В этом возвышенном состоянии Сева выпорхнул на улицу. Запах весны, обильно разлитый уже в воздухе, немедленно поверг его на ближайшую лавочку, куда он вынужден был приземлиться, дабы совладать с приступом эйфорического головокружения. Солнечные лучи, увлекшиеся чудесной игрой бликов и полутеней, насыщали все окружающее ликование природы неописуемым блеском новизны. Деревья, полностью пробудившиеся от зимней спячки, напряженно готовились теперь к совершению неизбежно грядущего изумрудного таинства. Их стыдливо обнаженные ветви весело покачивались, увлеченные невинной шалостью игры самозабвенно и шумно ликующих малых пташек, только что переживших очередную параболу морозного времени года. Даже безжизненно-недвижные глыбы уходящих ввысь суровых небоскребистых зданий, казалось, радовались наполнявшему все пространство города яркому сиянию, насыщая эту плотную атмосферу разноцветными бликами своих стеклянных стен на фоне безукоризненно голубого бездонного неба.

Немного придя в себя и надышавшись вдоволь свободно реющим ветерком просыпающегося от зимнего сна мира, насытившись его пьянящей игрой света и звоном капели, Сева покинул приютившую его гостеприимную лавочку и двинулся дальше, навстречу неведомым поворотам колеса Фортуны.

Проходя бульваром, он приметил двух симпатичных подружек в модных пестреньких спецкостюмчиках, которые, манерно жестикулируя и похотливо виляя бедрами, взахлеб информировали друг друга о своих разнообразных планах на ближайшие дни. Не желая беспокоить их своим огненным духом, Сева бережно закутался в уютный капюшон своего спецкостюма, но в итоге не удержался и «лизнул» одну из них в щечку метким пристрелянным взглядом, отчего та густо зарумянилась, давая второй подружке повод для многозначительных и вполне обоснованных упреков в адрес всего мужского населения Вселенной.

Пошатавшись еще немного по преображающимся окрестным переулкам, Сева оказался на набережной, где среди кустов и скамеек обнаружил, наконец, одинокую горбато-бородатую фигуру Михеича, сосредоточенно погруженного в глубокомысленный процесс подледного кормления речной рыбы. Никак особо не реагируя на это неожиданное совпадение траекторий, Сева как бы между прочим остановился рядом со стариком и некоторое время вместе с ним внимательно наблюдал за процессом.

– Что шепчут волны, Михеич? – осторожно поинтересовался он после длительного напряженного молчания.

– А, лопушок, – не отрываясь от процесса, пробубнил Михеич, как будто только что заметил своего старого знакомого, – да вишь, рыба нонче ня та. Ишь носится, как мутант угорелый… Ну-ка, ну-ка…

Он изловчился и зашвырнул приличный кусок рыбьего корма в самую середину левой полыньи. Вода вспенилась, и огромная пасть с хлюпаньем сомкнулась над поверхностью мутной воды. Михеич удовлетворенно потер руки и заулыбался в бороду:

– Ну вот! Сделал дело – так хош пой, хош пляши! Ну что, лопушок, ха-ха, а ты, я погляжу, оклямалси. Ну, то-то. А то ишь моду взял: дурня валять…

– Михеич, – заулыбался Сева, сделав широкий жест руками, – красота-то ведь какая! Вона ведь чо творится-то!

– Ну, ну! – деловито прищурился Михеич, – красота-то она – знамо дело. Да токма ты, опять жэш, через чур не балуй, тудыемать. Эдак и до слабоумия допрыгаисси, а толку чуть. Радось-то она, понятно што великая, однако ж всяко дело без пределу – хуже пересолу. Так что скромничай поболе, лопушок, и осмотряйси. Ты щас вона какой открытый, а бесу того и надыть, налетит опять, тудюемать, не отмахаисси…

– Спасибо за заботу, Михеич, – остепенился Сева. Пока они молча прогуливались вдоль набережной, он сосредоточенно вспоминал события минувшей ночи, соображая, стоит ли, и если стоит, то как рассказать об этом старику. Отчего-то Сева был полон уверенности, что все, что надо, тот и так уже знает, видит, чувствует, и поэтому решил пока не выступать.

