Обхватив голову руками, Сева на некоторое время погрузился в молчаливое отупение, уставившись на экран дисплея. Постепенно к нему вернулась способность действовать. Он огляделся и обнаружил, что по-прежнему одет в белый спецкостюм С.Д. и госпитальные тапочки. Достав из кармана черные очки, он нацепил их было себе на нос, но потом, тряхнув головой, резко сорвал их с себя и, швырнув на пол, раздавил пяткой. Посмотрев наружу сквозь торцевой иллюминатор, он наконец решился и нажал на кнопку у двери. Люк моментально отскочил вверх, и внутрь ворвался студеный зимний запах города. Сева глубоко и с наслаждением вздохнул и выбрался наружу. Его КПП была единственной на всей парковке, вокруг не было ни души.

Посреди просторной площади величественно красовался огромный памятник Освободителям. На внушительном постаменте в свете мощных прожекторов, уносящих свой яркий свет в темное зимнее небо, высились массивные фигуры двенадцати Первоучредителей. Именно они почти век назад явились инициаторами Всеобщей энергетической революции, именно они стояли у истоков новой зарождающейся планетарной коммунистической цивилизации, именно они сформулировали и изложили основные постулаты единой всеобщей религии. Сева свято чтил историю своей планеты и всегда относился к Первоучредителям с большим почтением. Он множество раз с любовью рассматривал изображение этого памятника, испытывая чувство сладкой гордости за свою замечательную родину и ее великих отцов и сынов. Однако сейчас, взглянув на них, он вдруг ощутил странное чувство сомнения и недоверия.

Впрочем, на улице было слишком холодно, чтобы об этом раздумывать. Сева запахнулся в свой белый халат и легкой трусцой направился вглубь домов в надежде поскорее отыскать заветную «Крышку». Вокруг не было ни души, только уличные излучатели изливали свой напрасный свет на заснеженные деревца и на одиноко кружащиеся там и тут снежинки. В такую некомфортную погоду, да еще в столь поздний час, редко встретишь прохожих: все сидят сейчас в своих жилблоках, смотрят трансляции, наслаждаются своими любимыми информационными каналами или погружаются в свои виртуальные миры. Такой жизненный уклад сограждан был сейчас Севе очень даже кстати. В своих тапочках и белом халате он наконец выбежал на нужный ему перекресток, традиционно именуемый Большими прудами, и огляделся, изучая окружающие вывески. Он множество раз бывал тут прежде, и место это было ему в целом хорошо известно. Однако практически все заведения в такой поздний час были наглухо закрыты. Сева в нерешительности потоптался на углу, не зная, что предпринять. Потом принялся прохаживаться вдоль одной из улочек, рассматривая витрины.

Вдруг из-за поворота прямо на него вышли два больших человека и, остановившись, с интересом уставились на него. Вид у них был очень грозный и слегка диковатый. Но Сева уже слишком замерз, чтобы бояться или сомневаться.

– Простите, – недолго думая, обратился он к закутанным в теплые спецкостюмы ночным прохожим, – вы не знаете, где тут «Крышка»?

– Халат сними, – после некоторого молчания хриплым низким голосом совершенно безапелляционно заявил вдруг один из них.

– Н-не понял… – удивился было Сева, но спорить не стал. Быстрым движением он скинул с себя белый спецкостюм и протянул его прохожему. Тот схватил халат и вдруг одним резким движением оторвал у него воротник, затем развернулся и скрылся за углом. Второй же, выждав небольшую паузу, огляделся и тихо поинтересовался:

– Ты Севасьтян Спрыгин?

– Я, – немедленно закивал головой Сева, не зная, радоваться ему или огорчаться.

– Если бы нас не предупредили заранее, ты бы уже дохлый был, как собака.

– Почему это? – искренне удивился Сева.

– Да потому, что одни только уроды, вроде таких, как ты, могут додуматься приехать сюда в таком спецкостюме, как этот. Спалить нас решил, что ли? Тебя что, не предупреждали?

