Всякий раз, когда я вхожу в репетиционный зал, вспоминаю, что в этом зале работал Ингмар Бергман. Здесь 30 января 1976 года произошел знаменитый налоговый скандал, когда Бергмана арестовали при всем честном народе прямо во время репетиции спектакля «Пляска смерти» Августа Стриндберга. Его обвинили в уклонении от уплаты налогов. Многочасовой допрос, обыски и громкая шумиха в прессе привели великого шведского режиссера к нервному срыву, который закончился пребыванием в психиатрической клинике. «И он там побывал!» – недоумевает Любимов. В открытом письме в газету Expressen Бергман заявил о своем намерении покинуть Швецию, поскольку не представлял для себя возможным продолжать работу в условиях постоянного давления со стороны бюрократов-чиновников. Изгнанник Бергман восемь лет жил и работал в Мюнхене. В 1984 году с него сняли все обвинения, и он вернулся в Швецию. Осенью этого же года началась подготовка к работе над картиной «Жертвоприношение» Тарковского.

Мне вдруг вспомнились брошенные Ингмаром Бергманом слова на каком-то банкете в Драматене. «Ты работала с одним гением – Тарковским, теперь ты работаешь с другим гением… – Он указал на сидящего рядом Любимова. – А вот со мной…» И он развел руками. Тогда я не нашлась что ответить великому шведу, но сейчас точно могу сказать, что на моем веку и двух гениев хватило.

Осенью 1870 года в Королевском театре Драматен состоялась премьера ранней пьесы Августа Стриндберга «Рим». В копилке великого шведского писателя и драматурга насчитывается более шестидесяти пьес. (У Ингмара Бергмана более шестидесяти фильмов.) Стриндберг был крайне недоволен постановкой и от отчаяния пытался утопиться. Многие его пьесы не были допущены к постановке в Королевском театре из-за негативного изображения брака и семьи. В шведских театральных кругах он встречал недоброжелательство и враждебность; за Стриндбергом закрепилась прочная репутация женоненавистника и бунтаря; сам же автор мечтал о психологической драме, где передавались бы тончайшие движения души и острые конфликты жизни, за что его так ценил Ингмар Бергман. Для Стриндберга идеальным театром был тот, где «народ получает образование».

В наши дни огромный бронзовый бюст Августа Стриндберга установлен на ступенях Драматена как некий оберег. Выглядит это довольно странно. Когда я работала с Любимовым, скульптуры на ступенях не было. Я так и слышу его пренебрежительные комментарии сего явления: «Идиоты, теперь на него любой дурак может плюнуть, а то и хуже… При жизни плевали, и теперь об него спотыкаться будут».

Стриндберг поднимал вопросы любви и ненависти в семье, непримиримой вражды между супругами, терзающими друг друга упреками и оскорблениями. Первая жена Стриндберга Сири фон Эссен была актрисой Королевского драматического театра. Всего у Стриндберга было три жены, последняя Харриет Боссе также служила в Драматене. Для своих жен-актрис Стриндберг сочинял главные роли во многих пьесах. Брак с Харриет Боссе закончился крахом из-за патологической ревности гениального драматурга. Вторая жена Стриндберга – Фрида Уль, австрийская писательница, переводчица и литературный критик. В 1936 году она издала мемуары под громким названием «Lieb, Leid und Zeit. Eine unvergeßliche Ehe» («Любовь, боль и время. Незабываемый брак») о страсти и одержимости великого супруга, а также о страданиях всех его трех жен.

Ингмар Бергман бы женат пять раз, не считая отношений с его любимыми актрисами, такими как Лив Ульман и Биби Андерссон. У Бергмана было девять детей, у Августа Стриндберга – семь.

В Стокгольме у меня живет подруга – замечательный реставратор Регина Лундвалль. В один из своих летних визитов в Стокгольм (согласно Ингмару Бергману, на свете нет лучшего лета, чем в Швеции!) я зашла к Регине в мастерскую, когда она трудилась над реставрацией одной из картин Стриндберга. Она ценила его как художника и считала, что он не менее талантлив, чем писатель. Регина говорила, что чувствует мощную энергию, исходящую от его работ; мазки Стриндберга хаотичны и непредсказуемы, что делает его живопись чрезвычайно интересной для реставратора.

У Стриндберга не было специального художественного академического образования: он обращался к живописи в периоды сильнейших потрясений в своей личной жизни или неудач со своими пьесами. Август Стриндберг дружил с норвежским экспрессионистом Эдвардом Мунком и многому у него научился, а посему от него ожидали автопортретов, которые отражали бы его страдания, но таких портретов у Стриндберга нет. Зато Мунк оставил несколько портретов Стриндберга.

Стриндберга больше интересовали морские пейзажи, полные драматизма; ветер, безжалостно терзающий небо и рвущий в клочья облака; хаос, царящий в природе. Пожалуй, можно сказать, что пейзажи Стриндберга являются символическими автопортретами, метафорами его внутреннего состояния, которые помогают нам понять душу мечущегося гениального человека.

