Пробуждение началось с ощущения тупой боли в самом центре головы, которая, постепенно растворяясь во всем теле, преобразовалась в напряженное оцепенение. Не открывая глаз, Сева пытался сфокусироваться и обрести, хотя бы частично, свое тело и разум. Он открыл глаза и обнаружил себя лежащим на грязном диване и закутанным в собственный спецкостюм. Некоторое время он смотрел перед собой, пытаясь сориентироваться. Яркий солнечный свет наполнял небольшую комнатку, обстановка которой показалась ему несколько странной. У противоположной стены в углу стоял огромный серый выпуклый монитор на длинных ножках, рядом с ним – деревянный застекленный шкаф, полный книг. В другом углу стоял еще один шкаф, побольше. С потолка на почерневших проводках свисала архаичная лампочка. Больше в комнате никого не было. Некоторое время Сева лежал не двигаясь, пытаясь понять, где он находится и как, собственно, сюда попал.

И тут где-то под диваном что-то звонко затрещало. Сделав отчаянное усилие, Сева сел и, обхватив себя руками, принялся высматривать источник этого дребезжания. В этот момент дверь в комнату распахнулась, и внутрь влетела какая-то незнакомая женщина в свитере с высоким горлом и коротенькой юбочке. Резким движением она наклонилась и подобрала откуда-то с пола, из-под дивана, большую желтую трубку.

– Алло? Ну я… Привет… Сидим… Здесь… – сказала она в трубку и с любопытством посмотрела на охваченного тяжелым ознобом Севу. Послушав еще немного, она протянула трубку ему: – Это тебя…

Отчаянно сдерживая тряску рук, Сева осторожно принял из рук женщины трубку и приложил ее к уху:

– Лопушок? – услышал он знакомый голос, с трудом доносившийся сквозь металлический скрежет и хруст. – Ну што? Как ты там?

– Я тут… – неуверенно начал Сева, не вполне, впрочем, представляя, где именно находится этот «тут». – Проснулся…

– Ты, лопушок, вот чаво… Ты там никаво не бойси… Оне все люди свои, с пониманием. Обратно мы тебя заберем, но таперя сразу не выйдет, канал пока што закрылси… Но эта ничо, нармальна… А как што, дадим знать… Ты там это… – тут голос Михеича куда-то исчез, и в трубке послышались короткие гудки. Сева поднял голову и подозрительно посмотрел на женщину, которая все это время стояла рядом, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Роста она была невысокого, с коротко подстриженными кучерявыми волосами бронзового цвета, с крупными и резкими чертами лица. Впрочем, ее напряженно-пронзительный взгляд и широкая добрая улыбка как-то сразу вызвали в Севе чувство глубокого уважения и доверия.

– Небось башка-то болит? – ласково поинтересовалась она, понимающе сверкнув глазами. – Ну, пойдем на опохмел… Да и позавтракать надо бы…

– А вы кто? – постукивая зубами, поинтересовался Сева, возвращая ей желтую трубку, – вы простите, я, кажется, не все помню…

– Ничо! – убедительно заверила его женщина. – Скоро акклиматизируешься. Меня зовут Анжела. – Одной рукой она забрала из его рук трубку, а другой вдруг ласково потрепала Севу по щеке.

– Ишь какой, касатик… – нежно улыбаясь, пропела Анжела, положила трубку и отскочила к двери. Там она еще раз бросила на Севу загадочный взгляд и, кивнув головой, пригласила: – Вставай, пойдем…

Сева с трудом распрямил ноги и потихоньку стал сползать с дивана. Ботинки его стояли на полу. Он сосредоточенно втолкнул в них ноги, встал и, пошатываясь, направился к двери. Некоторое время он стоял, опершись на косяк, вглядываясь в сумрак коридора, затем, обретя, наконец, некоторый контроль над движениями тела, но для верности придерживаясь за стенку, направился в сторону кухни, откуда доносилось звяканье посуды и ароматный запах кулинарии.

За столом на тех же местах по-прежнему сидели Виталий и Арсений. У Севы даже мелькнула мысль, что они, пожалуй, и не вставали ни разу со своих табуреток. Анжела суетилась около плиты. Наполненное солнечным светом пространство кухни выглядело значительно опрятнее и свежее чем в прошлый раз. Следы произведенной недавно уборки бросались в глаза: стол был чист, грязная посуда истреблена, пустые бутылки аккуратно стояли в сетке в углу. Сева осторожно остановился у входа.

