев с вытаращенными глазами, он обратится к публике: «Скажите, какой это город?» Юрий Петрович просит актера добавить фразу: «Да что же это с моей головой?» Автору Любимов также прибавляет новую реплику: «Простите, да что же это у всех тут с головами?»

Начинаем репетировать номер с дамским магазином. Гелла перечисляет все знаменитые французские фирмы, но громче всех выкрикивает шведскую «Бьорн Борг» (Björn Borg)! Затем идет демонстрация сексуальных, экзотических, поэтических и политических моделей года.

Юрий Петрович входит в раж и кричит: «Модель – люби меня с разрезом! Или – мужчинам некогда!» Мимы выбегают на сцену примерять французские наряды. Появляется Крысобой в наряде древнеримского воина, Коровьев смотрит на него подозрительно, спрашивает: «А ты кто такой? Трансвестит?» Крысобой в ужасе сует ему свой паспорт, оправдываясь: «Нет, я женат».

Затем выступит Семплеяров – актер Ян Бломберг, требующий разоблачений. Но тут у нас заканчивается рабочий день. В три часа дня. Сегодня у меня опять страшно болела голова. Юрий Петрович принес мне от медсестры четыре таблетки. Хватило двух, чтобы притупить боль.

В четверть четвертого у нас смотрины мимов и всяких трюкачей для сатанинского бала. Любимов выбрал мимов на роли Алхимика, Господина Жака, утвердил Фриду, Госпожу Тофану и Госпожу Минкину. В пьесе Любимова задействованы не все булгаковские гости с того света.

Мимы также могут подыграть в сцене «Варьете», решает режиссер. Любимов невозможный хулиган: он ухитряется прошептать мне на ухо о каждом из мимов какую-нибудь дребедень, пока те демонстрируют ему свои «выкрутасы». Юрию Петровичу понравился сиреневый цвет лосин у одной из девушек – у «кудлатой Сары». Она из кожи вон лезет, что-то ему изображая, но режиссера интересуют только ее лосины.

Любимов никак не найдет свою кепку. Пошли искать в его кабинет, куда он и носа не показывает: что ему там делать одному? В кабинете ее, разумеется, нет. Походили по залу, за сценой – кепки нигде нет. Потом он потерял пуговицу от пиджака, искали пуговицу – тоже не нашли. День пропаж. Просто Юрию Петровичу не хочется идти домой. У него случаются такие дни, когда он цепляется за любой предлог, чтобы задержаться в театре. Для него нет жизни вне театра. Актеры пулей вылетают из репетиционного зала, но не Любимов.

Он просит проводить его, по дороге домой жалуется, что после Израиля его сын Петька стал говорить как еврей, их интонациями, к тому же стал вдруг картавить. «"Папа, ты зачем так много рработаешь?" – копирует Петьку Юрий и сердито добавляет: – На кой черт ему этот иврит?» Спрашивает меня, когда я подвожу его к подъезду: «Вы сейчас домой?» Я киваю. «Давайте я вас до автобуса провожу». И мы возвращаемся к Драматену, к остановке моего автобуса. «У меня в башке это идиотское "Кольцо", – делится он своими тревогами, – будь оно неладно! Я душу продал на четыре года с этим "Кольцом"». Ему нужно было сдать всю работу по «Валькирии» летом, а он даже не брался за нее. Некогда, да и не лежит душа у него к Вагнеру. Он не планировал создавать традиционную «нафталиновую» музыкальную драму. Режиссер намеревался использовать в четырех операх разные жанры: «Золото Рейна» поставить как ироничную комедию, за что его сразу возненавидели в оперном театре; «Валькирию» – как человеческую трагедию; «Зигфрида» – как фантастику, а «Гибель богов» – как модерновую оперу.

Я спрашиваю, зачем он взялся за такой долгосрочный и монументальный проект. «Катьке шубу купить, Петьку в хорошую школу устроить. Мне самому ничего не надо». И это правда. Любимов все делал для семьи, которую очень любил. Одет он был всегда элегантно, со вкусом, но в этом заслуга его жены Кати.

У Любимова не очень хорошие предчувствия относительно «Валькирии». Стоит ли говорить, что Ковент-Гарден не простил пренебрежительного отношения русского режиссера к их кумиру. Они там все помешаны на Вагнере. В Ковент-Гардене работала прямой потомок композитора – Ева Вагнер. Мы с ней встречались довольно часто. Юрий Петрович просит меня погулять с ним по городу и поискать магазины тканей и экзотической одежды. Он ищет костюмы для «Валькирии» в стиле military. Я обещала повести его в магазины, где продавалась такая одежда.