Одной из первых реставрационных работ Регины была картина Стриндберга «Одинокий ядовитый гриб» («Den ensamma giftsvampen», 1893). В живописи Стриндберга много одиночества: одинокие цветы, грибы, березы. Стриндберг создавал свои картины преимущественно с использованием мастихина, а не кисти, часто в ход шли ногти и пальцы. Стоит ли удивляться, что эти работы совпадают с его разочарованиями в браке; они выражают тоску, боль, безысходность и одиночество. После краха последнего брака с актрисой Харриет Боссе Стриндберг написал роман «Одинокий» (1903). В нем Стриндберг, подобно Шопенгауэру, восхвалял одиночество как единственный путь для существования художника. Он считал, что нельзя пачкать свою душу общением с людьми.

У Булгакова в «Мастере и Маргарите» все наоборот: все бегут от одиночества в поисках любви и общения. Даже Воланд не одинок, у него целая свита нечистой силы. Это русское качество: мы страдаем от отсутствия общения. «Человеку нужен человек», – сказал кибернетик Снаут в фильме Андрея Тарковского «Солярис».

Однажды, заглянув в мастерскую к Регине, я увидела нечто, от чего у меня подкосились ноги. «Узнаешь, кто в гробике лежит?» – догадавшись о причине моего превращения в соляной столп, спросила Регина. Гробиком она называла деревянный ящик продолговатой формы, в котором лежал холст с отслоившейся краской. Хотя у Рафаэля и насчитывается более сорока мадонн, увидеть это чудо в центре Стокгольма, в мастерской подруги… словом, я на мгновение потеряла дар речи. «Не может быть… Рафаэль?» Я даже подержала в руках отслоившиеся кусочки краски, которые лежали на холсте, как рассыпанные фрагменты головоломки. А было этим кусочкам краски более пятисот лет! Картина Рафаэля долгие годы хранилась под кроватью богатого и, по всей вероятности, скупого шведа (скупого шведского рыцаря или банкира), завернутая в рулон. После его смерти родственники принесли «Мадонну с цветком» в мастерскую Регины на Арсенальной улице в Стокгольме. Вот такие неожиданные приветствия из прошлого преподносит нам судьба.

Регина была знакома со знаменитым российским художником-реставратором Савелием Ямщиковым, который работал консультантом на фильме Андрея Тарковского «Андрей Рублев». По подсказке Ямщикова мы с Тарковским разыскали на острове Готланд, где снималась картина «Жертвоприношение», средневековую русскую церковь. На Готланде, особенно в его столице Висбю, новгородские купцы торговали пушниной, древесиной, жемчугами и прочими товарами. «Значит, я правильно выбрал место съемок!» – воодушевленно повторял Андрей, потирая руки. А сколько пришлось бороться за это место, в котором находился птичий заповедник, ведь для шведов природа – святое! Ни одного кустика, ни одной веточки нельзя было сломать или вырвать. Горящая сосна в сцене пожара была привезена и установлена специально для финальной сцены.

Сегодня день был веселый, несмотря на ужасную мигрень, от которой я мучилась, пока жила в Стокгольме, но, как только переехала в Лондон, мигрени исчезли, хотя климат здесь не самый благоприятный. От Любимова сочувствия, конечно, не дождешься. Однажды во время репетиций «Пира во время чумы» я сильно заболела: высокая температура, боли в горле, потеря голоса. Юрий Петрович настаивал на том, чтобы я приходила на работу даже в таком состоянии, хотя наш продюсер Анита Брундаль предлагала временно предоставить другого переводчика. Любимов и слышать об этом не хотел. «Я привык работать с Лейлой. Мои актеры не только с температурой, но и с инфарктом выходили на сцену и доигрывали спектакль!» – хвастался он своими мужественными артистами Таганки. Для меня его замечания должны были служить укором. Зато, когда у Любимова болела спина, об этом знал весь театр – от продюсера и актеров до работников столовой и билетеров. Все подходили к Люббе-губбе с сочувствием и советами.

Начали репетицию с пятой сцены – «Амвросий и Фока», которую Любимов вычеркнул, оставив одну лишь реплику Автора: «Да, было, было! Помнят московские старожилы знаменитого Грибоедова!» После чего начиналась следующая сцена «Было дело в Грибоедове».

Ян Бломберг – зануда Берлиоз, как его прозвал Любимов, замучил режиссера вопросами, почему заведующего рестораном Дома Грибоедова Арчибальда Арчибальдовича называют в романе пиратом. Любимов отвечает на ходу: «Прозвали так, потому что в прошлой жизни он был морским разбойником – флибустьером. К тому же в нашей пьесе нет упоминаний ни о каком пирате. Ты лучше на своей роли концентрируйся». Берлиоза совет режиссера не удовлетворил; похоже, что он ожидал похвал от Люббе-губбе, что так внимательно изучил роман, но не дождался. Любимов был скуп на похвалу. «Но ведь я играю Арчибальда Арчибальдовича!» – с трудом выговаривая непроизносимое для шведов имя и отчество, напоминает Ян Бломберг режиссеру. Любимов извиняется, что он совсем забыл. «Я еще и Семплеярова играю», – на всякий случай напоминает актер.