– Однако ж, – после продолжительного молчания констатировал Михеич, как бы отвечая на Севины раздумья, – высокая честь тибе выпала, лопушок. Видать, в паломники пойдешь, в путь-дорогу… Скажу-тка тибе вона чо: заходь ввечеру в «Крышку». Нонче у меня делов еще всяка. А там-то уж, глядишь, и потолкуем.

– Благодарю за приглашение, – вежливо и лаконично кивнул головой Сева и без лишних вопросов, пожав только большую шершавую ладонь Михеича, направился в другую сторону.

Набродившись, надышавшись весенних ветров и окончательно проголодавшись, Сева заскочил в троллейбус и направился в «Зов души», дабы вкусить качественной натуральной пищи. Монотрековый троллейбус закладывал лихие виражи, пронося немногочисленных пассажиров мимо светящихся окон современных небоскребов, внутри которых суетились человеческие массы, занятые важной работой. На фоне этого стеклянного муравейника сквозь сознание Севы неслись образы людей, которых он когда-то знал, с которыми был близок, и он с легкой ухмылкой наблюдал за этими биографическими картинами. Сейчас он испытывал по отношению ко всем ним странное чувство, похожее на смесь сострадания и безразличия.

Прямо перед собой он отчетливо ощущал отверстые двери неведомого запредельного мира и ясно осознавал, что тот путь, который начинается за этими незримыми дверями, доступен всем, предназначен для всех, но эти «все» почему-то отказываются не только видеть его, но даже верить в его существование. Погрузившись в свое романтическое самосозерцание, Сева ощутил было внутри себя альтруистический порыв донести до людей эту драгоценнейшую информацию, но стоило лишь ему посмотреть на замороченные, озабоченные лица пассажиров троллейбуса, как желание это тут же рассеялось. Вместо этого он вспомнил совет Михеича и поглубже утонул в капюшоне своего уютного спецкостюма.

В «Зове души» Сева заказал жареную ягнятину, хлеб и красное вино. Вместе с роботом-официантом появился Альберт Васильевич, как всегда, загадочно-улыбчивый, в элегантном костюме и с безупречной прической. Сева с удовольствием пригласил его разделить с ним трапезу. От ягнятины Хрусталев отказался, однако против бокала молодого средиземноморского вина возражать не стал.

– Рад видеть вас в столь прекрасном настроении, – после некоторого молчания возвестил Альберт Васильевич. – У меня есть замечательный тост: предлагаю выпить за скорый восход новой звезды на нашем мистическом небосводе.

– Благодарю вас, – Сева слегка смутился. – Впрочем, звездная болезнь лично меня не пугает. Телезвездой я уже побыл, мне хватило, и слава богу, что теперь все это позади.

– Как знать, – задумчиво улыбнулся Хрусталев. – Иногда на наших экранах появляются все же дальние просторы неведомых вселенных. Я сам очень люблю такие передачи. Мне кажется, они вдохновляют душу на поиск и стремление к неизвестному…

– Я как раз недавно побывал в одной замечательной обсерватории, – срезонировал Сева, – большое вам спасибо за рекомендацию, и горячий привет от Сергея.

– Спасибо, спасибо. Кстати сказать, Сережа до профессиональной переориентации тоже работал на телевидении. А потом вот, видите, увлекся наукой. Благодаря его самоотверженной работе ИЦАПа стал средоточием удивительных знаний. Рад, что вы нашли с ним общий язык…

– Мне кажется, – после некоторого раздумья признался Сева, – что северное направление таит в себе огромные перспективы. Еще недавно меня больше тянуло на юг, в жаркие биорегионы…

– В этом нет ничего удивительного, – Альберт Васильевич повертел в руке бокал и сделал глоток вина, – недаром все стрелки земных компасов всегда безошибочно указывают Норд. Как ни крути. Однако восток так же немыслим без запада, как и север без юга. Впрочем, не стоит забывать, что всякое движение обязательно опирается на центральную точку, через которую и проходит самая главная ось… вертикальная.