– Нет, – испуганно замотал головой Сева, – я первый раз, я не знал, простите…

– Да что с тебя взять-то, – плюнул прохожий, – иди за мной…

Быстрым шагом он двинулся по улице, затем свернул в арку и через двор прошел на соседний переулок. Там он снова свернул в арку, в середине которой Сева увидел яркую красную дверь, над которой на переливающейся розовой неоновой вывеске значилось: «Бюро радикальных развлечений». Сбоку от двери была устроена высокая светящаяся тумба, на которой стояла огромная старомодная кастрюля, накрытая массивной железной крышкой. В кастрюле что-то кипело и бурлило, отчего крышка эта периодически подпрыгивала, и наружу из-под нее вырывалось облако густого пара.

– Тебе – сюда, – кивнул Севин провожатый. – Спросишь Вероломова.

Сказав это, он развернулся и исчез за поворотом. Сева, не раздумывая, толкнул тяжелую, обитую чем-то мягким дверь и вошел.

Он оказался в темной маленькой комнате, освещенной одним‑единственным красным излучателем, светившим где-то далеко-далеко вверху. В комнате этой было три черных двери: слева, справа и прямо перед Севой. Косяки дверей были обозначены фосфоресцирующим розовым контуром. Все пространство вокруг было непроницаемо-черным. Сева некоторое время адаптировался к густому полумраку и нерешительно переминался с ноги на ногу. Вдруг откуда-то сверху и как бы издалека раздался тихий вкрадчивый женский голос, медленно и нараспев сообщивший следующее:

– Приветствуем вас в Бюро радикальных развлечений. Пожалуйста, сделайте выбор интересующего вас направления радикальных развлечений. За левой дверью вам приоткроется блаженство сладчайшего безумия. За правой дверью вы ощутите глубины непостижимой тайны. За центральной дверью вас ожидает ужас безграничной любви. Дверь, через которую вы вошли, ведет к верной смерти. Пожалуйста, делайте свой выбор! Проходите и чувствуйте себя как дома!

Сева присвистнул и присел на корточки. Ему почему-то показалось, что сейчас сверху на него что-то набросится, и он на всякий случай прикрыл голову руками. Так он просидел, молча и не шевелясь, некоторое время. Наконец тот же самый голос снова произнес:

– Приветствуем вас в Бюро радикальных развлечений. Если вы пришли по приглашению, просим вас сообщить имя пригласившего вас лица.

– Мне нужно это… к Вероломову, – сообщил Сева в темную, уходящую в бесконечность пустоту над головой.

Некоторое время было тихо. Затем сверху послышался свистящий звук, начавшийся с едва заметного очень высокого и постепенно переходившего в более громкий и низкий, как будто оттуда падало вниз что-то очень большое и тяжелое. От этого звука у Севы свело живот, он сжался и зажмурился, чуть было совсем не повалившись на пол. Звук все нарастал и приближался, и в тот самый момент, когда это нечто должно было окончательно упасть и, очевидно, прихлопнуть Севу, как какого-нибудь клопа, с жутким грохотом открылась левая дверь, и наступила полная тишина. Скрюченный Сева выждал еще некоторое время, открыл глаза и огляделся.

В дверном проеме стоял среднего роста седеющий человек с очень правильными и красивыми чертами спокойного, немного грустного лица, с аккуратно подстриженной бородой и усами. Он был одет очень элегантно, хотя выглядел странно и весьма необычно. Его пиджак с воротником-стоечкой был застегнут до самой шеи, причем весь ряд пуговиц находился не посередине, а слегка был сдвинут влево. Грудь была увешана странными золотыми косичками и непонятными значками, а на плечах красовались золотистые таблички с каким-то приделанными к ним знаками. Пояс был схвачен широким кожаным ремнем, на котором с правой стороны висел узкий длинный нож в ножнах. На ногах были очень широкие в бедрах брюки, убранные в узкие высокие блестящие сапоги. В левой руке он держал дымящуюся сигарету с длинным бумажным мундштуком. Человек этот весьма спокойно и с достоинством выдержал паузу, подождав, пока Сева придет в себя и встанет на ноги. Когда же тот поднялся, человек еще некоторое время внимательно изучал лицо Севы, глядя ему прямо в глаза, слегка склонив голову набок. Наконец он протянул Севе руку с огромным золотым перстнем на указательном пальце и представился:

– Николай Александрович.

