Они вошли внутрь дома через скрипучую дверь и оказались в полной темноте. Дядя Степа на ощупь спустился на несколько ступенек вниз и нажал какую-то кнопку. В темноте раздался приглушенный звук колокольчика.

– Это мрачное царство Джебраила, – прокомментировал дядя Степа. – Он тут царь и бог, у него в подчинении много людей.

Минуты через две дверь распахнулась, освещая тусклым желтым светом пространство подъезда.

– А, Степан, это ты, – раздался тихий хриплый сонный голос, – заходи.

– Я тут с одним моим товарищем… – с порога пояснил дядя Степа, проходя внутрь, и кивнул Севе, который поспешил последовать за ним.

Они оказались в узком пространстве с бетонным полом и потолком. Повсюду вдоль стен стояли натянутые на рамы холсты. В углу в густой темноте Сева скорее ощутил, чем увидел силуэт невысокого, слегка сгорбленного человека. Освоившись с окружающим мраком, он смог различить жесткие, угловатые черты обросшего густой щетиной мужчины. Его нос и глаза почти что явно обнаруживали его принадлежность к семейству сов. Сверкнув из глубины коридора взглядом, он сделал шаг в сторону и совсем исчез. Дядя Степа направился за ним, увлекая Севу в глубину пространства.

– Это подвал, – пояснял дядя Степа, пока они шли, – Джебраил тут работает. Он следит тут за трубами, а днем подметает улицу.

– Значит, он – рабочий? – поинтересовался Сева.

– Прежде всего он – философ. А все остальное для него не имеет почти никакого значения. Большую часть времени он живет в другом мире, не в этом.

– А почему бы ему не выбрать себе жилище поудобнее? – Сева оглянулся на грязные бетонные стены. Коридор был длинный, и только одна лампочка в самом его конце давала немного света. Вокруг царил затхлый полумрак.

– Сейчас ты сам все увидишь, – сообщил дядя Степа и загадочно добавил: – Вообще-то, я уже говорил тебе, у нас тут комфорт по-настоящему никого не интересует… Как-то не принято…

Пройдя в дверь, над которой висела единственная замызганная лампочка, Сева оказался в еще более странном помещении. Это была небольшая квадратная комната, все стены которой были обклеены газетами. Пол был застелен досками. Посреди комнаты стоял большой стол, в центре которого обретались остатки пищи и некоторое количество чистой посуды, накрытой полотенцем. По краям комнаты вдоль стен стояло несколько железных кроватей. В противоположной стене находилась еще одна дверь.

– Садитесь, – прохрипел Джебраил, который, когда гости вошли, уже сидел за столом. – Сейчас чай будет…

– Это – Сева, – представил Севу дядя Степа, присаживаясь за стол. Джебраил оглядел Севу с ног до головы и молча протянул ему руку.

– Послушай, дорогой Джебраил, а не мог бы ты приютить нашего товарища до завтра?

– Конечно, – с готовностью кивнул Джебраил, – сегодня все разошлись. Может спать тут, – он указал на одну из двухэтажных железных кроватей у стены, накрытую не очень свежим тонким полосатым матрацем.

– У него завтра есть одно важное дело, – продолжал дядя Степа, загадочно улыбаясь, – я попросил его отвезти одну вещь, о которой мы с тобой говорили, нашему Толечке, Анатолию Борисовичу.

– А, к Магистру? Он что же, снова в Москве?

– Нет, но завтра будет. Правда, очень коротко, проездом.

– Понятно, – Джебраил внимательно оглядел Севу и задумался.

Тут на электрической плитке, которая стояла на тумбочке в углу комнаты, послышалось кипение чайника. Джебраил сходил за ним и, разлив крепкую заварку из маленького фарфорового чайничка в граненые стаканы, долил туда кипятку.

– Мы сегодня ночью с ребятами едем в Кенигсберг. И я решил тебя попросить: ты не мог бы его завтра немного проводить? Он-то, вишь, сам совсем нездешний, может потеряться, – попросил дядя Степа, принимая из рук Джебраила стакан с чаем.

– А ты хитрый! – сощурился Джебраил. – Сам ехать не хочешь, меня пришел просить… Я к Магистру не пойду, – коротко отрезал он. – Ты же понимаешь… Давай так, я попрошу кого-нибудь из ребят, они отвезут.

– Вот и замечательно, – согласился Степан Владимирович, – значит, на том и порешим. Спасибо тебе, брат!

Джебраил кивнул.

– Пейте чай, – пригласил он, передавая Севе стакан с горячим чаем. – Сахар бери, если надо… – Джебраил пододвинул к Севе железную банку с белыми кубиками.

– Ну, – улыбнулся дядя Степа, – за новые грани таинственных московских подворотен!

Они чокнулись горячим чаем, и Сева отпил небольшой глоток.

– Значит, пакет ему отдать? – нарушил всеобщее молчание Джебраил, еще раз внимательно окинув своим острым крючковатым взглядом Севу.

– Ему, – кивнул Степан Владимирович.

– Утром? – Джебраил перевел взгляд на дядю Степу.

– Утром…

– Добро, – кивнул Джебраил. – Давно пора уже закрыть эту тему…

Пока гости допивали чай, хозяин подвала нагнулся и достал из-под стола большое медное блюдо с витиеватой росписью. На блюде лежали коричневые кусочки какой-то странной массы. Он выбрал один из них и сунул блюдо назад под стол, а сам принялся крошить этот кусок себе в руку. Накрошив приличную горстку, он взял сигарету с длинным бумажным фильтром из пачки, стоявшей на столе, и тоже выпотрошил ее себе в ладонь. Затем он тщательно перемешал это все и принялся засыпать обратно в сигарету ровными точными движениями. Потом он завернул бумажные края сигареты, чтобы содержимое не вывалилось, и взглянул на своих гостей, о которых до этой самой минуты, казалось, совершенно забыл.