– М‑да, – задумался Сева, – благодарю вас за это замечательное напоминание…

Допив свой бокал, Хрусталев почтительно откланялся и исчез в дебрях своего ресторанчика. Пока Сева углублялся в питательную среду своего обеда, раздался вызов, и он услышал возбужденный голос Олега.

– Что случилось, ты где? – беспокоился товарищ.

– Все нормально, – спокойно ответствовал Сева, отрезая очередной кусок превосходно приготовленной ягнятины, – в настоящий момент я занят постижением невообразимой жертвенной тайны, которая питает мой ум и особенно тело…

– Чего? – не понял Олег. – Я имею в виду, как ты себя чувствуешь, с тобой все в порядке?

– Можешь не сомневаться, – добродушно успокоил товарища Сева, – со мной наконец-то все хорошо.

– Ну, слава богу, – облегченно вздохнул Олег, – а то я пришел к тебе, а тебя нет. Я уж подумал, что, может, что-то случилось… Ты где? Давай увидимся? Надо обо всем поговорить…

– Обо всем? – умилился Сева. – Вряд ли это у нас получится. Впрочем, почему бы не попробовать?.. Я в «Зове души». Если хочешь – приходи.

– Буду через десять минут! – обрадовался Олег. – Ты только никуда не пропадай…

Сева и не собирался пропадать. До вечернего свидания в «Крышке» предстояло по меньшей мере дождаться заката, торопить наступление которого ему совсем не хотелось.

Олег прибежал через девять минут. Он, радостно запыхавшийся, вметнулся в «Зов души» подобно лишенному стены тарану и с разбега плюхнулся на кресло напротив Севы, в котором еще недавно сидел Хрусталев. С горящими от возбуждения глазами он глубоко дышал и потирал руки.

– Ну что? – нетерпеливо поинтересовался он, немного успокоившись и отдышавшись. – Как ты?

– Благодарю, – спокойно и улыбчиво отвечал Сева, – мне кажется, я постепенно прихожу в себя. А ты?

– Может быть, теперь расскажешь, наконец, что с тобой произошло? – настойчиво поинтересовался Олег.

– Ничего особенного, – уклончиво скрытничал Сева, – просто я вдруг понял, что все на самом деле не так, как мне раньше казалось.

– Неплохое начало, – настаивал Олег, – а нельзя ли поподробнее осветить вот это «вдруг» и вот это «на самом деле»?..

– Да что тут освещать, – Сева налил Олегу вина в доставленный роботом бокал. – «Вдруг» – это значит, что все произошло совершенно неожиданно, вернее, я ожидал одного, а вышло совсем другое. «На самом деле» как раз и означает, что мои ожидания не соответствовали действительности, в чем я и убедился на собственном опыте. Извини, брат, но вдаваться сейчас в детали произошедших со мной событий я просто не в состоянии. Давай пропустим…

– Хорош друг, – обиделся было Олег, но, сделав пару глотков вина и немного поразмыслив, сообщил: – Зато я, похоже, нашел. Я вышел на очень реальные манускрипты, в которых даны некоторые очень глубокие расшифровки… Оказывается, наука о камне – это великое дело. Бессмертие – это лишь маленькая часть всего того, чего можно добиться. Получение камня открывает поистине безграничные возможности, близкие к божественным…

– Послушай, Олежка, – ласково улыбнулся Сева, – а зачем тебе все это? Например, бессмертие…

– Ты что, – изумился Олег, – не понимаешь? Достижение бессмертия означает обретение власти над силами жизни и смерти, и не только. Это власть над материей вообще. Ведь камень – это и есть материальное выражение этой силы, этой власти…

– Так, значит, – спокойно, но уверенно поинтересовался Сева, – тебе нужна власть, а не бессмертие? Так ведь получается?

– Не понял, – напрягся Олег, – что ты имеешь в виду? По-твоему, власть – это нечто отрицательное?

– Да нет, почему же, – успокоил товарища Сева, – дело не в этом. Дело в том, что в мире уже существуют силы, в распоряжении которых находится то, что ты ищешь. И рано или поздно ты поймешь и сам, что без участия этих сил ты не сможешь обрести того, что ты ищешь. Потому что та сила, которой ты хочешь обладать, тебе не принадлежит. Я думаю, что ты без труда обретешь все, что захочешь, если, во‑первых, будешь ясно отдавать себе отчет в том, что конкретно и зачем тебе нужно, и, во‑вторых, правильно попросишь того, кто всем этим распоряжается.

