Вся подсветка моментально потухла, и на минуту все замерло. Сева покрутил головой, но вокруг было совершенно темно и тихо. Ему подумалось, что эта тишина как будто несет его куда-то, но тело не испытывало ничего похожего на движение. Наконец, справа что-то тихонько скрипнуло, и Сева увидел слегка приоткрытую дверь. Осторожно он толкнул ее и вошел внутрь. Тут было две закрытых двери – прямо и направо. А чуть левее вел небольшой проход, в конце которого была еще одна дверь, с матовым стеклом посредине, за которой угадывалось чье-то присутствие. Аккуратно приоткрыв ее, Сева заглянул внутрь.

За дверью обнаружилось странное помещение, похожее на кухню, но очень-очень древнюю. Посредине стоял замызганный стол, за которым на табуретках сидели два человека. Вернее, «сидели» можно было сказать с полной уверенностью только про одного из них – щетинистого длинноволосого мужчину лет срока пяти или пятидесяти с красивым шелковым платком на шее. Второй человек спал, положив обе руки на стол. Одна из них служила подушкой для его тяжелой головы с огромной лысиной на макушке, а вторая крепко сжимала стакан, до половины наполненный желтоватой жидкостью. Такой же точно стакан был в руках первого мужчины.

Обстановка была крайне обшарпанная. В углу стоял грязный белый металлический шкаф, рядом с ним – какая-то тумбочка с тремя черными «блинами» на крышке, а рядом с ней – рукомойник. Назвать это устройство как-то иначе было бы невозможно. Из крана в рукомойник беспрестанно тонкой струйкой текла вода, отчего на дне его образовалось огромное ржавое пятно. На белой тумбочке стояло несколько грязных посудин, из которых торчали ложки и вилки. На противоположной стене было окно, за которым было темно. «Странно, – успел подумать Сева, – откуда в подвале – окно…»

– Ну, чего стоишь, – спокойным голосом прервал его размышления бодрствующий. – Проходи, садись. – Кивком головы он указал Севе на единственную пустующую табуретку. Сева сделал шаг и чуть не споткнулся. Озадаченно посмотрев себе под ноги, он обнаружил лежащего на полу третьего человека, так же крепко спящего, как и второй за столом. Видимо, он до этого сидел на той самой табуретке, которую теперь предложили Севе. На столе как раз стоял третий стакан, и он был пуст.

Сева подхватил полы своего спецкостюма и аккуратно переступил через ноги спящего третьего. Сев на табуретку, он еще раз огляделся. Весь пол был буквально завален бутылками, кое-где блестели липкие жирные пятна. Повсюду валялись какие-то скомканные рыжеватые штучки с обгорелыми кончиками. На столе обнаружилась целая ваза с такими штучками. В помещении стоял кисловато-прогорклый тухловатый запах.

– Меня зовут Виталий, – представился бодрствующий и протянул руку.

– Сева, – представился Сева.

– Ну, допустим, – Виталий исподлобья смерил Севу взглядом своих глубоко посаженных глаз. – У тебя курить есть?

– Курить нет, – признался Сева. – Я не курю…

Виталий пододвинул вазу к себе, внимательно поковырялся в ней пальцами и, выудив оттуда самую длинную штучку, всунул ее себе необгорелым концом в рот. Покопавшись в карманах безрукавки, он достал оттуда коробочку, из коробочки достал маленькую деревяшечку, чиркнув которой по коробочке, извлек огонь.

– Ух ты, – удивился Сева такому небывалому зрелищу, – здорово!

Виталий многозначительно кивнул, дунул на деревяшку и бросил ее, обгоревшую, в вазу. А сам затянулся и выпустил густое облако терпкого синеватого дыма. Затем он взял стоящую на столе бутылку, посмотрел сквозь нее на свет, одним махом вылил все ее содержимое в стакан, стоящий перед Севой, и сунул ее куда-то под стол. У Севы получилось ровно полстакана.

– Ну, давай, – сказал он, еще пару раз затянувшись, – за знакомство!

С этими словами он чокнулся с Севой и опрокинул содержимое своего стакана себе в рот.

– А что это? – поинтересовался Сева на всякий случай.

– Портвешок, – убедительно сообщил Виталий и еще раз затянулся, – нормальный. У Вальки взяли, утром…

Сева задумчиво глянул на это желтоватое пойло, зажмурился и выпил все одним глотком. Сладковатый вкус был не очень противным, но от едких испарений у Севы слегка перехватило дыхание. Из глаз потеки слезы. Впрочем, он достаточно быстро справился с собой и успокоился.