– Покурим? – поинтересовался он, глядя на Севу.

– А что это? – в свою очередь поинтересовался тот.

– Сейчас покурим, и узнаешь. – С этими словами он поджег изготовленную только что сигарету, глубоко затянулся и выдохнул. Немедленно все пространство комнаты наполнилось густым сладковатым дымом. Наслюнявив палец, он помазал сигарету и передал ее Севе. Сева опасливо взглянул на дядю Степу, принял сигарету и затянулся. Дым оказался значительно плотнее и ароматнее, чем он того ожидал. Сева надул щеки, выпучил глаза и, задержав на одно мгновение дыхание, выпустил дым из себя и закашлялся. В голове немного зашуршало. Он повернулся, чтобы передать сигарету дяде Степе, и вдруг с удивлением обнаружил, что его уже нет в комнате. Джебраил сам забрал из его рук сигарету, несколько раз затянулся и снова отдал Севе, который сделал еще одну затяжку и почувствовал, что его уносит.

Все пространство вокруг как-то перевернулось. Тела исчезли, остались одни только глаза, а вернее, некие неопределенные точки в пространстве, из которых кто-то как бы смотрел внутрь комнаты. Таких «входов» тут явно было несколько, Сева ощущал себя одним из них, он ощущал также присутствие Джебраила и дяди Степы, но, кроме того, почувствовал, что тут есть и кто-то еще. Он закрыл глаза и прислушался к собственным ощущениям.

Вдруг дверь в комнату открылась, и вошел странный тип, странный именно своей чудовищной материальностью. Он был невысокого роста, горбатый, с угловатыми, некрасивыми чертами лица. Этот тип, совершенно не обращая внимания на сидящих, подошел, прихрамывая, к столу, без лишних слов взял Севин стакан и сделал из него несколько больших глотков. Поставил стакан на место, развернулся, пошел обратно к двери и исчез за ней.

Как только его не стало, Сева вдруг снова обрел дар речи.

– Анастас! – произнес он тихо, обращаясь к невидимым присутствующим, – это же Анастас, я его знаю, я был у них в Башне.

– Этого парня действительно зовут Стасик, – послышался в ответ хриплый голос Джебраила, – он у нас тут работает. У нас таких тут много, ты не пугайся. Он тебе ничего не сделает. Разве что ночью придет и обниматься полезет, так ты гони его тогда, и все. Они не настырные. Прирезать могут, это да, а приставать, уговаривать – это нет…

Тут послышалось журчание, в котором Сева различил несколько весело смеющихся голосов. Он вдруг почувствовал странное напряжение и внутренне заметался. Воспоминание о последней своей встрече с Ибелисом ввергло его в бездну неприятных воспоминаний, переживать которые теперь совсем не хотелось. Но вместе с тем он тут же вспомнил про спасительную молитву «Господи, помилуй!», и ему немедленно полегчало. Все присутствующие вдруг срезонировали на эту его мысль, и по комнате немедленно пронеслась мощная звонкая волна.

– Между прочим, – сказал какой-то голос, который Сева не смог идентифицировать, – я попросил бы тут не выражаться. Не стоит будоражить духов местности. Все это нелепо и глупо. Если мы сейчас начнем заниматься экзорцизмом, то все стадо свиней в доме над нами может просто ринуться в пропасть…

– Между прочим, – послышалась еще одна реплика, – в этом доме помимо свиней обитают весьма достойные люди. Интересоваться же судьбами свиней – не нашего ума дело.

– Стойте, стойте, – заговорил голос дяди Степы, который в то же время казался сейчас каким-то другим, – наш Сева просто решил стать свободным. И это – его святое право. Разве нет?

Все голоса зазвучали утвердительно, однако в каком-то странном контексте, типа, наверное, посмотрим…

Странное напряжение сменилось тихой болью, в которой Сева почувствовал всю свою слабость, все свое неприятие и непризнание очевидного, которое всегда было в нем, было на виду, но различать в себе которое всегда так не хотелось. Эта боль пронзила его изнутри, он весь скрючился, съежился и повалился на бок. Он долго оставался так, ища в себе источник силы, и постепенно ему стало легче. Все присутствующие куда-то растворились, и без них пространство стало более нейтральным. Постепенно Сева расконцентрировался и, расслабив ум, провалился в небытие.

Проснулся он от шума голосов вошедших людей. Открыв глаза, Сева обнаружил себя лежащим на железной кровати в комнате, в которую они вчера пришли вместе с дядей Степой. На столе в центре комнаты стояли стаканы и чайник, все было в точности таким, каким он видел это все в последний раз. Вошедшие люди все были одеты в какую-то униформу, во всяком случае, выглядели очень похожими друг на друга. Они поставили на стол несколько бутылок. Последний принес с собой кастрюлю, которую водрузил в центре стола. Не обращая ни малейшего внимания на Севу, они принялись есть, наливая себе из бутылок. Их было человек восемь.

Сева лежал одетый, в своем пальто, на кровати, которая представляла собой железную сетку с уложенным на нее тонким полосатым матрацем. Немного придя в себя, он, наконец, сел и потянулся. Потом он встал, и, подойдя к сидящим за столом, громко сказал:

– Здравствуйте!

Сидящие закивали, не оборачиваясь.

– Скажите, а где у вас тут… санузел? – Сева сам даже подивился собственной тщательности подбора слов.