Голос человека был мягкий и очень спокойный. Сева собрался с духом и со всем достоинством, на какое был в тот момент способен, пожал протянутую ему теплую сухую ладонь и представился в ответ.

– Сева… стьян Спрыгин.

Некоторое время они смотрели друг на друга. Потом Николай Александрович мягко убрал руку и затянулся своей сигаретой.

– Прошу вас, Севастьян, проходите, пожалуйста. Прошу нас простить за это, быть может, несколько резкое приветствие. И позвольте сразу предупредить вас, чтобы вы по возможности ничему тут не удивлялись. Наша компания занимается радикальными развлечениями, а это, знаете ли, дело совсем необычное. Едва ли во всем мире вы встретите столь же неординарный и вместе с тем профессиональный подход к развлечениям. Вся эта современная виртуальная реальность по сравнению с тем, что предлагаем мы, – всего лишь детская забава, жалкий суррогат истинных переживаний. Однако об этом мы, я надеюсь, еще поговорим с вами как-нибудь в другой раз. Сейчас же я хотел бы сразу перейти к сути нашей с вами встречи.

Говоря все это, Николай Александрович прошел внутрь просторного квадратного кабинета, у одной из стен которого стоял массивный письменный стол и деревянное резное обитое кожей кресло. На столе стояла лампа с зеленым колпаком, лежали какие-то бумаги и различного вида странные приборы и приспособления. Половину стены напротив двери занимало окно, закрытое плотными занавесями, а у третьей стены стоял старинного вида диванчик, два кресла и маленький столик. На стенах висело несколько картин с изображением пейзажей, цветов, птиц и зверей. Над письменным столом висел портрет человека, одетого очень похоже на хозяина кабинета, в белом пиджаке и брюках, с саблей у пояса. Сева растерянно посмотрел по сторонам. Заметив его смущение, Николай Александрович жестом пригласил Севу присесть на диван, а сам позвонил в стоявший на столе колокольчик. Немедленно в комнату вошла девушка в белом платьице и остановилась у двери, той самой, через которую только что вошел и сам Сева.

– Машенька, – обратился к ней Николай Александрович, – будь добра, пожалуйста, принеси нам чаю с лимоном и… – Он оценивающе смерил Севу взглядом, – графинчик вишневой. И молодому человеку – чего-нибудь перекусить…

Барышня покосилась на Севу, улыбнулась, кивнула и удалилась.

– Итак, молодой человек. Вы здесь потому, что вы приняли решение стать свободным. – Николай Александрович внимательно посмотрел на Севу, ожидая его реакции.

– Строго говоря, – начал было Сева, – я сам такого решения не принимал. Два товарища, которых вы, может быть, знаете, Фридрих и Генрих… правда, потом их, похоже, того… убили… Так, вот два эти товарища…

– Полагаю, что сразу могу вас обрадовать, сообщив, что Фридрих Германович и Генрих Эдуардович живы, целы и невредимы, и вы в скором времени будете иметь честь снова увидеться с ними.

– Как?! – удивился Сева. – А разве они не… разве их не… но я же сам видел…

– Господин Севастьян, я же вас предупреждал, здесь вам не следует ничему удивляться, – вежливо отрезал Николай Александрович. – Я бы хотел, однако, снова вернуться к своему вопросу: прав ли я, полагая, что вы приняли решение стать свободным, или же это не соответствует в действительности вашим намерениям?