– Не говори глупостей, – возмутился Олег, – эта сила никому не может принадлежать. Всякий, кто способен ею завладеть, может ею распоряжаться. У меня есть формулы, и я уже четко знаю все, что нужно сделать. Здесь нет никакой ошибки, все проверено. Я поставил себе цель и добьюсь ее, чего бы мне это ни стоило; а все твои размышления – это удел слабых и сомневающихся…

– Ну-ну, – снисходительно заметил Сева, – смотри только не перестарайся…

– Да ты что, Сева, – Олег возмущенно ударил кулаком по столу, – на что ты намекаешь? Я не понимаю тебя… Что ты меня запугиваешь, что ты из меня дурака делаешь?

– Да нет же, – успокоил Сева товарища, – все правильно. Самое главное, что ты выбрал свой путь и ему следуешь. Только знаешь, я хочу тебе сказать одну вещь. Есть более «простой» способ, вернее сказать, более естественный. Я могу тебя заверить, что все мы уже бессмертны, по природе своей, изначально. Но как бы в потенции. Чтобы эту потенцию реализовать, необходимо просто понять, зачем тебе это нужно. Требуется правильная мотивация… как бы. Конечно, я не имею в виду бессмертия тела…

– Вот именно, – язвительно заметил Олег, – а я хочу, чтобы все… чтобы и тело, и душа… – и я этого добьюсь.

– …да это и не нужно, – продолжал Сева, игнорируя замечания товарища. – Тело нужно лишь для того, чтобы быть в этом конкретном мире. А потом, в другом мире, будет и другое тело. Важна суть. Зачем ты есть? Зачем ты пришел в это тело, в этот мир?..

– Да? – Олег пронзительно посмотрел на Севу, сверкнув глазами. – Ну вот ты, например, зачем?

– Я?.. Ну, чтобы спеть песню… Чтобы сделать жест… Чтобы… – тут Сева призадумался и отпил вина. – Понимаешь, Олежка, в наш век свобода стала мифом, профанацией, бессмыслицей. Оживить этот миф в себе, собой – чем не задача?..

– Ну конечно, – скептически покачал головой Олег, – звучит красиво, только для чего все это? По-моему, это какой-то самообман, нелепая романтика, бесполезное и бессмысленное заблуждение. Во всем этом нет достижения, нет реализации…

– Но какое может быть достижение в бесконечности, Олег? – возбужденно парировал Сева. – Ведь любой конечный результат уже несет в себе смерть. Помнишь, ты ведь сам мне об этом говорил когда-то?.. Допустим, ты хочешь получить что-то конкретное, пусть даже очень трудно достижимое, ну, вот этот твой «камень», например. И наконец его получаешь! Но тогда та часть тебя самого, твоего Я, которая этого хотела, которая была связана с этим желанием, попросту умирает. В руках своих ты держишь материализованный камень, а внутри, в душе у тебя, появляется и остается труп от того желания, которое вело тебя к его обретению. Жизнь наша потому-то и короткая такая, что душа быстро зашлаковывается регулярными трупами реализованных нами желаний. И вот так, постепенно, душа превращается в кладбище.

– М‑да… – задумчиво произнес Олег, – глубоко тебя занесло… Ну-ну, посмотрим.

– А ведь твой камень – это гиперцель! – не унимался Сева. – Чтобы получить его, ты должен будешь всю свою душу отдать, продать, променять на него…

– Ну ладно, ладно, все, хватит, – напрягся Олег, – достаточно. Давай оставим эту тему. Похоже, ты сейчас совсем меня не слышишь, не понимаешь. Ты думаешь, это мое тщеславие, моя гордыня… Да я ведь хочу как лучше, чтобы всем, понимаешь, от этого польза была, и тебе в том числе…

– Спасибо, конечно, – кивнул Сева, – но меня из списка, пожалуйста, вычеркни. Мне этот твой камень – не нужен…

– Вот и поговорили, – после некоторого молчания констатировал Олег. Он еще немного посидел, потом решительно поднялся и сказал: – Может быть, мы еще вернемся к этому разговору. Потом. А пока – прощай. Желаю тебе успехов и… свободы.