Несколько мужиков, не отрываясь от еды, сделали жест в сторону двери, из которой сами только что пришли. Сева вышел из комнаты и оказался на кухне. Там стояла большая газовая плита, на которой кипятилась большая кастрюля, в углу к стене была прикручена ржавая раковина. Еще тут имелись покосившийся шкаф, небольшая тумбочка и несколько полок с посудой по стенам. Один угол был отгорожен стенами из досок. Заглянув туда, Сева обнаружил унитаз и умывальник. Щелкнув выключателем на стене, он заперся изнутри и принялся приводить себя в порядок.

Когда через несколько минут он вышел оттуда, на кухне стоял молодой человек в больших элегантных очках и аккуратной кожаной куртке. Его деликатное и утонченное лицо удивительно контрастировало с окружающей обстановкой. Сева вдруг сразу проникся к нему доверием. Молодой человек поправил очки на носу и протянул руку:

– Михаил. Можно просто – Миша.

Сева представился в ответ, и они пожали друг другу руки.

– Меня Джебраил просил тебе передать вот это, – Миша достал из внутреннего кармана куртки небольшой сверток, аккуратно завернутый в плотную бежевую бумагу. Он протянул его Севе, который в нерешительности покрутил его в руках. – Распаковывать не надо. Ты должен вот так, как есть, передать это Анатолию Борисовичу. А меня просили тебя к нему проводить.

– Спасибо, – немного подумав, Сева сунул сверток во внутренний карман своего пальто.

– У нас времени немного. Но чаю выпить успеем.

Миша деловито засуетился. Поставив на тумбочку два граненых стакана, он разлил в них заварку, долил кипятку из кастрюли при помощи большого половника и положил сахар. Стакан был горячий, пальцы жгло, но пить очень хотелось. Сева с удовольствием сделал несколько глотков, постепенно все больше приходя в себя. Миша с интересом наблюдал за его неуклюжими движениями и слегка улыбался. Молчали.

– А ты не знаешь, что в этом свертке? – задумчиво поинтересовался Сева и посмотрел на Мишу. Тот отвел глаза в сторону и ответил не сразу.

– Я предпочитаю лишних вопросов не задавать. Не мое это дело. Меня попросили передать это тебе и отвезти тебя по адресу. А что, зачем – я не спрашивал.

– Разве тебе самому не интересно? – удивился Сева.

– Понимаешь, – Миша потупил взор, – тут так не принято. Все что надо, тебе и так скажут. А за лишние вопросы могут и по шапке настучать… не буквально, конечно, но… короче, дисциплина. И вообще, меньше знаешь – крепче спишь.

– Строго у вас, – изумился Сева. – Можно, конечно, понять. Но ведь я же должен знать, что я везу. А что, если это что-то незаконное?

– Старайся поменьше думать об этом, – предложил Миша. – Тут, знаешь ли, все очень тонко. Тут ошибки делать не рекомендуется. А излишнее любопытство – это самый верный путь к ошибкам.

Снова замолчали. Миша уже закончил пить один стакан и налил себе второй, а Сева все никак не мог привыкнуть к обжигающему кипятку.

– А кто эти люди? – он кивнул в сторону комнаты, в которой спал.

– Это – люди Джебраила, – коротко ответил Миша, давая понять, что и об этом лучше особо не говорить. Он поставил свой стакан на тумбочку, достал сигареты и закурил.

– Я тоже вчера курил… – начал было Сева, но тут Миша посмотрел на него с таким строгим выражением лица, что он сразу осекся, замолчал и принялся дуть на чай в своем стакане.

– Ну, пора, – докурив сигарету, сообщил Миша. – Нам лучше не опаздывать. Ты готов?

Сева поставил недопитый стакан на тумбочку и потер пальцы о пальто:

– Вроде бы да.

– Тогда пошли.

Миша мотнул головой, приглашая Севу следовать за ним. Они прошли в дверь рядом с туалетом и попали в еще один длинный сумрачный коридор, пройдя через который и повернув направо, оказались в небольшом предбаннике с бетонными стенами и маленькой лесенкой, три ступеньки которой вели к большой железной двери. Щелкнув замками, Миша открыл дверь, и они вышли прямо на улицу.

День был солнечный. Внутренний дворик, в котором они оказались, был чист, снега тут почти не было. Сева с наслаждением глубоко вдыхал свежий весенний воздух. Михаил уверенно двинулся в арку напротив, пройдя через которую они вышли на улицу. Тут было людно и грязно. В большой луже перед самым выходом из арки лежало несколько кирпичей, по которым прохожие один за другим переходили с одного берега на другой.

Миша огляделся, посмотрел на Севу и, помедлив мгновение, уверенно перемахнул через лужу одним мощным прыжком. Однако он немного не рассчитал и одной ногой наступил в воду, подняв море брызг. Закончив переправу, он, не обращая внимания на возмущенные чертыхания прохожих, приостановился и принялся трясти ногой в элегантном ботинке. Сева, осторожно воспользовавшись кирпичами, поравнялся с ним и участливо поинтересовался:

– Сильно промок?

– Фигня, – уверенно заявил Миша. – Бывало и хуже. Джебраил специально культивирует эту лужу, чтобы мы, как он говорит, не расслаблялись. Пойдем.

Они прошли переулками и вышли на широкую улицу. Там они спустились в метро и минут через двадцать, проехав несколько остановок и сделав одну пересадку, снова выбрались на улицу. Место, где они оказались, как показалось Севе, мало чем отличалось от того, где они вошли. Те же грязные кучи снега, снующие туда и обратно прохожие с серыми лицами и в одинаковой одежде. Громкие, дымливые, замызганные автомобильчики…

Еще через несколько минут они подошли к большому красивому дому. Войдя в подъезд, Миша посмотрел на часы и довольно кивнул.