– Я уже и сам не знаю, по правде говоря, – в нерешительности потупил взгляд Сева. – Наверное, я слишком мало понимаю в этом во всем, и мне в настоящий момент сложно на этот вопрос ответить однозначно. И потом, видите ли, за последнее время со мной столько всего произошло, что я теперь уж и не знаю, есть ли у меня, собственно, выбор и… Ведь у меня больше нету моего спецкостюма, понимаете. И вполне возможно, меня уже разыскивают Соответствующие органы. Так что…

– Тогда позвольте мне задать вам другой вопрос: что вам нужно для того, чтобы принять окончательное решение по данному вопросу?

– Ну, знаете, – Сева наморщил лоб, – я подозреваю, что мне осталась только одна дорога… Хотя, в принципе, я и сам теперь уже не вполне уверен… Знаете, скажите мне, пожалуйста, вот что: все ваше Братство вот это – ведь вы тоже из них, не так ли? – так вот это ваше Братство – это, случайно, все не от дьявола? Я имею в виду, простите, конечно, за прямоту, я хочу спросить… Ведь это все как-то против Бога идет, эта ваша свобода – это ведь какой-то бунт, какое-то насилие… Не знаю, как сказать… Я понимаю, конечно, что вся наша жизнь… что тут много всякого такого, о чем я раньше не думал, что мне раньше и в голову не приходило, и все наше общество… оно, конечно, по сути своей… неоднозначно тут все, я понимаю… но вы… кто вы, что вы, что вы хотите на самом деле…

– Ваши сомнения мне понятны, – Николай Александрович подошел к письменному столу и присел на краешек, – и ваше желание знать правду также вполне справедливо. Однако, к сожалению, вся правда в настоящий момент не может быть вам раскрыта. И это не потому, что мы хотим что-то от вас скрыть, дело лишь в том, что вы не готовы сейчас воспринять ее адекватно. Однако я хочу сказать вам, прежде всего, вот что. Наше «Братство свободных волей» исповедует истинную религию, и целью всех наших стремлений является абсолютная свобода. Как бы вы ни понимали себе сущность того, что вы изволите именовать дьяволом, та свобода, о которой мы говорим, подразумевает и предполагает свободу также и от него.

Тут Сева недоверчиво покачал головой. Николай Александрович встал, прошелся по комнате, подошел к столу, достал из стоящей на нем коробки сигарету с длинным бумажным мундштуком и, размяв ее своими длинными ровными пальцами, прикурил. Сделав в задумчивости несколько затяжек, он подошел к занавешенному занавесями окну и, глядя как бы сквозь них куда-то вдаль, продолжал:

– Лично я вполне понимаю вашу нерешительность. Для меня все подобные сомнения просто перестали существовать уже давно, когда я сам сделал свой окончательный выбор. Так же, как и вы, я поначалу имел весьма извращенное понимание самой сути данного вопроса. Так же, как и вы, я сомневался, полагая, что та жизнь, к которой я привык, – это и есть жизнь свободного человека. Я осознавал, конечно, что мое социальное положение накладывает на меня некоторые обязательства, которые я обязан исполнять, однако я полагал, что моя свобода – это прежде всего служение народу, моему отечеству и что раз уж я волею судеб призван исполнять этот долг, то свобода моя и состоит в том, чтобы исполнить его до конца и по возможности наилучшим образом.

– А разве это не так? Я вот, к примеру, тоже служу народу и своему биорегиону и считаю, что поступаю правильно, и считаю себя при этом вполне свободным. – Тут Сева задумался. – Вернее, считал до последнего времени. Теперь же мне кажется, что все-таки есть некоторые моменты, которые существенно меня ограничивают…

– М‑да, – Николай Александрович снисходительно посмотрел на Севу и, затягиваясь сигаретой, продолжал, – так вот. Потом я, так же, как и вы, столкнулся с некоторыми, так сказать, моментами, с ситуацией, в которой интересы моей личной свободы находились в явном противоречии с интересами того самого народа, которому, как я думал, я имею честь служить. Я увидел, что то, что они называют свободой, не имеет ничего общего с истинной свободой. И, кроме этого, я также осознал, что мое собственное видение сути данного вопроса столь же далеко от истины.