– Нормально, – констатировал Виталий, внимательно наблюдавший за Севой. Лицо его при этом не выражало никаких эмоций.

Он снова принялся копаться в вазе. От портвейна Сева немного расслабился и взглянул вокруг уже заметно трезвее. С потолка над столом свисала на проводке одинокая лампочка. Из открытой створки окна сквозило морозцем. Он поудобнее закутался в свой спецкостюм и аккуратно облокотился на стол локтями. Молчали. Мужик в углу вдруг отрывисто захрапел, сделав несколько мощных рулад, дернулся всем телом и перевернулся на другой бок, лицом к стене.

В этот момент за дверью послышалось движение, и внутрь протиснулась бородатая голова в странной трехцветной шапочке, на которой были вышиты цифры «80». Осторожно оглядев пространство, вслед за головой в кухню втянулось грузное тело молодого мужчины. Вытаращив глаза, он остановился у входа, ожидая указаний, одна его рука при этом осталась за дверью.

– Принес? – равнодушно спросил Виталий.

– Так точно! – ответил молодец.

– Сколько?

– Семь, как просили.

– А сигареты?

– Четыре.

– Молодец, – удовлетворенно кивнул Виталий, – доставай, а сам подожди там, – и он сделал небрежный жест рукой, – у нас тут, видишь, – он кивнул головой на Севу, – гости…

– Понятно, – кивнул молодой мужчина и втянул внутрь находившуюся за дверью руку. В руке этой была сетка, а в ней – семь зеленых бутылок. Он достал из них две и поставил на стол, а из кармана достал две небольших упаковки с надписью «Ява». После этого он поставил сетку с оставшимися бутылками в угол и без лишних слов исчез за дверью.

– Ну вот, – сказал Виталий, взял одну из бутылок и принялся ковырять пробку ножом, – теперь поговорим. Спрашивай, чего хотел. – С этими словами он разлил из бутылки по полстакана вина, достал из свежей пачки сигарету и прикурил. Лицо его по-прежнему не выражало ни единой эмоции, только руки с красивыми длинными пальцами слегка подрагивали.

– Меня к вам Михеич прислал, – начал Сева, – он сказал, что здесь я узнаю доктрину.

– Ну, ясно, – кивнул Виталий, – и как там Михеич?

– Порядок, – улыбнулся Сева, – сегодня утром кормили с ним рыбу, а вот сейчас он сказал, что мне обязательно нужно к вам зайти. Я собираюсь ехать на север…

– Ясно, – снова кивнул Виталий. – Ну, давай, что ли, тогда за вечный Норд!

Они чокнулись и выпили. Второй стакан прошел значительно легче, и в голове Севы немедленно что-то зашевелилось. В этот момент мужчина, спящий за столом, дернулся, и стакан в его руке вывалился и опрокинулся. По столу разлилась лужица липкой жижи.

– Значит, доктрину, – равнодушно пронаблюдав за струйками портвейна, стекающими со стола на пол, проговорил Виталий. – Ну, смотри. Вот это, – и он кивнул на разлитую по столу лужу, – все. Все, что есть. Понимаешь?

– Пока не очень, – признался Сева, – и что?

– А вот это, – Виталий со всего размаха поставил свой пустой стакан прямо в середину лужи, обрызгав Севу портвейном, – Я. – Потушив докуренную сигарету в вазе с окурками, он достал очередную сигарету, прикурил и медленно выпустил клуб дыма. – В мире существует два модуса экзистенции: Я и все остальное. Вот и весь дуализм.

– А Бог? – поинтересовался Сева.

– А Бог, – тут Виталий снова со всего размаху поставил в лужу открытую им бутылку портвейна, еще раз обдав Севу брызгами, – это перпендикуляр к любой точке бытия.

– То есть Он и есть это все? – заинтересовался Сева.

– Он, – в свою очередь уточнил Виталий, – перпендикуляр к этому всему.

– Понимаю, – кивнул Сева, – но ведь та точка, которая есть Я… к ней тоже можно построить перпендикуляр? – Тут он тоже поставил свой стакан в лужу.

– Молодец, – холодно похвалил Виталий и налил из бутылки сначала в его стакан, потом в свой. – Если через тебя проходит этот перпендикуляр – ты есть. Давай выпьем за самобытие.

– А если не проходит? – поинтересовался Сева, еще основательнее протрезвев после очередной порции портвейна. – Пер-пен-дикуляр…

– Значит, ты – говно. И тебя нет, – отрезал Виталий.

– А дьявол? – поинтересовался Сева.

– Это все там, – и Виталий небрежно провел пальцем по луже. – Там всякого говна – навалом.