Прототипом данного персонажа булгаковеды считают Якова Даниловича Розенталя – директора писательского ресторана «Дом Герцена» по прозвищу Борода. Об этом колоритном человеке ходили легенды: он знал весь московский театральный мир, вкусы и пристрастия всех своих посетителей, каждый чувствовал себя желанным гостем хлебосольного хозяина. Борода имел представительную внешность: высоченный, статный, с густой черной ассирийской, по грудь, бородой. Портрет булгаковского Арчибальда Арчибальдовича явно совпадает с портретом Якова Даниловича Розенталя: «Вышел на веранду черноглазый красавец с кинжальной бородой, во фраке, и царственным взором окинул свои владения. Говорили, говорили мистики, что было время, когда красавец не носил фрака, а был опоясан широким кожаным поясом, из-за которого торчали рукоятки пистолетов, а его волосы воронова крыла были повязаны алым шелком, и плыл в Карибском море под его командой бриг под черным гробовым флагом с адамовой головой».

Сегодня мы репетируем еще и с Коровьевым. Юрий Петрович разводит мизансцену с трамваем и отрезанной этим трамваем головой Берлиоза. С Матсом Бергманом все хорошо. Зато Бездомному – Юхану Рабеусу – все нужно разжевывать. Явление бездарных актеров, по мнению Любимова, присуще всем академическим театрам. «Потому что зажрались!» – стучит он пальцами по столу. С Юханом Рабеусом Любимов намучился в «Пире во время чумы», зато, когда спектакль вышел, лучшие отзывы в рецензиях «отхватил» себе Юхан.

Бездомному надо сначала отреагировать на смерть Миши Берлиоза – изобразить шок, растерянность, а потом уже бросаться ловить Воланда. Он хочет схватить Воланда, но не тут-то было: его, как током, отбрасывает назад, как только он приближается к нему.

Матс Бергман сочувственно целует мне макушку, понимая, каких трудов мне стоит сегодня переводить, да и вообще шевелиться. Мы долго подыскиваем подходящее шведское слово, соответствующее русскому «Караул!». «Лови вора», как переведено в пьесе, не подходит. Сошлись на том, что Бездомный и Коровьев будут кричать «Полиция! Помогите!» («Polis! Hjälp!»). Коровьев пихнет Бездомного на маятник, оттуда он и будет орать во всю мочь и звать на помощь: «Полиция! Полиция! Помогите!» Юрий Петрович здорово продумал мизансцену. На реплике «Ты нарочно под ногами путаешься?» Коровьев должен сорваться со сцены в зал и бегать там между рядами. «Я тебя самого передам в руки милиции!» – грозит зависший на маятнике Бездомный, а Коровьев ему поддакивает: «Так мне и надо, таких, как я, только туда и надо!»

«Коровьев – молодец! Способный сыночек своего гениального папочки», – бросает мне Юрий.

Продолжение шестой сцены «Было дело в Грибоедове». Актеры мучаются с произношением имени великого русского поэта, дипломата, композитора, драматурга, автора комедии «Горя от ума». Они не могут выговорить сочетание первых двух букв. «Ну, скажите: гроб, гриб, гром…» – предлагает им режиссер для разминки, но это не помогает. Заело! Невольно вспоминается гениальное описание репетиций Ивана Васильевича (Станиславского) с актерами Независимого театра в «Записках покойника» Булгакова. Наконец, Юрий Петрович вспоминает Грету Гарбо, что помогает актерам правильно произнести имя Грибоедова.

Овладев неприступным сочетанием согласных букв русского языка, актеры приступили к веселой сцене с танцами, с фокстротом. Модный во времена Булгакова американский фокстрот «Аллилуйя» появляется в романе несколько раз: в ресторане Дома Грибоедова, в театре Варьете на сеансе черной магии Воланда и его свиты, на Великом балу у сатаны и еще в одном месте.

На середину сцены выкатили рояль. На столиках-каталках стоят фужеры, закуска, бутылки. Ревет джаз. Актеры танцуют фокстрот. Тонкий голос завывает: «Аллилуйя». Одновременно раздается грохот посуды. Один из посетителей ресторана внезапно оповещает веселящуюся публику истошным криком: «Только что Мишу Берлиоза на Патриарших зарезало трамваем!» Здесь будет музыкальный акцент и скрип тормозящего трамвая.

На сцене сумятица, выкрики: «Берлиоз? Что, что? Берлиоз! Телеграмму! Коллективную телеграмму!» Автор – Бьерн Гранат – их останавливает: «Какую телеграмму? Куда? И зачем ее посылать? Погиб он, и не нужна ему никакая телеграмма! Все кончено, не будем больше загружать телеграф. Да, погиб он… погиб… Но мы-то ведь живы!» Танцы продолжаются, но чуть медленнее, чуть ленивее. Появляется Иван Бездомный в белых кальсонах и со свечой в руке. Он входит в круг танцующих, озирается, внимательно разглядывает знакомых ему литераторов. Танцы останавливаются.