– А, Севастьян. Ну, что вы там стоите?.. – не поднимая головы, произнес Виталий. – Проходите, садитесь. – Кивком головы он указал Севе на вчерашнюю его табуретку и, выставив вперед стакан, налил в него из бутылки.

– Доброе утро, – поздоровался Сева и сел на свое вчерашнее место, нерешительно взявшись за стакан. – Мне бы водички…

Арсений понимающе кивнул, встал и взял из шкафа над мойкой большую железную кружку. Затем он открыл кран, налил в нее воды и вручил Севе, который принялся жадно пить. Выпив все, он ощутил некоторое облегчение, голова слегка закружилась, в животе заурчало. Он посмотрел на Виталия, который курил, глядя прямо перед собой, затем перевел взгляд на Арсения, внимательно наблюдавшего за Севой, и вернул ему кружку.

Тут Анжела, которая все это время стояла к ним спиной, занятая приготовлением еды на плите, повернулась, четким, резким движением положила на стол деревянную досочку и поставила на нее огромную сковороду, в которой шкворчала жареная картошка и несколько больших котлет. Она выдала мужчинам вилки и сама тоже присела к столу. Виталий налил вина и ей. Арсений взял большой кирпич серого хлеба и, нарезав его крупными кусками, положил их прямо на картошку в сковороде.

– Ну что, дорогие мои, – весело прожурчала Анжела, поднимая стакан, – Вечность не дремлет!.. Предлагаю тост за бесконечный юмор нашего любимого Творца!

– За Абсолют! – поддержал Арсений. – Аминь!

Они чокнулись и залпом опрокинули в себя стаканы с вином.

Севе не хотелось пить портвейн. Но, опасаясь показаться невежливым, он через силу сделал один небольшой глоток и вздрогнул всем телом – мощный поток прошел от самого низа спины в голову, отчего он буквально затрясся, чуть не упав с табуретки. Но уже через несколько растянувшихся мгновений сосущее ощущение внутри живота отступило и все вокруг снова обрело четкость и глубину. Помедлив немного, он сделал еще пару небольших глотков, поставил недопитый стакан на стол и последовал примеру остальных: взял вилку и принялся закусывать из общей сковороды. Вкус пищи был великолепным – давно уже Сева не испытывал такого удовольствия от простой еды. Через несколько минут озноб окончательно покинул его. В голове образовался теплый вакуум, и он, отложив на время вилку, восторженно взглянул на собравшихся за столом людей. Арсений разлил вино. Виталий поднял свой стакан и, оглядев всех, остановил взгляд на Севе.

– Ну, – тут все тоже взялись за стаканы, – может быть, вы, молодой человек, сподобитесь сделать какое-нибудь заявление?

– Я? – Сева огляделся и замялся. – Я хочу сказать, что… Я прожил тридцать лет, но сейчас я понимаю, что это была не жизнь. Все это был какой-то сон, нелепый, бестолковый… А теперь я чувствую, что я стал другим, вернее, становлюсь. И вы… и Михеич… вы все другие, не такие, как эти все… Я даже и не знал раньше, что такие люди вообще бывают… Я думал, что все такие же, как и я, ну, примерно, более-менее… И я… короче… я очень рад, что мне довелось с вами познакомиться…

– Ишь ты, какой касатик, – хитро улыбнувшись, заворковала Анжела, – чувствительный!..

– Погоди, Анжела, – остановил ее Арсений и серьезно посмотрел на Севу: – И что?

– Ну и вот, – Сева осторожно поднял глаза и посмотрел на присутствующих, – я хочу поблагодарить вас за то, что вы есть…

– Ну что ж, – заключил Арсений, – по крайней мере, от души. Значит, за нас!

Они чокнулись, выпили и продолжили закусывать. Наступившее молчание было Севе тяжело и непонятно, он еще раз оглядел сидящих за столом людей и поразился их глубокому, сосредоточенному спокойствию. На какое-то мгновение ракурс его ви́дения сместился, и вся непостижимая загадка этой ситуации вдруг приоткрылась ему во всей своей полноте. Волна понимания захлестнула его, и он снова заговорил, чтобы уравновесить словами эту бесконечную раскрывающуюся перед ним глубину.