– И чем это все закончилось? – полюбопытствовал Сева.

– Ситуация закончилась крайне радикально, но это, впрочем, не самое главное. Я же был вынужден признать, что тот идеал свободы, к которому я всегда стремился, мягко говоря, нуждается в пересмотре. И именно поэтому Братья нашли меня, и я стал одним из них.

– Понимаю, – задумчиво согласился Сева. – Но скажите, а зачем я вам нужен? Зачем я нужен вашему Братству?

– Видите ли, – Николай Александрович затушил сигарету в большой хрустальной пепельнице, – именно в этом и состоит суть моего к вам вопроса. Лично я полагаю – и у меня есть для этого некоторые основания, – что однажды вы уже сделали осознанный выбор стать свободным. Сейчас же я ожидал услышать от вас подтверждение этого, что формально означало бы, что вы действительно готовы… Однако если вы считаете, что вы не готовы, то я не стану вас более задерживать…

– Ну, знаете… – тут Сева испытал странное раздвоение личности и надолго замолк, вперив свой взгляд в большой портрет, висевший над письменным столом. – Я боюсь, что теперь у меня уже точно нет выбора, – проговорил он наконец. – Ведь мой спецкостюм… моя карьера… вся моя жизнь… И именно это меня как-то останавливает. Получается так, что выбор свободы мне как бы навязан, а это, на мой взгляд, не совсем правильно. С другой же стороны, я должен вам признаться, что мне уже и не очень хочется туда возвращаться. Я, правда, не знаю, чем я мог бы теперь заниматься и как дальше сложатся мои обстоятельства, но, если честно… этот телетранслятор… эти почитатели… все эти… бр-р-р.

В этот момент дверь отворилась, и вошла Машенька с подносом в руках. Молча и бесшумно она подошла и поставила свой поднос на столик. Сева вдруг обратил внимание на ее чудесные, пшеничного цвета, ниспадающие на плечи слегка вьющиеся локоны, ее грациозные движения, ее очаровательные большие голубые глаза и удивительно длинные густые ресницы… Залюбовавшись, он вдруг с удивлением обнаружил в себе странную глубокую привязанность к этой девушке, как будто он знал ее уже очень давно. Между тем Машенька, не глядя на Севу, выставила на стол небольшой графинчик и две аккуратные рюмочки, разлила по чашкам горячий ароматный чай из высокого пузатого чайника и, наконец, поставила перед Севой блюдо с тарталетками, заправленными всякой всячиной. После этого она, кротко потупив взгляд своих длинных ресниц, слегка поклонилась и бесшумно исчезла за дверью.

Ее появление произвело в душе Севы некоторое странное движение. Вся эта сцена показалась ему какой-то очень знакомой. Его вдруг как будто парализовало, и он долго и растерянно смотрел на высокую массивную дверь с красивой золотой ручкой, за которой только что скрылась эта нежная барышня. Между тем Николай Александрович, внимательно наблюдавший за Севой все это время, вдруг спросил:

– Не правда ли, Машенька – настоящее сокровище?

Этот вопрос привел Севу в еще большее замешательство. Все это уже явно происходило с ним раньше, но где, когда? В глубокой задумчивости он откинулся на спинку дивана, сделал глубокий вдох и медленно, как будто выпуская скопившийся пар, выдохнул.

– Вы знаете, – неожиданно для самого себя признался он, – я, кажется, начинаю что-то понимать. Позвольте мне сказать вам, уважаемый Николай Александрович, что я совершенно теперь убежден, что я действительно уже принял решение стать свободным, хотя и не знаю и не могу вспомнить сейчас, как, где и когда это произошло.