Бездомный обращается к пьяной, танцующей толпе: «Братья по литературе! Слушайте меня все! Он появился! Ловите его немедленно, иначе он натворит неописуемых бед!» Отовсюду раздаются голоса: «Что? Что? Что он сказал? Кто появился?» Бездомный: «Консультант. И этот консультант сейчас убил на Патриарших Мишу Берлиоза…» Вежливый литератор из публики тихо вопрошает: «Виноват, виноват, скажите точнее, как это убил? Кто убил?» Бездомный озирается и отвечает: «Иностранный консультант, убийца и шпион». Вежливый человек не унимается: «А как его фамилия?» Бездомный (в тоске): «То-то фамилия! Кабы я знал фамилию! Помню только первую букву "ве", на "ве" фамилия! (Схватившись за лоб.) Ве, ве, ве, во… Вашнер, Вагнер, Винтер?» Женский голос жалостно вставляет: «Вульф?» Бездомный злится: «Дура! При чем тут Вульф? Вульф ни в чем не виноват. Вот что, граждане, срочно, срочно в милицию, чтобы выслали пять мотоциклетов с пулеметами, профессора ловить. А я пока что обыщу Грибоедова, я чую, что он здесь!» Он расталкивает окружающих, размахивает свечой, приседает, заглядывает под столы и под юбки у дам. Начинается драка. Все кричат: «Доктора, доктора!» К Бездомному приближается человек в роговых очках. Это Рюхин – Торд Петерсон: «Товарищ Бездомный, успокойтесь. Вы расстроены смертью всеми нами любимого Михаила Александровича… нет, просто Миши Берлиоза. Мы все это прекрасно понимаем. Вам нужен покой…» Бездомный, оскалившись: «Ты понимаешь ли, что надо поймать профессора? А лезешь ко мне со своими глупостями! Кретин!» Рюхин, обиженно: «Товарищ Бездомный, помилуйте!» Бездомный смотрит на него с ненавистью: «Нет, уж кого-кого, а тебя я не помилую». Он быстро перекладывает свечку из правой руки в левую и бьет Рюхина по уху. На него бросаются танцующие, свеча гаснет, грохот, шум свалки. Затемнение.

На сцене появляется соблазнительница Гелла – актриса Инга-Лилль Андерссон. Гелла – служанка Воланда, зеленоглазая, огненно-рыжая обнаженная дамочка-вампир с багровым шрамом на шее, как ее описывает Булгаков. Безвременно погибших девушек на острове Лесбос называли этим именем, и они превращались в вампиров. Мертвенно-леденящий поцелуй Геллы превращает персонажей мужского пола в вампиров.

Любимов просит актеров обратить внимание на то, что Бездомный приходит искать Воланда в Дом Грибоедова, к литераторам: он чует, что иностранный консультант здесь, потому что советским писателям не чужда нечистая сила.

Актер Петер Лукхаус (на Западе он первым поставил спектакль «Мастер и Маргарита» в 1982 году; в нем принимали участие Орьян Рамберг – наш Мастер, Ян Бломберг – Берлиоз и Лена Олин – Маргарита) – посетитель ресторана – залихватски играет на рояле, затем вскакивает на стул и истошно орет свою первую фразу, что Мишу Берлиоза на Патриарших зарезало трамваем. Все тут же замолкают, а потом на разные лады предлагают послать куда-то коллективную телеграмму… Петер Лукхаус играет несколько аккордов из «Похоронного марша» Шопена.

Снова репетируем выход Автора, который успокаивает переполошившихся литераторов: «Какую телеграмму? Куда? И зачем ее посылать? Погиб он, и не нужна ему никакая телеграмма! Да, погиб он… погиб… Но мы-то живы!»

После реплики Автора у каждого должна появиться своя определенная реакция. Но вскоре все единогласно, как было принято в Советском Союзе, соглашаются: «Да, а ведь он прав, мы-то живы!» Опьяневшие литераторы продолжают отплясывать, но тут вбегает Бездомный – Юхан Рабеус (Раббе, как его зовут в театре) – с иконой. Юрий ему объясняет: «Понимаешь, какой парадокс: ты впервые наяву встретил дьявола – и впервые поверил в Бога. Вот как в жизни бывает».

Актеры говорят, что так бывает только в романе; потом они начинают спорить из-за слова «дура». Юрий Петрович разводит руками: что, у них и дур нет, что ли? В пьесе «дура» переведена как «идиотка», но это не совсем точно. Сошлись на шведском выражении «чертова гусыня» (jävla gås). Юрию Петровичу нравится – по теме, хотя он не может поверить, что шведы живут без дур.

Несмотря на жуткую мигрень, сцена с танцами и всевозможными дурачествами актеров подействовала на меня как обезболивающая таблетка. Столик-каталка, на котором артисты только что отплясывали фокстрот, мгновенно превращается в больничную койку. Бездомного вяжут скатертью, которую сдергивают со стола. Бездомный лупит своего коллегу, поэта Рюхина, иконкой.