– Дело в том… – начал он и слегка замешкался, стараясь удержать это внезапное ощущение. – Понимаете… Я был как все, ходил на работу… Потом вдруг попал в этот клуб, а там мне говорят: мы сделаем тебя свободным. Ну как это может быть, думал я тогда, ведь я и так свободен? Когда они затащили меня туда, привязали… Какая может быть свобода, если это – насильно?.. Но потом… Все стало меняться. Я и сам не понимаю, что именно произошло, но во мне вдруг что-то проснулось, и я отчетливо вижу теперь, что вся моя прошлая жизнь – это какой-то нелепый бред. Во что я верил? О чем мечтал? К чему стремился? Зачем я жил? Я всю жизнь играл какую-то роль, притворялся на полном серьезе, но это все нелепость, бред какой-то… Коммунизм – да какой там коммунизм!.. Энергетическая революция… Все это бред, какой-то обман, пародия на справедливость, на равноправие… Весь этот мир – он какой-то фальшивый. Все замечательно, все очень комфортно, да – но какое-то оно все… искусственное. Все люди – как биороботы, какие-то пластиковые, ненастоящие. Ходят, говорят что-то, но это все ложь. И глаза… ведь в этих глазах одна только видимость, там в них нет жизни, все пусто, тупо, нелепо. И все привыкли так жить, по-другому никто и не может… А вы… я же вижу: вы другие, и Михеич… Казалось бы, у вас все, – Сева сделал жест рукой в сторону пустых бутылок, – скромно, даже очень… Но нет, я же вижу, не в этом дело, у вас глубина, содержание… Для вас вся эта материя ничего не значит, вы смеетесь над этим миром… А там, у них, все глупо и лживо, кругом ложь и обман, кругом одна пустота, хоть и удобная, благоустроенная, но бессмысленная… Они верят во все эти побрякушки, в деньги, в вещи… Но там жизни нет, одна только видимость…

Сева замолк. Сидящие за столом переглянулись. Виталий отложил вилку и закурил.

– Вот вам и «золотой миллиард», – констатировал Арсений. – Эволюция, блин… Да какая, к черту, эволюция! Вырождение, полнейшее вырождение!

– А у тебя есть дети? – поинтересовалась Анжела.

– Нет, – признался Сева. – Лет пять назад у меня была одна подружка, которая все время хотела родить ребеночка и меня уговаривала. Да ведь это такое дело – нужно пройти обследование, получить допуск. Потом – карантин, потом два года… А у меня работа, я тогда получил повышение как раз, пошел на «Лотерею»…

– Вот так! – заключил Виталий.

– М‑да… – Анжела задумчиво посмотрела на Севу. – Так, стало быть, жены у тебя тоже нет?

– Жены? – переспросил Сева, – в смысле, постоянной партнерши? У нас это как-то не принято… А зачем? Наоборот, считается, что лучше, когда постоянное обновление. Жить с одним человеком – это вредно для общества. Начинаются претензии, много энергии расходуется на личную жизнь. Да и экономически…

Арсений присвистнул, а Виталий, возбужденно ухмыльнувшись, стукнул по столу рукой:

– Вот вам и сексуальная революция!

– Ну хорошо, – продолжала Анжела, – но ведь у тебя у самого-то, например, были же родители?

– Ну конечно… думаю, были… только я их совсем не помню… – развел руками Сева. – Всех детей после двух лет у нас отдают в начальную школу. Зачем родителям тратить время на индивидуальное воспитание? Все централизованно…

– Чертовщина какая-то, – сурово буркнул Арсений.

– Ну ладно, – не унималась Анжела, – а по национальности ты кто?

– Как это? – не понял Сева.

– То есть национальности у него тоже нет? – усмехнулся Виталий. – Шикарно!

– Но ведь ты говоришь с нами по-русски…

– Разве? – Сева почесал макушку. – Мне казалось, что это – устаревшая форма второго языка восточно-европейского биорегиона. У нас все в основном на нем говорят. Но я могу говорить и на всеобщем… Я учил в школе несколько устаревших языков, но локальные языки – это ведь пережитки. Анахронизм. Скоро все люди будут говорить на едином всеобщем языке…

– За что же мы боролись, за что же мы страдали… – нараспев проговорил Арсений. – За что ж мы проливали нашу кровь…

– М‑да… – согласилась Анжела, – далеко зашли наши потомки…

– Простите, – сконфузился Сева, – а где я сейчас?