– Вот и замечательно, Севастьян Павлович, – с милой улыбкой ответствовал Николай Александрович, – позвольте же теперь предложить вам рюмку этого чудесного, я бы даже сказал – волшебного, вишневого ликера и эту скромную закуску. А после, если не возражаете, я буду вам чрезвычайно признателен, если вы окажете мне честь сыграть со мной партию в шахматы. Давненько, знаете ли, я не имел удовольствия…

Разлив темную густую жидкость по крошечным высоким узеньким рюмочкам, Николай Александрович кивком головы пригласил Севу присоединиться. Не говоря ни слова, глядя друг другу в глаза, они чокнулись и пригубили. Задумчиво посмаковав этот замечательный напиток, перешли к чаю. Изголодавшийся Сева принялся с удовольствием поглощать тарталетки, разнообразие начинок в которых еще более подстегивало его разыгравшийся аппетит. Тут была нежнейшая ветчина, изысканный сыр, рыба разных сортов, икра… Все они были заправлены удивительными соусами. Подобного вкусового наслаждения Сева, пожалуй, никогда прежде не испытывал. Все это было для него чем-то совершенно новым.

– Знаете, а ведь действительно, если подумать, что мы теперь едим – это же ужас какой-то, – причитал Сева, с удовольствием проглатывая очередную тарталетку. – Все эти бутербродные меню, быстрые блюда из порошков… Я недавно увидел в продаже удивительнейшее изобретение современной кулинарной науки. Вы покупаете упаковку специальных крекеров и к ним – любой наполнитель. Разводите наполнитель специальным растворителем и кладете в получившийся соус крекеры из упаковки. Получаются своеобразные котлеты, очень, надо сказать, недурно на вкус. Удобство в том, что крекеры и растворитель всегда одни и те же, но зато вариантов наполнителей – более двухсот. Быстро и удобно. Срок хранения – десять лет, то есть свежесть продукта обеспечена практически навсегда! И при этом – все ингредиенты абсолютно натуральные…

Николай Александрович индифферентно внимал восторженным возгласам Севы, молча попивая чаек. Затем он встал и, пройдясь по комнате, снова закурил, остановившись у занавешенного окна. В глубокой задумчивости, обхватив себя руками, он стоял спиной к Севе, как будто глядя вдаль сквозь плотно закрытые занавеси. Вдруг он спросил:

– Скажите, Севастьян Павлович, а вы помните этот бал у графини… – И, неожиданно осекшись, замолчал.

Сева замер и ошарашено посмотрел на Николая Александровича. Напряженное молчание повисло в воздухе. В этот миг на столе зазвонил большой черный аппарат. Николай Александрович встрепенулся и, бросив быстрый взгляд на Севу, снял трубку. Некоторое время он вслушивался, приставив ее к своему уху, а потом вдруг сказал:

– Хорошо, я согласен, но только прошу вас, любезнейший, будьте осторожны. В наше время подобные игры, сами знаете, могут закончиться весьма неоднозначно… Будьте здоровы, и да храни вас Господь!

Положив трубку, он откинулся в своем огромном красивом кресле и как-то отрешенно посмотрел на Севу, который в полном изумлении с погруженным внутрь себя взглядом так и сидел с половиной недоеденной тарталетки в руке. Опять наступило долгое молчание пока Николай Александрович наконец не прервал его:

– Прошу простить меня, Севастьян Павлович, если я невольно смутил вас своим неожиданным воспоминанием. Я, право же, полагаю, вы не станете на меня за это сердиться. – Он сделал вежливую паузу и проникновенно посмотрел Севе в глаза. – Я, к своему великому сожалению, должен просить вашего извинения. Я вынужден сейчас вас покинуть в связи с одним очень важным для меня делом. Я, однако, смею надеяться, что нам еще представится случай сыграть ту партию в шахматы, которую вы столь любезно мне сегодня пообещали.