– Ну вот, тебе сюда. На лифте на шестой этаж, десятая квартира. А я подожду тебя внизу.

– А ты что же, и не поднимешься? – удивился Сева.

Миша молча отвернулся и отошел к батарее. Сева не стал настаивать. Он подошел и открыл массивную железную дверь лифта. Сориентировавшись, он нажал на кнопку шестого этажа, и кабина, дернувшись, начала плавное движение вверх.

На шестом этаже он обнаружил красивую деревянную дверь с очень примечательным узором в виде большого витиеватого колеса, в центре которого на эмалированной табличке значилась цифра «10». Рядом с дверью располагался большой чугунный звонок с массивной черной кнопкой. Сева позвонил. Через некоторое время за дверью послышались шаги, звук бряцающих цепочек и поворачивающихся замков. Дверь отворилась, и в проеме Сева увидел силуэт высокого человека с сигарой в руке.

– Здравствуйте, – поприветствовал Сева и замолчал, ожидая, что его впустят внутрь. – Мне нужен Анатолий Борисович. Меня к вам прислал Степан Владимирович.

Мужчина свысока глянул на Севу, слегка прищурив глаз, и затянулся сигарой. Лицо его не выражало никаких эмоций, он молча и спокойно сканировал Севу, задумчиво выпуская струйки дыма. Пауза продлилась не менее минуты.

– Он просил меня к вам зайти… – наконец решился нарушить молчание Сева, вынимая из кармана сверток. Он покрутил его в руке и посмотрел на мужчину.

– Ах да, – вдруг оживился тот и сделал галантный жест рукой, – здравствуйте! Конечно, конечно, добрый день! Пожалуйста, вот сюда проходите. – Он посторонился, пропуская Севу в прихожую. – Анатолий Борисович – это я, – представился мужчина, сделав странное ударение на слове «я».

Интонации, с которыми он произносил слова, привели Севу в странное, напряженное состояние. Помедлив еще мгновение, он наконец перешагнул через порог.

Все в этой квартире сразу показалось ему каким-то странным, каким-то не таким. Резной деревянный шкаф в углу, торшер, от которого было больше тени чем света, высокий столик со стоящим на нем большим черным телефонным аппаратом с лампочкой на трубке. Трубка в данный момент лежала рядом с телефоном, и лампочка на ней помаргивала красным огоньком. Пока Сева с восхищением осматривался вокруг, Анатолий Борисович тщательно запер за ним дверь.

– Да, да, вот сюда, пожалуйста, тут лучше видно, – он слегка коснулся плеча Севы и направился по коридору в небольшую комнатку за дверью. Там было действительно светло и солнечно, скромно, изысканно и как-то тоже неоднозначно, неидентифицируемо. – Извините, я сейчас оставлю вас на минуту, мне нужно договорить по телефону.

Анатолий Борисович вернулся в коридор, прикрыв за собой дверь, и оттуда послышались обрывки его фраз, обращенных к кому-то далекому и невидимому. Сева принялся рассматривать многочисленные фотографии в рамках, развешанные на стенах. Одна из них гипнотически привлекла к себе его внимание. Прошло некоторое время, прежде чем он понял, что же, собственно, там было запечатлено. Справа внизу на ней был виден скат холма, поросшего лесом. В сумерках, на фоне серого неба, просматривалась слегка размытая точка. Севе потребовалось долго и внимательно вглядываться в эту точку, пока она не увиделась ему длинноклювой и длиннохвостой птицей, планирующей над макушками деревьев.

Тут из коридора послышалось:

– Ну хорошо, значит, не прощаемся. Хорошо. Спасибо. Обнимаю. – Анатолий Борисович положил трубку и осторожно открыл дверь в комнату. Севе показалось, что он пристально огляделся по сторонам, как будто высматривая что-то по углам. Это длилось всего лишь долю мгновения, прежде чем он вошел и остановился посредине комнаты, приветливо улыбаясь.

– Скажите, пожалуйста, а что вот на этой фотографии изображено? – Сева кивнул на фотку.

– Это птица летит в джунглях, – смерив его взглядом, сказал Анатолий Борисович. – Она во‑от так, – и тут он буквально раскинул крылья, – метра два в размахе, – сказал и поймал крыльями ветер. – И потихонечку-у… – зашептал Анатолий Борисович, сощурившись, немного откинувшись назад в бреющем полете. Лицо его при этом сказочно преобразилось: глаз загорелся ровным ярким светом. – И вот так прямо с горочки… минут десять, ровненько так, спокойненько… – Насладившись полетом, он перевел взгляд на фотографию, улыбнулся и посмотрел на Севу: – Вот и все, что тут изображено, понимаете ли. Только это, казалось бы, и изображено.

– Понятно. – Сева отвел глаза в сторону, скрываясь от пронзительного взгляда Анатолия Борисовича, и улыбнулся: – Шикарно, по-другому и не скажешь…

– Да, и ладно, – согласился Анатолий Борисович. – Чего об этом вообще говорить-то. Вы ведь, собственно…

Наступила звонкая пауза.

– Да, да, разумеется, – спохватился Сева. – Меня Степан Владимирович просил предать вам вот это. – Он протянул сверток, который все это время держал в руках. – А я, знаете, все думал, вы правильно поймите меня, конечно, ведь это же вполне легальный, так сказать, груз? А то, знаете, я как-то странно из-за него нервничал по дороге. Все мне казалось, что это что-то уж очень серьезное.

– Ах вот вы о чем хотите спросить… Ну ясно… – Анатолий Борисович широко улыбнулся и закивал. – А впрочем, чего же таить, – он развернул оберточную бумагу, и внутри оказалась средних размеров книжечка. – Эта книга досталась мне от одного удивительного человека. Если у вас есть пятнадцать минут, я могу немного о нем рассказать.