– Ты сейчас в Москве. В России! Но ты лучше спроси – когда? – поправил его Арсений. – Ты представляешь себе, какой у нас нынче год на дворе?

– Вчера был восемьдесят седьмой после ВЭР… – пожал плечами Сева, – ну… после Великой энергетической революции.

– ВЭР! – ухмыльнулся Виталий. – Забавно!

– Ну так я тебя по-другому сориентирую, по-нашему, – предложил Арсений. – Сейчас от Рождества Христова тысяча девятьсот девяностый год.

– Это мне непонятно, – смутился Сева. – Как это – от рождества? Какого рождества?

– Так вы и Христа забыли? – возмущенно вытаращила глаза Анжела. – Ну, все ясно…

– А я вам об том и говорю, – резюмировал Виталий. – Катабасис… Зачем вообще им нужен Бог?

– Покуда я жив, – уверенно заявил Арсений, – Бог жив.

– Ну, в таком случае у Бога появился шанс на бессмертие, – ухмыльнулся Виталий. – В этом можно усмотреть легкий повод для оптимизма… Хотя…

– Я им еще покажу… – Арсений грозно взмахнул указательным пальцем. – Сейчас мы им устроим «теракт». Такую бомбу закинем, что… вздрогнут потомки!..

– Вот именно, – согласилась Анжела. – Но этот касатик явно не в курсе всего… Надо его немножечко «причесать»… А то он, чего доброго, подумает, что в секту попал.

Призадумались. Виталий снова закурил. Арсений достал из-под стола очередную бутыль портвейна и принялся сосредоточенно срезать пробку ножиком.

– М‑да… – задумчиво изрек наконец он, поставив открытую бутылку на стол. – Но как можно объяснить это все? Ведь это ж целая вселенная, целый космос!..

– А ты попробуй, – уверенно парировала Анжела, – вдруг получится? По-простому, без лишней ортодоксии. Не отправлять же касатика в библиотеку? Ведь его сам Михеич к нам прислал!.. За доктриной, блин!..

– Ну если по-простому, то дело такое, – подумав, начал Арсений, внимательно следя глазами за Севой. – История эта, конечно, долгая, но если вкратце… Пару тысяч лет назад люди на Земле дошли до жуткого остервенения. Забыли они Бога и вместо него понапридумывали себе разных идолов и ударились в жуткий духовный разврат и беспредел. Им, конечно, много раз напоминали, и весьма, надо сказать, иллюстративно, но, однако ж, чем дальше – тем хуже.

– Впрочем, конечно, не все, не все так уж совсем-то отреклись, – поправил Виталий. – Кое-кто вполне себе еще был в курсе разных там вопросов…

– Нет, ну конечно, оставались еще кое-где кое-кто, но это – отдельная история. Для большинства путь наверх отрезало так, что, если бы они и хотели да как бы ни стремились, не смогли бы.

– Генетически обусловленное вырождение? – уточнил внимательно слушающий Сева.

– Вроде того, – согласился Арсений, – только я бы сказал, метафизически обусловленное. То есть падение человекообразных дошло до такой глубокой точки, что, если бы можно было еще дальше вниз, потребовалось бы уже прикладывать дополнительные усилия. А как в верха восходить, люди напрочь забыли, да и само направление «верха» сбилось до такой степени, что какая-то уж прямо-таки обреченность настала.

– А в материальном-то смысле все как раз было наоборот, – ностальгически объявил Виталий, – в смысле роскоши, там, или всяческих кайфов, так это даже совсем наоборот. Таких изысков нынче, – он сделал загадочный жест рукой, – даже с развитым воображением… представить себе не могут…

– Короче, закисла вся эта система, – резюмировала Анжела, – в своей псевдогерметичности до полной безысходности. Некуда стало праведной душе податься… Сплошной разврат и падение, так ведь, Виталька?

– Ну, в целом да; ребята, конечно, малость подзаблудились, – признался Виталий.

– А потому и праведность утратила всяческое значение, – закончил Арсений.

– А что такое праведность? – поинтересовался Сева.