– Понятно, – немедленно просветлел Сева. – Я так и думал раньше, но не был до конца уверен… А теперь… Спасибо…

– Да ладно, оставь, старик, – как-то странно взмахнул рукой Виталий. – Тебе этой доктрины надолго хватит. Поживи с ней пока. А там посмотрим…

В этот момент спящий за столом мужик снова дернулся, выпрямился и продрал глаза. Он некоторое время искал равновесия, раскачиваясь на табуретке и держась за стол руками, и мутно осматривался по сторонам. На лице его топорщилась густая всклокоченная седеющая борода. Одет он был в черный, весьма засаленный пиджак, под которым виднелась мятая серая рубашка в клеточку, расстегнутая до середины. На его волосатой груди на толстой цепи висел большой крест. Виталий, не говоря ни слова, поставил перед ним его стакан и налил туда вина. Тот молча выпил и угрюмо взглянул на Севу.

– Это хто? – спросил, наконец, он хриплым усталым голосом, кивнув на углубившегося в свой спецкостюм гостя.

– Да вот, – равнодушно пожал плечами Виталий, – Михеич прислал.

– Михеич? – подозрительно рассмотрев Севу хмуро сощуренным сине-красным взглядом, изумился бородатый и тряхнул головой, – ну ясно… И чего надо?

Последний вопрос был вроде бы обращен к Виталию. Но тот, внимательно рассматривая Севу из глубины своих пронзительных глаз, молчал. Бородатый тоже уставился на гостя, как бы ожидая внятного объяснения его присутствия на этой безусловно мистической, хотя и весьма неприглядной кухне.

– Я… – начал было Сева и призадумался, пытаясь внутренне сформулировать причину своего тут появления. В стремительном потоке мелькавших перед внутренним взором картин своей собственной жизни он пытался выловить и выразить то самое настроение, то чувство, которое могло бы и ему самому объяснить столь неожиданное изменение его жизненной ситуации. Под перекрестным огнем двух сфокусированных на нем пар глаз ему стало жарко изнутри. Мысли тщетно искали точку опоры, но напряжение значительности момента было столь плотным, что отступление казалось полным и безоговорочным провалом не только будущей, но даже и всей прошлой и настоящей жизни. В молчании пространства послышался нарастающий гул, в глазах у Севы слегка помутилось, и он закачался.

– Хорош! – заключил, наконец, бородатый мужик. Подавшись вперед, он оперся на стол локтями и сурово двинул густыми бровями. – Ну а сам-то ты – кто будешь?

– Знаете, – Сева смахнул выступившие на лбу капельки пота, – я сам в последнее время много размышлял об этом. Еще совсем недавно я занимал значительный пост на телетрансляторе, и тогда мне это было вполне очевидно, но теперь… Я не знаю…

– Так. Понятно. – Мужик внимательно посмотрел на Виталия, а тот, не говоря ни слова, кивком указал на стоящую на столе закрытую бутылку. Ловким молниеносным движением ножа бородатый сковырнул пробку и разлил вино по стаканам.

Несмотря… а может быть, и благодаря употребленному количеству этого горячительного напитка, Сева ощущал в себе потрясающую ясность рассудка. Однако тело его явно утратило необходимую подвижность и координацию. Поднося свой стакан к губам, он вдруг с удивлением обнаружил, что рука его совершенно не слушается. Ему потребовалось значительное усилие воли, чтобы доставить содержимое стакана внутрь тела.

– Меня зовут Арсений, – выпив и отерев рот кулаком, заявил бородатый. – Ну, так и что там тебе наговорил про нас Михеич?

– Говорил, что здесь мне дадут… доктрину, – признался Сева.

– А какую, не говорил? – снова, пошевелив бровями, поинтересовался Арсений.

– Понимаете, – покачиваясь на своей табуретке, Сева, не отрываясь, глядел в лицо Арсения, – очень многое изменилось в моей жизни. И теперь, я знаю, я чувствую, все только начинается. Поэтому я не уточнял, я ему верю, Михеичу-то… А Виталий, вот, уже пояснил мне кое-что на примере, правда, я не до конца, может быть, его понял, о Боге и… обо всем остальном.

– Ага, понятно, – Арсений внимательно посмотрел на Виталия, – значит, ты ему уже все объяснил, так, получается?

– Видишь ли, – индифферентно сообщил тот, – я полагаю, что тут придется немного повозиться. Для начала надо бы его малость приобщить… так сказать…

– Так. А что у вас там, – Арсений повернулся к Севе и сделал неопределенный жест рукой. – В Бога верят? Церковь есть?