На ланче мне стало совсем плохо, Кристоф Козловски зажег свечу, и от запаха дыма меня чуть не стошнило прямо в столовой. Любимову наплевать, что я вот-вот упаду в обморок. В конце концов меня отправили к медсестре Эльзе, она дала какое-то крепкое лекарство, и мне стало немного лучше.

Сцена седьмая, «Пират и швейцар». На авансцене Арчибальд Арчибальдович – Ян Бломберг – обращается к испуганному швейцару: «Ты видел, что он в кальсонах?» Швейцар, приседая в смятении: «Да ведь, Арчибальд Арчибальдович, как же я могу их не допустить, если они – член МАССОЛИТа?» Арчибальд Арчибальдович продолжает упорно спрашивать: «Ты видел, что он в белье?» Швейцар отчаянно: «Помилуйте, Арчибальд Арчибальдович. Я сам понимаю, на веранде дамы сидят…» Арчибальд Арчибальдович фыркает: «Дамы здесь ни при чем, дамам это все равно. Это милиции не все равно! Человек в белье может следовать по улицам Москвы только в том случае, если он идет в сопровождении милиции, и только в одно место – отделение милиции! А ты, если ты швейцар, должен знать, что, увидев такого человека, должен, не медля ни секунды, начинать свистеть. Ты слышишь? Что делается? Смотри, Ваня, это в последний раз. (Командует.) Милиционера. Протокол. Машину. В психиатрическую. Свисти». Швейцар раздувает щеки и свистит в игрушечный свисток. Орущая толпа проносит связанного скатертью Бездомного, который заливается слезами и выкрикивает: «Сволочь, сволочь…» Толпа тащит Бездомного и закидывает его, как мешок с картошкой, в кузов грузовика. Автор качает головой: «Заточили, заточили поэта…» Бездомный, мотаясь в кузове, вторит Автору: «Заточили… сволочи…»

Актеры репетируют, носятся по залу, а Юрий Петрович их распихивает по сторонам: подыгрывает, как он это называет. На этом кончается седьмая сцена.

Сцена восьмая, «Нехорошая квартира». С ней тоже было весело, несмотря на все мои мучения с мигренью. Начиналась сцена с реплики Автора: «Если бы директору Варьете Степану Богдановичу Лиходееву, проживающему в доме 302-бис по Садовой улице, в то утро сказали: "Лиходеев, если вы не встанете, вас расстреляют", Лиходеев ответил бы: "Стреляйте!"». После чего Лиходеев – актер Ханс Строот – приподнимает голову с громкими стенаниями: «О-о-о…» Воланд вступает в беседу, говорит с акцентом: «Добрый день, симпатичный Степан Богданович!» Лиходеев с усилием отвечает: «Что?.. Кто?.. Вам… угодно?» Воланд вынимает часы: «Одиннадцать. И ровно час, как я дожидаюсь вашего пробуждения. Вы назначили мне быть ровно в десять. Вот и я!» Лиходеев встает, покачиваясь, и натягивает брюки: «Извините. Скажите, пожалуйста, вашу фамилию». Воланд, улыбаясь, отвечает: «Как?! Вы и фамилию мою забыли?» Лиходеев хрипит: «Простите…» Воланд: «Дорогой Степан Богданович, следуйте старому мудрому правилу – лечить подобное подобным. Единственно, что вернет вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской». Лиходеев, еле ворочая языком, признается: «Откровенно сказать, вчера я…» Воланд: «Ни слова больше!»

Гелла вкатывает в зал столик-каталку. Воланд наливает стакан, подает пьяному директору Варьете. Лиходеев пискливо спрашивает: «А вы?» Воланд: «С удовольствием!» Они выпивают. Лиходеев закусывает: «А вы что же… закусить? Не пошла…» Воланд: «Благодарствуйте, я не закусываю никогда. (Он снова наливает в стакан водки.) Ну, теперь, я надеюсь, вы вспомнили мою фамилию? (Лиходеев стыдливо разводит руками.) Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн. Помилуйте, да разве это можно делать?!» Лиходеев заискивающе: «Я хочу вас попросить, чтобы это осталось между нами…» Воланд: «О, конечно, конечно! (Замечая вопросительный взгляд Лиходеева, он официально представляется.) Профессор черной магии Воланд! Вчера днем прибыл из-за границы в Москву, немедленно явился к вам и предложил свои гастроли во вверенном вам Варьете. Для уточнения деталей условились встретиться сегодня в десять часов. И я пришел». Лиходеев тихо: «Разрешите взглянуть на контракт…» Воланд: «Пожалуйста». Подает бумагу, которая появляется через специально сделанную дырку в занавесе. Лиходеев внимательно рассматривает ее: «Я должен позвонить заместителю…» Воланд: «Пожалуйста». Трубка также появляется из дырки в занавесе. Лиходеев говорит в трубку: «Здравствуйте, Григорий Данилович. Это Лиходеев. Вот какое дело… гм… гм… у меня сидит этот артист на букву "Ве"… э… Во… Во… артист Воланд… Так вот… я хотел бы спросить, как насчет сегодняшнего вечера?» Прожектор освещает Римского – артиста Торда Петерсона – с трубкой в руке. Римский: «Ах, черный маг? Афиши сейчас будут». Лиходеев: «Ага… Ну, пока…» Римский: «А вы скоро придете?» Лиходеев: «Через полчаса».