– Это когда душа твоя сильно рвется к Богу, – объяснила Анжела, – к Всевышнему, к истине, туда, – и она указала пальцем в небо.

– Понимаю, – задумчиво проговорил Сева, – да ведь и сегодня люди все больше думают о благосостоянии, об удовольствии… Разве это противоречит праведности?

– Все земное – преходяще, – философски заметил Арсений, – и когда оно кончается, неизбежно встает вопрос: дальше что? Когда вся жизнь твоя связана с телом, с материей, то, когда тело умирает, душа проваливается в глубину пустоты и попадает в бесконечный круговорот, из которого нет выхода. Для души, которая сиротеет после смерти тела, такой круговорот представляет собой жуткое страдание, от безысходности, от бесцельности, от невозможности что-либо изменить…

– Конечно, в такой ситуации душа уже при жизни тела пускается во все тяжкие, – развела руками Анжела, – а что ей тут еще делать? Раз уж «там» хода нет, то хоть бы «здесь» маленько приторчать… Вот и начинается беспредел.

– Так и получилось, – продолжал Арсений, – что человечество дошло до того, что отрезало себе всякую возможность, всякую надежду на спасение.

– Ужас-то какой, – Севу аж передернуло, – ведь и в самом деле, что может быть ужаснее такой вот безвыходности…

– Но Бог милостив! – уверенно заявил Арсений и поднял свой стакан.

– И любовь Бога – безгранична, – Анжела тепло и ласково посмотрела на Севу, – понимаешь? И в этой любви – единственная наша надежда, и на нее все наше упование…

– И поэтому, – сделав пару глотков портвейна, Арсений задумчиво провел рукой по бороде, – Он дал людям еще один шанс: Он Сам сошел на Землю и стал человеком. Понимаешь, какая штука!

– Бог стал человеком?! – изумился Сева. – Вот это да! Как это? Не может быть!..

– Отчего же? Раз уж Он умудрился создать это все… Впрочем, что тут рассуждать… Мы знаем наверняка, что Он родился здесь, на нашей Земле, человеком.

Наступила звонкая тишина. Глаза Севы горели, и он загадочно улыбался. Анжела внимательно наблюдала за ним, а Виталий с Арсением молча попивали вино.

– Но ведь тогда, – задумчиво проговорил Сева, – об этом все должны узнать! Ведь что может быть важнее этого! Ведь если Бог Сам стал человеком – это же немыслимо, это непостижимо, это… это чудо…

– Вот то-то и оно, – улыбнулась Анжела, – только, как оказалось, чудо это далеко не всех устраивает…

– То есть как? – удивился Сева. – Да о чем же тут можно рассуждать? Что значит – не устраивает?

– Да, вот именно так, – кивнул Арсений. – Оказалось, что такой Бог людям не нужен. И тогда они Его распяли на кресте.

– Что? Что они сделали? Как это – распяли?

– А вот так. – Арсений показал висящий на его груди большой крест с распятием, – прибили Его гвоздями к кресту. Чтобы Он умер поскорее и не беспокоил их Своим присутствием.

– Но ведь Он – Бог. Как Он может умереть? И потом, ведь если Он – Бог, как же Он мог такое допустить? Но нет, нет, все равно… я не понимаю, не понимаю… Как это можно – убить Бога? – недоумевал Сева.

– Убили-то они человека. И хотя человеком этим был Сам Бог, они не верили в это, не хотели в это верить. Они ждали другого бога, который бы узаконил все их беззаконие, весь этот ужасный беспредел.

– Да что же еще может быть нужно людям, кроме Бога? Ведь Бог – это все!

– Жизнь показала, что это далеко не всем так очевидно, как тебе сейчас, – покачал головой Арсений. – Впрочем… Так вот, они распяли Его, и Он умер, а потом – воскрес. И пришел обратно к людям, к апостолам своим, и им тогда стало ясно все, что Он им до этого говорил. А говорил Он им, что пришел в мир, чтобы спасти его, и что все, кто в Него поверит, – спасутся. Он открыл проход, Он сам стал этим проходом, этим путем к спасению.

– Все это совершенно непостижимо, – после некоторого молчания высказался Сева. В душе его произошло глубокое смятение. – Убить Бога невозможно, – твердил он, – убить Бога – это значит убить все, ведь Бог – это самое главное. По-моему, Бог – это основа всего… Разве есть что-то больше, выше Бога? Что-то, кроме Бога?..