– Признаться, я был бы рад, – обрадовался Сева. – А можно также и на книгу взглянуть?

– Это как-нибудь в другой раз, вы уж простите, конечно, – очень убедительно проинформировал Анатолий Борисович. – Сейчас дело не в этом, я просто вот что хочу вам поведать. А вы проходите вот сюда, садитесь, пожалуйста. – Он указал на стоящий около окна старинный диванчик, обитый какой-то дивной тканью. – Да-да, вот здесь… А тут дело, собственно, вот в чем… – Он раскрыл книгу и пролистал ее от начала до конца. Потом он подошел к полке у противоположной стены и, повернувшись к Севе спиной, продолжал: – Эту книгу дал мне один переводчик, а вернее, можно даже сказать, поэт, он сейчас известен также и как поэт, был тут у нас такой один. Вот он был человек совершенно изумительный, и с ним разные приключались, бывало, истории. Они буквально преследовали его по пятам, всякие вот эти, знаете ли, приключения… Удивительный был человек, хотя и странный и несколько, я бы сказал, чудаковатый. Со своими, знаете ли, соображениями. Так вот, – Анатолий Борисович опустился в кресло напротив Севы и коротко, но очень пристально взглянул на него, помолчал, как будто что-то прикидывая, подмигнул и продолжал – С ним произошла удивительная история однажды. Во времена лютого совдепа, как вы, возможно, догадываетесь, напечатать книгу было делом почти немыслимым. Но все же публиковали кое-что из того, что интересовало нашу читающую публику, хотя некоторые тиражи порой были, конечно, чрезвычайно малы и доставались не всем… Ну так вот, в это самое время сей поэт совершил блистательный труд, он перевел на русский язык стихи нескольких прекрасных зарубежных поэтов. И он, конечно же, захотел их опубликовать, подумав, возможно, что некоторое количество экземпляров таких редких текстов все равно должно же быть отпечатано. В частности, он взял свои переводы стихов одного очень редкого французского поэта, которого до него не только не переводили, но даже толком и не читал никто. А поэт этот, надо заметить, французский, был человеком весьма интересным, даже загадочным, и творчество его многих тут крайние интересовало. И вот он пришел к издателю и принес свой замечательный вариант перевода, с комментариями даже, не менее, надо признать, интересными. И они уже готовы были напечатать хоть сколько-то экземпляров, но тут до них дошел слух, что этот наш поэт к результатам своего перевода присовокупил еще некоторое количество стихов своего собственного сочинения. То есть что он как бы выдал свои стихи за творчество этого самого французского поэта, как бы анонимно так, добавил от себя, ну чисто для объема даже, может быть, книги. Но вот тут издатели не поняли этого момента, и все, что они смогли сделать, – это расторгнуть с ним этот и без того не очень надежный контракт, при том даже не вернув ему его рукописей с переводами.

– То есть книга эта так и не вышла? – решился уточнить Сева.

– Как вам сказать… Непонятно, что стало с ней в итоге, ведь говорили, что вроде бы она уже была буквально отпечатана, как минимум несколько сигнальных экземпляров. И потом вдруг – бац! Ага – говорят, раз так, то мы издавать ее никак не можем, извините, мол.

– Какая жалость! Вот было бы интересно посмотреть на такую книгу, – вслух задумался Сева.

– Разумеется! – уверенно поддержал Анатолий Борисович. – Ведь, если я правильно понимаю, можно было бы неким способом обнаружить в этой книге, где переводы чьих-то чужих стихов, то есть, ну, вот поэта, например, этого, французского, да?.. А можно было бы увидеть и другие, то есть стихи самого переводчика. Вот ведь что тоже интересно с точки зрения такого, скажем так, эстетического исследования.

– И это были хорошие стихи? – Севе вдруг показалось, что он понимает, к чему тот клонит.

– Да в том-то и дело, вот ведь я об этом-то вам и говорю, о чем речь-то, – улыбнулся Анатолий Борисович. – Но тут есть и еще один любопытный момент. – Он внимательно посмотрел на стол перед собой и положил свою сигару на стоявшую там пепельницу. – Собственно, ведь в чем состоит труд переводчика? Переводчик, когда переводит… он, можно даже сказать, воссоздает заново. То есть в некотором смысле всякое ретро тоже в своем роде перевод. Те же самые образы просто обретают новую публичную интерпретацию. Деньги, например, или власть, или та же свобода, о которой так пылко сейчас говорят. Да все что угодно. Другими словами, я хочу сказать, что вот ведь он-то, поэт этот, переводчик то есть, переводил так, как будто просто заново воссоздавал все то же самое, но уже на русском языке. Понимаете, о чем я? – И тут он глубоко посмотрел на Севу. – Но они просто не в состоянии были этого признать, они этого не видят. У них есть власть, и эта власть для них важнее.

– Ну как же так может быть, если… ведь факт остается фактом, я ведь так понимаю? Факт-то ведь остается, разве нет? – Сева и сам успел удивиться внезапно охватившему его чувству несправедливости.

– Ну что ж, что факт. Факт – это дело такое, субъективное. Ведь, если большинство говорит, что, мол, не-ет, брат, это ведь вовсе даже не факт. То, что это факт, – это еще надо, мол, доказать. Может, это ваши глупые иллюзии? А на этот счет у нас тоже есть объяснение согласно нашим представлениям. Мы знаем, как это у нас называется, все эти ваши иллюзии и претензии. Так и что вы говорите, какие там у вас факты?

Сама постановка вопроса, окрашенная изощренными интонациями Анатолия Борисовича, поразила Севу до глубины души.