Лиходеев направляется в сторону Воланда, но перед ним появляется, как призрак, Коровьев. Лиходеев трет глаза, а когда снова открывает их, перед ним проходит Бегемот. Гелла набрасывается на Лиходеева: «Дай-ка я тебя поцелую». Лиходеев трясет головой: «Что это такое? Какой тут кот у нас шляется?! И кто-то еще?!» Воланд успокаивает его: «Не беспокойтесь, Степан Богданович. Кот мой. Не нервничайте». Лиходеев вздрагивает, трусцой бежит в сторону. Видит за столом Коровьева, Бегемота и Воланда. Кот сидит с рюмкой водки и вилкой в лапе. Лиходеев бормочет: «Вот как, оказывается, сходят с ума…» Воланд: «Я вижу, вы немного удивлены, дражайший Степан Богданович? А удивляться нечему. Это моя свита. (Кот выпивает водку. У Лиходеева подгибаются ноги.) И свита эта требует места. Так что кто-то из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется – именно вы!» Коровьев вторит козлиным голосом: «Они, они! Они в последнее время жутко свинячат. Пьянствуют, вступают в связи с женщинами, используя свое положение, ни черта не делают, начальству втирают очки!» Бегемот, жуя и чавкая: «Машину зря гоняет казенную!» Появляется Азазелло и гнусаво говорит: «Я вообще не понимаю, как он попал в директора, он такой же директор, как я – архиерей». Бегемот с вилкой в лапе: «Ты не похож на архиерея, Азазелло». Азазелло предлагает Воланду: «Разрешите, мессир, выкинуть его из Москвы». Бегемот: «Брысь!!!» Азазелло, Коровьев и Бегемот хватают Лиходеева и выбрасывают со сцены. Лиходеев, сидя в зале, кричит: «Умоляю, скажите, какой это город…» Коровьев холодно бросает: «Ялта!»

Любимов разводит мизансцену. Степа Лиходеев – Ханс Строот – спит на крышке гроба с патефоном в обнимку. Воланд стучится в маятник, открывает дверь-маятник и входит в «нехорошую квартиру». Не могли долго договориться, где Воланд скажет фразу «Не пошла!» – и выдохнет огонь изо рта. Раз десять переделываем мизансцену, схематично выстраиваем действие: кто и в какой момент берет стакан, кто пьет, кто наливает… В результате разобрались.

Через дырку в занавесе просовывается рука чародейки Геллы с контрактом о выступлении Воланда в театре Варьете, где директором служил Степа Лиходеев. Гелла просунет руку в дырку на реплике Лиходеева: «Разрешите взглянуть на контракт». Лиходеев примется лобызать обнаженную руку Геллы и получит по роже. «Ты не церемонься! – поучает актрису Любимов. – Врежь ему как следует». Потом Лиходеев собирается звонить в театр: «Я должен позвонить заместителю…» Гелла снова через дырку в занавесе тычет ему в ухо телефонную трубку. Он все на свете забывает, зацеловывая ее длани, и снова получает по мордасам, что приводит его в экстаз. Затем в «нехорошей квартире» появляются Бегемот – Клас Монссон, Азазелло – Мария Эриксон и Коровьев – Матс Бергман. От вида кота Бегемота Лиходееву становится дурно. Гелла заваливается на Лиходеева, начинает целовать, обнимать и душить. «Мы прилепим ей на спину сиськи, чтобы он окончательно охренел, когда в порыве страсти он начнет ее лапать», – придумывает Любимов и хохочет от своей находки.

Юрий решил продемонстрировать сцену со мной, как Лиходеев кидается на Геллу, как столбенеет, когда обнаруживает, что у нее на спине грудь. Я шарахаюсь от фантазера-режиссера, а ему хоть бы хны.

«Вот как, оказывается, сходят с ума!» – трясясь от страха при виде свиты Воланда, шепчет Лиходеев. Коровьев подсаживается к нему, хлопает Геллу по заднице, скидывает ботинки, раздевается до трусов, берет у Лиходеева полотенце и отправляется в ванную комнату. Перед этим Бегемот и Коровьев обиженно тычут в Воланда пальцами, когда Лиходеев забывает имя иностранного «артиста». Как можно забыть такого гастролера?! Бегемот орет: «Брысь!» Они хватают Лиходеева и выбрасывают его из Москвы, затолкнув на маятник. Свет гаснет. Лиходеев летает на маятнике в темноте и истошно вопит: «Умоляю, скажите, какой это город…» Коровьев с фонариком на лбу, как у шахтеров, равнодушно отвечает: «Ялта». Мы пробуем разные варианты «высылки» Лиходеева из «нехорошей квартиры» в Ялту.