– Ну а если вот я вам сейчас скажу, – безучастно поинтересовался Виталий, – что Бог – это я. Вы мне поверите?

– В каком смысле? – не понял вопроса Сева.

– Буквально, – уточнил Виталий. – Вот: перед тобой сидит Бог, смотри. Видишь?

– Нет, – признался Сева. – То есть я, конечно, вам верю, но вы… вы это серьезно?

– Во-во, – развеселилась Анжела, – ты ему еще про Бездну, про Бездну расскажи!..

– Не пугайте молодежь, – сверкнул глазами Арсений и повернулся к Севе, – Виталий хочет сказать, что и тогда люди не видели Бога в человеке. Все думали, что Он – обычный человек, понимаешь, что Он – как все. Ведь Он и был человеком. Но только внешне. И поэтому как тогда, так и теперь это прежде всего вопрос веры.

– А как же отличить обычного человека от Бога в облике человека? – резонно поинтересовался Сева. – Должны быть какие-то способы. Ведь если Он – Бог, то это должно быть неоспоримо…

– Дело не в этом, – устало сообщил Арсений. – Бог стал человеком, чтобы человек мог стать Богом. Если ты видишь Бога в самом себе, если понимаешь, чувствуешь, что Он и ты – суть одно, то тогда ты узришь Бога и во всякой твари, и во всякой вещи, и вообще – везде. Ежели же ты свою собственную божественность не можешь постичь, то и вокруг себя ты видишь лишь свое жалкое подобие, тварный мир, ограниченный твоим же собственным несовершенством.

– То есть как? – Сева ошарашенно поглядел на Виталия, – я есть Бог?.. То есть в некотором смысле… Как часть всего… Ну конечно, ведь в принципе, все имеет божественную природу, это я понимаю…

– Ни хрена ты не понимаешь, – вдруг уязвила его Анжела. – Дело тут не в аналогиях и не в соотношениях. Бог есть все – не потому, что так принято считать, а потому, что так и есть на самом деле. Но это не имеет смысла знать, этим можно только быть…

– Ты сам должен найти Бога в себе, – пояснил Арсений, – и в этом – твоя свобода и твое спасение. И в этом-то все дело. Они убили Бога в душах своих, Бог умер в них самих, а вместе с Ним умерло и все остальное в их жизни. Они распяли человека, думая, что Он просто человек, но на самом деле они убили Бога в себе. Он воскрес, потому что бессмертен, потому что Он и есть самое жизнь, и нет иной жизни, иначе как через Него, в Нем. Те люди, которые утратили веру, которые отреклись от Бога, они мертвые. Их души мертвы, еще пока тело живо; то есть тело вроде есть, а внутри пустота, вот как ты сейчас нам рассказывал про своих современников. И потому они не могут вместить Бога в себя – им просто не во что вмещать. Как ты сам давеча справедливо заметил – ходячие полумертвые биороботы… Но раз уж они появились в этом мире, значит, и им дарован шанс, значит, они имеют возможность пробудить собственные души, чтобы в них вошел Бог и оживил их своим присутствием…

– Дались тебе эти люди, – пренебрежительно пожал плечами Виталий, – подумаешь, шваль, насекомые… Да хоть бы они все и вымерли, в вечности от этого не убудет…

– Да они, похоже, все уже и того… – Анжела резво оглядела Севу. – Слушай, касатик, а сколько там у вас народу-то на Земле осталось? Населения по статистике по вашей сколько?..

– Миллиард с небольшим, по данным прошлого месяца… – озадаченно проинформировал Сева.

– Видал! – Анжела возбужденно замахала кулаком над головой, – вот так-то!

– М‑да, Алоизыч был прозорлив, – кивнул Виталий, – и дело его, как мы теперь видим, живо в веках!

– Алоизыч твой отдыхает! Они сами, понимаешь, сами! Сами себя сократили! И это еще не предел, можете мне поверить. Пока будет кого резать, они будут резать… – разошлась Анжела. – Вот он сам и будет резать, своими руками, вот увидите!..