– Ну так это ж можно все на свете опровергнуть! – попытался он выразить свое недоумение.

– Да ведь в том-то и дело, я ведь об этом-то и говорю. Вы же понимаете уже, кажется, что к чему. Для вас все что угодно может быть фактом – истинным, неопровержимым, абсолютным на вашем личном уровне. Но для всех остальных все это просто бред какой-то, дешевые иллюзии параноика. Ну да, вы вот именно так видите жизнь, совершенно адекватно, допустим, с вашей точки зрения. Но для других все это – а самое главное, вы лично, вся, так сказать, природа вашей личности – выглядит совсем иначе. Вас-то ведь они там все совсем иначе воспринимают. Очень далеко от того высокого мнения вашего о самом себе, знаете ли. Хорошо еще, если у вас действительно есть кому о вас позаботиться, если что. А ведь многие и этого не имеют. Вон другие работают на стеклобазах, кочергаках и оптовых поставках. И прекрасно себя чувствуют, никуда не рвутся, на юг там или на север. Потому что – зачем? Если все и так уже тут, искать больше нечего. Я же о другом здесь говорю.

– Вы хотите сказать, что общество может не признать вашего вклада в общее дело? – запутался было Сева, пытаясь как-то ускользнуть от обращенных в его сторону обидных и тяжелых намеков.

– Чье дело? А, ну да… – Анатолий Борисович уныло поводил глазами из стороны в сторону. – Да нет, я как раз не об этом. Я говорю о том, что ведь это несправедливо, что они не выпустили эту книгу в результате. Вы же понимаете, это было бы очень мощным намеком многим тогдашним умам и лицам. Они ведь устраивали всякие разные мероприятия тогда, так вот, если вспомнить, к примеру… – Он загнул несколько пальцев и махнул рукой: – Ну да это уже другой разговор. Вообще, жизнь представителей элиты не должна быть известна массам. Массы ходят на мессы. До них там все доносят. Мессы проводятся часто по всем информационным каналам, регулярно, для каждого индивидуально, это все понятно, и дело не в этом. Я просто хочу указать на тот факт, что стихи французского автора и нашего, с позволения сказать, переводчика, в принципе, вообще-то, одних рук дело. Даже уже хотя бы в том смысле, что переводчик вынужден был просто, так сказать, сложить эти стихи заново в русском слове. Уж не знаю, как еще это вам растолковать. Ведь что такое слово?

– То, что было вначале, – улыбнулся Сева, припомнив свою некогда любимую книгу «О главном и второстепенном».

– Вот именно! Слово – это такая очень тонкая, очень непростая материя. Создать образ из слов – это вам не картинки какие-нибудь рисовать. Я никак не хочу умалить заслуг живописного творчества, вы тоже правильно меня поймите. – Анатолий Борисович встал и прошелся по комнате, заложив руки, в которых продолжал держать привезенную Севой книгу, за спину. – И при этом, даже если, скажем, некие стихи написаны по-французски, они как бы передают определенную форму вполне конкретного образа или, может быть, группы образов, но все равно нечто целостное, нечто конкретное. Хотя, конечно, для тех, кто французским языком не владеет, эта форма не совсем доступна. Чуткая душа, может быть, и уловит некие контуры, но сама суть все равно будет ускользать. И поэтому труд переводчика тут очень важен. Он созерцает ту же самую форму, что и автор, и делает как бы слепок с этой формы. Назовем это копией, но… Ведь в результате она создана из уже принципиально иной материи, из материи иного языка. То есть в итоге переводчик все равно вносит что-то свое. А в нашем случае правильно было бы сказать – свое же и вносит, только уже в другой среде, из другой исходной материи. Но самое главное, что он передает образ этой же самой изначальной формы, о которой говорил сам автор. И те люди, которым язык оригинала, мягко говоря, не по силам, они все имеют шанс узреть эту форму, ту же самую, понимаете?.. Не ту, которую выдумал переводчик по мотивам слов автора, но ту же самую, изначальную…

– Интересно, – согласился Сева. Его неожиданно обострившаяся интровертность успокоилась, и он почувствовал себя несколько увереннее. – Но ведь это, если я правильно вас понимаю, это как-то должно быть связано с высшими силами и всякими такими делами?

– Ну, в том числе, конечно. В том числе. Тут, знаете ли… Так если задуматься… – Анатолий Борисович вытянул вверх подбородок и нежно погладил свою шею, помолчал, вздохнул.

– Но ведь в таком случае личность переводчика уже не играет какого-то существенного значения, – принялся размышлять Сева. – Ведь в результате все равно получается некая реплика, некое подобие чего-то уже существующего…