Сцена девятая, «Коровьевские штучки». Коровьев сидит на сцене, входит управдом Никанор Иванович Босой – Лакке Магнуссон – в кителе в сталинском стиле. Никанор Иванович испуганно шарахается: «Вы кто такой будете, гражданин?» Коровьев вскакивает, бросается к нему и насильственно жмет руку: «Ба! Никанор Иванович!» Никанор Иванович подозрительно отвечает на его рукопожатие: «Я извиняюсь, вы – лицо официальное?» Коровьев задушевно отвечает: «Эх, Никанор Иванович! Что такое официальное лицо или неофициальное? Все это, Никанор Иванович, зыбко и условно. Сегодня я – неофициальное лицо, а завтра, глядишь, официальное. А бывает наоборот, и еще как бывает!» Никанор Иванович негодует: «Да кто вы такой? Как попали в запечатанную квартиру гражданина Берлиоза?» Коровьев: «Я, изволите ли видеть, состою переводчиком при особе иностранца, имеющего резиденцию в этой квартире». Никанор Иванович открывает от изумления рот: «Ничего не понимаю. Какой иностранец, где иностранец? Нет и не может быть иностранца!» Коровьев объясняет: «Иностранный артист, господин Воланд, любезно приглашен директором Варьете Степаном Богдановичем Лиходеевым провести время его гастролей, примерно недельку, у него в квартире, о чем он еще вчера сообщил Никанору Ивановичу, председателю жилищного товарищества дома № 302-бис по Садовой улице, с просьбой прописать иностранца временно, покуда сам Лиходеев съездит в Ялту». Никанор Иванович отступает: «Ничего он мне не писал». Коровьев сладко потягивается: «А вы поройтесь в портфельчике, Никанор Иванович». Никанор Иванович, пожимая плечами, открывает портфель и обнаруживает письмо Лиходеева. Никанор Иванович тупо глядит на конверт: «Как же это я про него забыл?» Автор обращается в зал к зрителям: "Да что же это с памятью, граждане?" Коровьев вздыхает: «То ли бывает, то ли бывает, Никанор Иванович. Рассеянность, переутомление и повышение кровяного давления…» Никанор Иванович: «Когда же Лиходеев едет в Ялту?» Коровьев машет руками: «Да он уже уехал. Он уж черт знает где! Черт знает… где…» Никанор Иванович строго: «Мне необходимо поговорить с иностранцем». Коровьев пожимает плечами: «Никак невозможно. Занят. Дрессирует кота. Кота, ежели угодно, могу показать. Бегемот!» Никанор Иванович оскорбленно выступает вперед: «Кота нам не надо, котов мы…» Коровьев перебивает его: «Никанор Иванович, дельце есть. Не сдаст ли жилтоварищество на недельку всю квартиру, то есть и комнаты покойного Берлиоза? Ну сами согласитесь, Никанор Иванович, покойнику квартира ни к чему! Покойники в квартирах не нуждаются». Никанор Иванович недоуменно: «Иностранцам полагается жить в "Метрополе", а не на частных квартирах…» Коровьев: «Говорю вам, капризен, как черт! Не желает жить в гостиницах. Вот они где у меня сидят, эти иностранцы! Тьфу, гадость. Верите ли, всю душу вымотали. За деньгами он не постоит. (Оглядывается и шепчет на ухо председателю.) Миллионер! Тьфу, противно просто». Никанор Иванович несколько смущенно и растерянно: «Жилтоварищество согласно сдать на неделю квартиру № 50 артисту Воланду с оплатой по…» Коровьев воровски подмигивает Босому: «Ну, смелее! Никанор Иванович. Пятьсот рублей в день… За неделю, стало быть, выходит три с половиной тысячи? Да разве это сумма? Просите пять, он даст». Коровьев бросается к столу, что-то пишет, убегает, возвращается, протягивает листок на подпись председателю, тот подписывает, растерянно улыбаясь: «Расписочку прошу. На пять… (Никанор Иванович пишет.) Прописью, прописью… тысяч рублей. Эйн, цвей, дрей. (Вручает председателю деньги. Председатель укладывает их в портфель. Коровьев подходит прощаться, протягивает правую руку, а левой вынимает из трусов еще одну пачку денег и вручает председателю.) Это за труды…» Никанор Иванович смущенно: «Где вы только деньги держите?» Коровьев: «Какие деньги, там и держим. Это вам». Никанор Иванович, метнув взгляд на пачку, отпихивает ее от себя: «Этого не полагается…» Коровьев улыбается: «У нас не полагается, а у иностранцев полагается. Вы его обидите, а это неудобно. Вы трудились…» Никанор Иванович тихо: «Строго преследуется…» Коровьев оглядывается: «А где свидетели? Где они? Что вы?» Пачка скользит в портфель, и Никанор Иванович, пошатываясь, уходит.