– Спасибо… – начал было Сева, но он не успел даже встать из-за стола, как Олег ровным быстрым шагом отмаршировал к двери и вышел на улицу.

Состояние друга погрузило Севу в созерцательные рассуждения о природе своего безвозмездного порыва в отношении безразличных к собственной судьбе особей, населяющих раскинувшуюся вокруг него бесконечность крайне однообразного по форме и сути своей макробытия. Погруженный в эти раздумья, он доел свой обед и решил еще немного прогуляться. Он снова сел в троллейбус и отправился взглянуть на закат в отдаленный район города. Это было одно из его любимейших мест, которое он принял себе за правило посещать в полном одиночестве в периоды задумчивого самососредоточения, которые порой обрушивались на него и прежде и которые он всегда очень ценил.

Это место всегда встречало его с теплым приветливым гостеприимством. Прогулявшись по пустынным дорожкам парка, он добрался до обособленно расположенной скамейки, установленной тут, по всей вероятности, во времена, предшествовавшие дореволюционным.

Мысли Севы, если посмотреть на них в отрыве от него самого и его текущей ситуации, показались бы стороннему наблюдателю какой-нибудь изощренной игрой в поддавки с самим собой. Тонкая нить абстракций и аналогий скрепляла это затейливое кружево едва заметными стежками. Сами по себе возникавшие в его внутреннем пространстве образы были до того умильны и радужны, что искать между ними какую-то особенную логическую последовательность было бы просто преступно, если не сказать – губительно. Севу несло.

«Господи, – думал он, глядя на красновато-бежевое солнце, исчезающее в отверстом чреве города, осклабившемся ломаными зубъями крыш небоскребов, подобно гигантским челюстям крокодилообразного монстра, отрешенно обагренным жертвенной кровью нисходящего в них огненного божества, – до чего же удивительна жизнь прыщей и их друзей насекомых, влекомых к ним самой потенцией собственного возникновения. Подумать только, каждый пупырышек на моем таинственно-загадочном теле мечтает о своей собственной независимости и с нетерпением жаждет появления откуда ни возьмись бравого принца-комара в строгой призрачно-воздушной униформе и с крылышками за спиной. Он грезит о своем грядущем величии и только и ждет того часа, когда приведенный в действие метким уколом кровососа иммунный механизм вызовет его из небытия на бескрайних просторах принадлежащего мне организма. Конечно, неизмеримо мала вероятность реализации скрытой потенции именно этого участка моей нежной кожи, но вот – о чудо! – свершается мистическая связь членистоногого паразита с моими полнокровными капиллярами, и в интимном уголке меня самого, из невнятного покраснения, пробуждается к жизни молодой, еще не окрепший, но совершенно независимый и самостоятельный прыщ. «Эге-ге-гей, – кричит он первым делом всем соседним прыщам, пупырышкам и волосикам, – я есть, я существую, вот он я!» И тут начинается зуд. Я человек нетерпеливый, да еще в таком месте – обязательно хочется почесаться, поскрести этот чуждый моему самобытию эксцесс. Я лезу туда и с некоторым мазохистским наслаждением начинаю судорожно растирать это злополучное место рукой или даже ногтем. «Эге-ге-гей, – кричит тогда возбудитель моего спокойствия, – а вот и самый верховный, самый главный из сущих, самая суть моей жизни, цвет моего тела, плоть от плоти, вот он сам обратил на меня внимание. Значит, я избранный! Я, выведенный из небытия всесильной рукой великого Ангела Жизни, рожден для того, чтобы быть избранным! Хвалите же меня, пойте мне дифирамбы, возбуждайтесь, о вы, низкие духом и телом недопрыщи!» Ну что ты будешь делать, ведь чешется. Пытаюсь сдержаться, знаю ведь, что чем больше обращаешь на него внимания, тем дольше пребудет необходимость выносить этот гадостный зуд. Может быть, смазать его мазью? Как раз под рукой есть какое-то современное средство. Выдавливаю немного из тюбика и растираю пальцем затвердевший пупырь. «Эге-ге-гей, – пуще прежнего надрывается стремящийся эволюционировать прыщ. – Вот это благодать! Сам всемогущий даритель всех благ и радостей сподобился снизойти до моего личного бытия и сдобрить меня этим чудодейственным елеем. Явно благоволит мне высшая сила небес!» И вот он, пока я сплю, начинает самоуглубленно поглощать эту мазь, перерабатывать ее где-то в скрытых резервуарах моего подкожного пространства и жиреет прямо на глазах, выделяя при этом какие-то мерзостные отходы прямо под себя. Просыпаюсь утром. Что это там такое? О ужас, какая гадость! Огромный жирный фурункул вызрел за ночь и нагло таращится на меня своим циклопическим затуманенным взглядом. Фу, как я не люблю всю эту дрянь! Но ведь так просто тут уже не отделаешься. Что же – идти к врачу? Да вроде неудобно, во‑первых, место уж больно интимное, а во‑вторых, ну что, из-за каждой ерунды бегать к здравоохранителям?.. «Гм… гм… – важно урчит между тем разжиревший парадокс моего собственного организма, – жизнь – это великое благо. Воздадим же хвалу Творцу и иже с ним за сие великое благоволение, которым пожелал он соизволить наше существование. И теперь, помолясь, приступим смиренно к главной задаче нашего существования – к изготовлению камня!..» Между тем очень мешает мне эта распухшая гадина. Да что я с ней церемонюсь! По-моему, уже вполне она созрела. Надо ее ногтем… Раз, два, ой как больно! Ничего, ничего, еще немного… Ну вот и все. Ох. И лосьончиком протереть… Вот так. И теперь йодом помазать. Ух. Слава богу! Господи, за что мне такое наказание?!.»