– Церковь есть, – кивнул Сева, – я туда хожу. Иногда. Вернее – ходил… Раньше…

– И что ты там делал?

– Молился, – после некоторого размышления задумчиво признался Сева, – только теперь я уже не совсем понимаю, кому именно я молился и зачем. По-моему, это неправильный бог был, наверное, которому я молился там, какой-то не тот…

– Вот те на! – ухмыльнулся Арсений, – и что же это был за бог-то такой?

– Понимаете, – Сева облокотил потяжелевшую голову на руку, – по сути говоря, я всегда раньше считал, я так думал раньше, да вот и в книгах тоже читал… короче, что бог – это деньги…

– Вот именно, – живо отреагировал на это Виталий, – это совершенно релевантно… М‑да… А что, лично мне нравится такая концепция бога для масс. По крайней мере, это вполне откровенно, ибо точно соответствует сути данного типа мировоззрения. А чего еще можно было бы ожидать от этой вырождающейся цивилизации?..

– Нет, погоди, – нахмурился Арсений, – а как же Спаситель? Слышал ты когда-нибудь о Спасителе, об Иисусе Христе?

– Не помню, – признался Сева. – Кажется – нет.

– Вот черт! – Арсений стукнул кулаком по луже портвейна, – надо же! Неужто забыли?! А как же Михеич?!

– Он мне вот, – вдруг вспомнил Сева, запустил руку в карман и, разжав кулак, показал образок, – подарил. Может, это – то?

– Ага, – рявкнул Арсений, – вот то-то! Так а ты что ж, и не знаешь, что сие есть?

– По правде говоря – нет. Но я точно знаю, что это что-то очень важное. И еще Михеич меня научил формуле: «Господи, помилуй».

– Какая еще формула? Не формула, а молитва, – поправил бородатый Арсений и, призадумавшись, констатировал: – Впрочем, все понятно: видать, Михеич хочет его на север оправить. Что ж, дело хорошее.

– А по-моему, наш Михеич несколько перебарщивает со своим человеколюбием. – Виталий косо взглянул на Севу. – Зачем ему непременно потребовалось его сюда присылать? Неужели своими силами не могли обойтись?

– Значит, надо, – твердо стоял на своем Арсений. – Раз Михеич прислал – да еще с образком – значит, так надо. Мне Михеич – как брат родной, я его душой чую…

– Брат родной! Ну ты даешь! – неожиданно развеселился Виталий. – Ну ладно. Давай тогда выпьем за родство душ, – он кивнул Арсению, и тот разлил портвейн по стаканам.

Эта порция далась Севе с большим трудом. Он несколько раз икнул, почувствовал внутри неприятные позывы и ощутил острую необходимость в свежем воздухе. Не говоря ни слова, он поднялся и шаткой походкой добрался до открытого окна. Опершись на раму, он некоторое время стоял и смотрел наружу, впрочем, ничего особо там не различая. От свежего морозного воздуха голова еще больше закружилась, Сева повалился на подоконник, и его стошнило. Через несколько минут он не без труда втянул свое слегка окоченевшее тело обратно в дом и повалился на пол прямо под окном. Ему было крайне неловко, но, к его великому счастью, мужчины за столом отнеслись к этому совершенно равнодушно, а может быть, даже и вовсе ничего не заметили. Виталий закурил, а Арсений молча смотрел перед собой.

– Это ж надо такое, – сокрушался он, – забыли Спасителя!

– Да что в этом особенного? – глядя куда-то сквозь стену, холодно двинул бровью Виталий. – Жили же люди и до Рождества. Вспомни хотя бы, как мило было в Египте, в Греции…

– Да, но это – тогда… Но теперь…

– А что теперь?.. Эта религия – слишком высока для этих антропоморфных насекомых. Ярмо закона им значительно ближе и понятнее, чем свобода Евангелия… Они вполне достойны своего… И потом – почем тебе знать? Может быть, они счастливы в этом…

– Но ты же отлично понимаешь, Виталий, – басил Арсений, – что дело совсем не в этом… Искусство неуничтожимо… Значит, должны быть новые формы… Искусство же ведь не может погибнуть, исчезнуть…

Сева окончательно перестал различать слова этой беседы. Прижавшись спиной к теплой трубе, он закутался в свой спецкостюм и обмяк. Глаза закрылись сами собой. Еще некоторое время он витал по кухне, рассматривая пятна на стенах и потолке и молча внимая неторопливому говору этих двух метафизических мэтров, но вскоре все это окончательно смешалось в его голове в некий странно-кучерявый образ, и он провалился в дремучее зыбкое забытье.