– Ну, не скажите, не скажите, друг мой. Определенно есть разница. Конечно же. Сколько ведь переводчиков-то было всяких… Но каждый, так или иначе, сам себя переводит, как в результате получается. Берется, казалось бы, переводить какого-нибудь автора, а сам только себя и переводит. Потому что он не видит ту изначальную форму, которую видит автор. И в этом-то все и дело. Другое дело, что есть некие нормативы, которые нельзя послаблять. Как-то нужно решать весь этот вопрос в рамках нормативов. Соцсоревнование, знаете, раньше было, цензурирование и прочее. И вот если бы этот наш переводчик по-честному, как все делали, просто выделил бы именно ту часть, которая составляет собственно перевод, и от себя не добавлял бы ничего, просто выполнил бы работу, получил бы за нее бабки и выпил бы на них, например, пива или, может быть, водки. В зависимости от времени суток и года или даже от мимолетных поползновений собственной неугомонной души… – Анатолий Борисович загадочно улыбнулся и посмотрел в потолок. – И потом ведь знаете, что обидно. Что вот столько всего, оказывается, еще есть на свете, что просто безграничны просторы Абсолюта, то есть не знаю даже, как вам лучше это назвать: «полное слияние», или, может, даже «комплитное единение». Я имею в виду непосредственный контакт с самой сутью, с самим естеством в его единстве, понимаете меня? – Он вздохнул и покачал головой. – Я хочу сказать, что в области переводов совершенно реально и даже весьма желательно полное слияние с сутью переводимого, иначе получается уже некая интерпретация, некое искажение в известной мере. Тогда только этот перевод можно более или менее признать точным, когда он передает самое суть. И вот на этом-то месте и возникает некоторое напряжение, потому что у них так принято, что обязательно нужно в исследовании исходить из формы. Тогда как единственный способ адекватного исследования есть проникновение в саму суть, саму основу всего. Все дело в том, что, собственно, вы хотите выразить, а не в том, в какую форму ваше выражение облекается в итоге. Форма тут имеет лишь второстепенное значение. И поэтому важно изменить фокус зрения и пытаться результат оценить с точки зрения его сути, а не суть с точки зрения результата. Простите меня за каламбур.

– По правде сказать, с вами трудно не согласиться, – сглотнул Сева. Ему снова казалось, что он отчетливо понимает то, что имеет в виду Анатолий Борисович, и это понимание достигало такой глубины, какой прежде он никогда не испытывал. Это было настолько ошеломительно, что Сева только сидел и тихо качал головой. – Мне кажется, я уже понимаю, к чему вы ведете.

– Бросьте, не обманывайтесь. У вас нет абсолютно никакого шанса понять то, о чем я вам говорю. – Тут Магистр снова сделал странный акцент на слове «я». – Некие блики вы, конечно, ухватываете, и это уже неплохо, неплохо, м‑да… хотя дело, в сущности, и не в этом. Вы ошибаетесь, если думаете, что меня нужно ловить на слове, делать всякие жесты нелепые какие-то. – Анатолий Борисович вскинул руку к бедру, где как бы виртуально замаячила кобура с торчащим из нее увесистым кольтом. – Вы понимаете, о чем я? Давайте не тратить на это сил, к чему это, так ведь? Хотя, впрочем, если вы будете настаивать… но, опять же, не в этом дело. Я говорю совсем о другом сейчас. – Он вдруг мягко окинул Севу теплым взглядом и улыбнулся. – Если идти от сути, то можно в одной книжке под одним именем вообще издать такую галиматью, что и читать ее никто не станет, полный бред, ничего не понятно! Или можно сделать книжку совершенно некоммерческих, нечитаемых, никому не известных стихов. Подумаешь, какая блажь! Ну а что же, мало ли кто кого теперь переводит… Каждый из нас переводит как может, по своим, так сказать, лекалам, исходя из своих каких-то собственных расчетов и возможностей, понимаете? Но в итоге все равно ведь это уже некий результат. То есть я хочу сказать: давайте все время помнить о том, что, собственно, мы все изначально что-то переводим. И как бы это мы ни называли и как бы ни замалчивали, так или иначе, но это не может не стать очевидным в конце концов, и тогда все иначе видно, с другого, так сказать, ракурса. И тогда тут уже другой совершенно получается подход. И это понимание приводит к совсем другому уровню постижения и требует совершенно иного уровня ответственности. Этим занимаются совсем другие люди. Назовем мы это «клуб», или «творческий союз», или, может быть, «игра в бисер»… Вы понимаете, о чем я, правда ведь? Как угодно это ведь можно назвать.

– Ну да… имен, как я теперь понимаю, целая бесконечность, – внимательно впитывал мудрость Сева, – все, что ни назови. Но ведь не в названии дело, не так ли?

– Вот именно. И именно поэтому я и говорю конкретно об этом переводчике. Я не знаю, чего там напереводили другие всякие. Лично я им не очень доверяю. Я, например, всегда, знаете, предпочитаю читать оригинал. Чтобы, так сказать, слиться с автором на одной ноте, на одной волне сойтись. Так вот. Сейчас я говорю именно об этом, конкретном переводчике, о котором я вам всю эту историю рассказываю. Некий один мой давни-иший знакомый.

– Ах, так вот о ком вы все это мне рассказывали, – спохватился было Сева. – Так он, значит, ваш знакомый.

– Ну разумеется. А вы о ком подумали? Я вас хотел бы тоже спросить: вы вообще улавливаете нить нашей беседы, молодой человек? – Анатолий Борисович расправил плечи и слегка потянулся и даже как будто зевнул. – Но мы с вами еще обязательно как-нибудь поговорим об этом деле, и уже, наверное, не сейчас, извините, сейчас, я полагаю, на этом мы можем пока что и остановиться… – С этими словами он вдруг положил свою руку на плечо Севы, как-то очень пристально глянул ему в глаза и изрек: – Аминь.

В этот момент в комнату зашел какой-то человек, и они с Анатолием Борисовичем быстро обменялись друг с другом взглядами, как бы говоря: «Да, ты тоже видел?»