В этих прыщавых размышлениях время пролетело незаметно, стеклянные челюсти домов на горизонте окончательно поглотили светило, и красное закатное сияние сменилось неоновым заревом разноцветных излучателей, наполнившим ночное пространство города радужными переливами искусственного света. Заметно похолодало, Сева уютнее закутался в свой спецкостюм и увеличил температуру обогрева. Через пятнадцать минут монотрековых виражей он вернулся в центр города, вышел в районе Больших прудов и без труда отыскал арку с таинственной черной калиткой. Повернул ручку. Дверь, скрипнув, отворилась, пропуская Севу внутрь аккуратного чистого дворика. Обогнув стоящий внутри двора дом, Сева подошел к другой арке, с кипящей у входа кастрюлей. Крышка ее то и дело подпрыгивала, выпуская наружу облако неестественно плотного дыма.

Сева остановился и призадумался. Перед ним была дверь, вход в которую – он знал это наверняка – означал теперь для него все.

Пока он в задумчивости стоял перед этим входом в вечность, дверь вдруг открылась сама и наружу из нее вышел Михеич.

– А, лопушок, – бородато ухмыльнулся он, – как раз поспел. Нонче у нас прямой тунель, так што я тибе вот што скажу. Ты щас впярвой сходи направо. Тама тибе таку доктрину дадуть, что вовек не забудешь… Передашь привет, скажешь, Михеич прислал, оне тама знають мяня, разбярутьси… А спосля ужо и потолкуем. Ну… – и с этими словами он похлопал Севу по спине, – бувай…

Сева улыбнулся и кивнул Михеичу, а затем не без трепета прошел внутрь. Когда дверь за ним закрылась, он разглядел вокруг три дверных контура, подсвеченных бледными огоньками. Раздался странный шипящий звук, и женский голос произнес:

– Приветствуем вас в Бюро радикальных развлечений. Пожалуйста, сделайте выбор интересующего вас направления радикальных развлечений. За левой дверью вам приоткроется блаженство сладчайшего безумия. За правой дверью вы ощутите глубины непостижимой тайны. За центральной дверью вас ожидает ужас безграничной любви. Дверь, через которую вы вошли, ведет к верной смерти. Пожалуйста, делайте свой выбор! Проходите и чувствуйте себя как дома!

– Направо, – спокойно сообщил в темноту Сева.