– Да успокойтесь вы, – стукнул кулаком по столу Арсений, – чего завелись-то… Как говорится, всех не перевешают. А этот, – он кивнул на Севу, – все-таки еще не совсем мертвый. Может, еще придет в себя, образумится и… спасется. Опят же, Михеич прислал…

– Так что же мне делать-то теперь, скажите! – взмолился Сева. Он не успел вникнуть в суть этого короткого диалога, но понял, что дело нешуточное. Ему вдруг очень-очень срочно захотелось спастись.

– Крестить надо, – предложил Арсений, – сегодня же.

Все трое молча посмотрели на Севу.

– Крестной будешь? – Арсений с серьезной выразительностью взглянул на Анжелу.

– Ну а что ж делать… – Анжела ласково смерила Севу взглядом и глубоко вздохнула, – придется. С этим касатиком нужно поаккуратней. Все же метафизика – дело тонкое…

– Только нужно его переодеть, – заявил Виталий, – а то представляете, если его, такого красавчика, менты скрутят… Михеич расстроится…

– Так я и говорю, – ухмыльнулся Арсений. – Потомки нас не поймут…

– Да ты не дрейфь, Севка, – Анжела нежно похлопала Севу по спине, – прорвемся… а пальтишко твое и в самом деле лучше бы тут оставить.

– Честно сказать, – глубоко вздохнув, уверенно высказался Сева, – мне и самому надоел уже этот нелепый спецкостюм, все эти кнопки… Свободы хочется… Да и потом, – признался он, – тут все равно не работает ничего. Подключения нет…

– Свободы тебе будет столько, сколько сможешь вместить, – заверил его Арсений, – но прежде всего надобно приобщить тебя к нашей вере, заложить, так сказать, основание.

– Я понимаю, – кивнул резко посерьезневший Сева, – я готов.

С этими словами все встали из-за стола. Виталий с Арсением отправились в комнату и принялись изучать содержимое стоявшего там шкафа. Анжела ласково посмотрела на Севу и посоветовала:

– А ты бы, касатик, сходил в душ… Не помешает перед таинством-то… – и принялась убирать со стола.

Сева с удовольствием воспользовался образовавшейся паузой, чтобы хоть немного прийти в себя, и отправился в ванную. Как и прочие детали обстановки этой немыслимой квартиры, ванная имела вид крайне странный: в малюсенькой комнатенке была установлена большая эмалированная бадья, в которую из длинного железного крана тонкой струйкой сочилась вода. Централизованное управление отсутствовало, даже элементарного датчика температуры Сева не обнаружил. Он обреченно стоял и осматривался, не зная, как правильно воспользоваться этим нехитрым хозяйством. На помощь ему снова пришла Анжела. Снабдив Севу полотенцем, она в двух словах объяснила нехитрый принцип работы местной сантехники, а потом, ласково смерив его взглядом, кокетливо вздохнула и вышла, оставив парня одного.

Манипулируя кранами, Сева долго пыхтел, пытаясь установить равномерную температуру воды, но в конце концов плюнул на это дело. Неуверенная прохладная струя воды периодически превращалась в нестерпимейший кипяток. Кое-как приноровившись к подобной изменчивости, Сева все же умудрился один раз намылить тело и ополоснуться. Вылезая из ванной, он с удовольствием ощутил, что его утреннее мутное состояние совершенно рассеялось и шум в голове почти совсем исчез. Пока он в задумчивости рассматривал свое небритое лицо в запотевшем зеркале, дверь приоткрылась, и Арсений передал ему стопку одежды. Тут были носки, весьма странного вида и большого размера синие трусы-шорты, мятая коричневая рубашка в клеточку, штаны из грубой шерстяной материи и немного дырявый, но мягкий и уютный свитер. Облачившись во все это, Сева почувствовал себя совершенно иным человеком. Аккуратно собрав свои прежние вещи, он завернул их все в свой бесполезный спецкостюм и вышел с этим тюком на кухню.

Тут его уже поджидали. Без лишних слов Арсений с Анжелой встали и принялись одеваться. Взамен спецкостюма Севе выдали старенькое пальтишко. Однако подходящей обуви для него не нашлось, и он остался в своих привычных ботинках. Виталий стоял, прислонившись к косяку кухонной двери, и молча курил.

– Хороши! – только и сказал он на прощание, окинув их своим безучастно-проницательным взглядом, и, повернувшись, ушел на кухню.