– Конечно, конечно, – тут же засобирался Сева, ясно ощущая внутри себя странный импульс. – Я, пожалуй, уже пойду, мне тоже неудобно вас слишком долго задерживать, извините…

– Ах, не тревожьтесь, – отрезал Анатолий Борисович. – От этих забот я тоже всегда рад вас избавить. Это, вы знаете ли, меня совершенно не трогает. Так или иначе. – Он протянул свою большую суховатую ладонь для рукопожатия и, взяв Севу за руку, вдруг задержал ее в своей. – Но все же изо всех сил, как-нибудь, заходите еще, мы потолкуем с вами о том и о сем. Может быть, и вы тоже что-нибудь интересное нам поведаете. Прогнозик какой-нибудь, или справочку, или отчетик. Какой-нибудь свой вариант перевода чего-нибудь. Всякое такое дело, скажу я вам, – весьма благое. Даже если вы какую-нибудь гадость, с позволения сказать, себе там исповедуете, упаси вас, конечно, от этого Бог. Но в любом случае все ваши соображения, в любой форме изложенные, в любом контексте оформленные, будут всегда чрезвычайно нам интересны, если вы, конечно, точно, так сказать, будете передавать суть дела, то есть переводить, а не станете лепить всякую отсебятину. Мало ли что вам в голову взбредет?

Анатолий Борисович отпустил Севу, и тот принялся с изумлением рассматривать свою правую ладонь.

– Вы об этом-то как раз и не беспокойтесь. – Анатолий Борисович посмотрел на человека, который за это время успел переместиться к окну и стоял там, опершись на подоконник и скрестив руки на груди. – Вы, Севастьян, концентрируйтесь только на том, что приходит из самой сути, из самой истинной сути. Не верьте фактам, факты все врут. Верьте себе, своей сути, в этом истина. А истина, если так вот вы посмотрите – правильно, акцентированно, адекватно, – всегда должна быть убедительна вполне для, по крайней мере, нескольких участников. Чтобы мы тоже могли бы понять, что, собственно, вы имеете в виду, каков ваш взгляд на мир. Может быть, вы заслуживаете какого-то более высокого почета или положения, а почему бы и нет? Чтобы и нам, и вам можно было понять, кому и как с вами разговаривать, если вдруг случится такая оказия. Ведь вас если, вот, например, спросить: вы откуда сюда пришли? на кого ссылаетесь? что у вас впереди, к чему вы стремитесь? Вы тогда, может быть, начнете как-то так яснее просматривать, ориентироваться.

Анатолий Борисович снова прошелся к противоположной стене, поставил, наконец, книжку на полку и продолжал:

– Не отсюда туда, не от результата, как мы ранее уже говорили, а от сути, от самой сути надо исходить. Вот тут ваши соображения могли бы быть во всех видах весьма нам интересны. И всем тут вот… – он покрутил в воздухе рукой и кивнул на стоящего у окна человека, – по крайней мере, некоторым. Но только вы выразитесь, уж будьте так любезны потрудиться, вот я о чем. Я не говорю, чтобы, там, книгу писать или, как сейчас модно говорить, монографию, – может быть, это-то и лишнее. Но хотя бы тогда картину или рисунок. Да, впрочем, почему же только искусство, в том числе и доклад какой-нибудь, реферат, рецензию… И даже счет можете приложить, если полагаете, что там должна выйти за то некая компенсация. Я вам серьезно это говорю. Всегда ведите свои счета, и очень аккуратно. Чтобы знать, если что, кому, как и чем заплатить, сколько точно и чего надо отдать. Чтобы не забывать, откуда и куда вы идете, и каков баланс, и в какой валюте, вашего текущего участка пути. Понимаете? Какова система вашей ценности…

– Ну да, я понимаю, – закивал Сева и двинулся вслед за Анатолием Борисовичем в коридор, – я боюсь, что ценность эта, по-видимому, пока что не очень велика…

– Вот именно. Это вот как раз и есть вся, по сути говоря, история… – кивнул головой, открывая замки и цепочки, Анатолий Борисович. – И, если вы полагаете, что вам надо ее еще и оплатить как-то, вы приложите счетик свой, обязательно, я вам верно говорю, на бумаге. Вам они ее там точно, обязательно оплатят. Если, конечно, правильно подать. А вот в этом я ничем вам помочь не смогу. Выбирайте, батенька, или как наш тут один коллега говорит, братушечка… Выбирайте, братушечка, в какой области вы могли бы быть всем полезны, посмотрим, на что у вас хватит, условно говоря, фантазии. Пишите, звоните, прощайте…

Анатолий Борисович вскинул руку в фамильярно-дружеском жесте, с каким-то странно-шутливым выражением лица. Сева протиснулся мимо улыбающегося хозяина квартиры в дверь и, оказавшись снаружи, успел заметить, что второй человек тоже вышел в коридор и пристально наблюдает за ним сквозь дверной проем. Лицо его показалось Севе в этот момент каким-то очень знакомым, но окончательно вспомнить он так и не успел: дверь за ним захлопнулась.

Миша поджидал Севу около подъезда. Он стоял и задумчиво разглядывал прыгающих по лужам птиц. Солнышко пригревало, и атмосфера воздуха дарила свежие впечатления.

– Ну что? Передал? – Миша неторопливо вышел из своего созерцательного состояния и пытливо взглянул на Севу: – Что-то долго вы там…

– Да, извини, я задержался, неудобно было уходить.

– Да уж понятно. Анатолий Борисович человек непростой… Он тебе, наверное, рассказывал что-нибудь…

– Ну да, – признался Сева. – Он рассказывал мне про одного переводчика, который вместе с переводами хотел опубликовать еще и свои стихи.

– А, – обрадовался Миша, – так это он тебе про себя рассказывал! Это же он тогда…

– Не может быть! – удивился Сева. – Вообще, если честно, он мне рассказал такое про меня самого, что я и не знаю, как это можно передать…

– Ну, значит, и не надо, – понимающе кивнул Миша, – оставь при себе. Еще не раз потом пригодится.

Они медленно двинулись по переулку. Сева задумчиво смотрел вперед, но, казалось, ничего не видел. Миша некоторое время наблюдал за ним и, когда тот чуть было не угодил в лужу, резко остановил его.