Никанор Иванович Босой, председатель жилтоварищества дома № 302-бис по Садовой улице в Москве, где проживал покойный Берлиоз, появляется на сцене в сталинском стиле, а Коровьев встречает его в черных семейных трусах до колен. Босому – Лакке Магнуссону – режиссер велит не кричать, как на базаре, а вести себя настороженно и сдержанно, как полагалось при Сталине. Воланд – Пер Мюрберг – спрашивает, можно ли ему уйти. «Ты можешь уйти, но голос оставь, – шутит режиссер и добавляет: – Ладно, пусть и тело остается. Придумаем, что с ним сделать». Воланд остается на сцене и произносит свою реплику: «Мне этот Никанор Иванович не понравился. Он – выжига и плут. Нельзя ли сделать так, чтобы он больше не приходил?» Коровьев отвечает звучным голосом: «Мессир, вам стоит приказать». Выполняя просьбу владыки тьмы, он звонит «куда следует» с доносом на Босого. «Алло! – плаксивым голосом говорит Коровьев в телефонную трубку. – Считаю долгом сообщить, что наш председатель жилтоварищества дома № 302-бис на Садовой, Никанор Иванович Босой, спекулирует валютой. В данный момент в его квартире – в вентиляции, в уборной, в газетной бумаге – четыреста долларов». «Кто говорит?» – спрашивает Автор. Коровьев: «Говорит жилец означенного дома из квартиры № 11 Тимофей Квасцов. Но заклинаю держать в тайне мое имя. Опасаюсь мести вышезаложенного… вышеизложенного председателя». Коровьев вешает трубку. Автор: «И повесил трубку, подлец!» Световой занавес.

Больше никто не увидит Босого в «нехорошей квартире». После его раскаяния в кабинете у следователя и принятия им наказания от Бога за грехи свои он окажется в той же психиатрической клинике Стравинского, что и Бездомный с Мастером. Поместят его справа от комнаты Мастера.

Юрий Петрович обращает внимание актеров на проблему доносов в романе: они присутствуют как в библейской части, так и в современной – советской.

Затем Любимов начинает травить анекдоты про Брежнева, как тот, очутившись в аду, выбирает отделение, где получше. Видит Хрущева с Брижит Бардо, сидящей у него на коленях. «Вот и я сюда хочу», – говорит генсек проводникам ада. Ему отвечают, что туда нельзя, так как это наказание Брижит Бардо, а не Хрущеву. Анекдотами Любимов главным образом веселит себя – у него это форма расслабления.

Сцена с семейными трусами. Любимов говорит, что Коровьев – хитрый, как хамелеон. Он сразу раскусил Босого, поняв, что тот любит денежки. Он смотрит сначала на себя, потом на Босого, оценивая ситуацию. Юрий Петрович замечает, что дом 302-бис звучит как бес. Коровьев сначала прикидывается социалистом, говорит, что ненавидит угнетателей, миллионеров-капиталистов, подыгрывает Босому. «Вот они где у меня сидят, эти иностранцы! Тьфу, гадость… Всю душу мне вымотали… Миллионер! Тьфу, противно просто!»

Босой сердится: он хочет поговорить с иностранцем, а ему подсовывают животное, он даже обижен. «Кота нам не надо, котов мы…» Он делает жест, будто душит кота за горло. Кот за занавесом ойкает и укоряет Босого, ведь кот есть тот же человек, только ужимки у него кошачьи.

В романе кот Бегемот – жирный, а у нас его играет самый длинный в театре актер – Клас Монссон. Коту нужны варежки на лапки, говорит режиссер, как у детей, на резинках. Он их снимает, когда пьет водку, а потом снова надевает. Коровьев прячет деньги в трусах. Надо ему пришить карман изнутри, чтобы деньги не вывалились оттуда. Чудесная выдумка для реплики Босого: «Где вы только деньги держите?» «Какие деньги, там и держим», – отвечает Коровьев и сует ему пачку денег, которую достает прямо из трусов. На реплике «А где свидетели? Где они?» в зале погаснет свет, и артисты будут обыскивать квартиру с помощью фонариков. Юрий Петрович спрашивает, если ли среди актеров пьяницы. Артисты притворно переминаются с ноги на ногу. «Ну, что вы говорите вместо "Не пошла?"» Все молчат, хотя пьяниц среди актеров полно. Артисты с серьезными минами отвечают: «Мы? Как вы могли подумать? Мы не пьем, не курим, с женщинами спим только после бракосочетания». Юрий Петрович смотрит на меня растерянно: «Правда, что ли, или врут?» Я смеюсь: «И вы поверили?»

Любимов обещает принести хорошие таблетки от головной боли на следующий день, а еще советовал прикладывать то горячее, то холодное полотенце к голове. Заботливый стал к концу рабочего дня. Мы идем смотреть маски и грим в артистическую гримерную. Юрий спрашивает, могут ли его там постричь. «У них ведь будет дешевле?» – уточняет он. Я киваю и обещаю, что его постригут бесплатно.

После репетиции я еще немного поработала с Дэниелом Беллом с музыкой. С Любимовым он по-прежнему не общался. Прочесали почти всю пьесу.