Он позвонил в колокольчик. Дверь открылась, но, вопреки ожиданиям Севы, на пороге возник бородатый мужик, в котором он, к своему полному изумлению, узнал Михеича. Николай Александрович выжидательно посмотрел на вконец обезумевшего Севу, встал, подошел к нему и протянул руку с перстнем:

– Был сердечно рад встрече с вами, дорогой Севастьян Павлович. Вы уж простите, что я вынужден так неожиданно просить вас оставить меня. Михеич вас проводит. – Он помолчал и прибавил: – Очень хорошо, что вы все же вспомнили… желаю вам всяческих успехов на вашем… пути.

До Севы наконец дошло, что ему нужно идти. Он встал и, аккуратно положив на поднос недоеденную половину тарталетки, крепко пожал протянутую ему руку. Направляясь к выходу, он вдруг неожиданно обернулся и поинтересовался:

– Скажите, Николай Александрович. Простите великодушно мне этот странный вопрос и мое, может быть, не вполне уместное любопытство. Почему вы все время держите свои занавеси закрытыми? Что там у вас…

– Занавеси? Какие занавеси? – удивился Вероломов и, следуя направлению глаз Севы, посмотрел на окно. – То есть вы видите здесь занавеси? Ну что же, понятно. Дело тут в том, что вы пока просто не можете видеть того, что за ними. Впрочем, не смущайтесь. Все тайное когда-нибудь обязательно становится явным, Севастьян Павлович, – после некоторой задумчивой паузы учтиво пояснил Николай Александрович. – Но не сейчас, – добавил он и кивком головы дал понять, что аудиенция закончена.

Михеич, улыбаясь во всю бороду, пропустил Севу вперед и сам вышел следом, закрыв за собой дверь. К своему полнейшему удивлению, Сева оказался вовсе не в том темном предбаннике, из которого попал в кабинет Николая Александровича. Он обнаружил себя стоящим посреди цветочной оранжереи. Вокруг пышно благоухали хризантемы и розы, незабудки и лилии. Перед самым Севиным носом пронеслась огромная разноцветная бабочка. Остановившись и пытаясь собраться с мыслями, он в задумчивости наблюдал за резкими взмахами ее крыльев.

– Ну что, лопушок, ха-ха, – вдруг совершенно бесцеремонно прервал Михеич глубокомысленно-созерцательное состояние Севы, – пора тибе, лопушок, просыпатьси. Щас я тебя лягонько жбамсну, ты уж не серчай… – И в следующее мгновение Сева рухнул на пол от четкого удара сзади по голове. Перед глазами тут же появился белый экран, на котором замельтешили буквы, из которых в конце концов образовалась фраза: «Конец сеанса… выход». Сева дернулся и открыл глаза. При этом белый экран с надписью никуда не пропал. Сева сидел привязанный к креслу, с нахлобученным на голову шлемом. Сзади что-то щелкнуло, экран погас, и кресло вдруг резко развернулось.

Перед ним стояли два уже знакомых ему человека – Фридрих Германович и Генрих Эдуардович – и с любопытством его разглядывали.

– Ну-с, молодой человек, – проговорил наконец Фридрих, – ка-ак вы себя чу-увствуете?

– Развяжите меня, – первым делом потребовал Сева, – тогда поговорим.

– Разумеется, разумеется. – Генрих принялся развязывать ремешки, прочно державшие Севу в кресле. – Теперь в этом нет уже никакой надобности. И поверьте, все это нужно было лишь для того, чтобы вы не вывалились из кресла во время сеанса. Но, должен вам заметить, вы держались молодцом. И действовали замечательно…

– …Настолько замечательно, что мы с моим коллегой о-очень за вас порадовались, – подхватил Фридрих, – нам кажется, что в очень скором времени мы смо-ожем вами гордиться. А пока позвольте предложить вам чаю или кофе. Или, может быть…

– …Может быть, вы, Севастьян Павлович, желаете чего-нибудь покрепче? – Генрих весело подмигнул Севе, заканчивая его окончательное освобождение от пут.

Едва получив свободу двигаться, Сева вскочил на ноги и прошелся по огороженному ширмами закутку. Он чувствовал в себе небывалый прилив энергии. Все его тело буквально вибрировало, и мышцы требовали немедленной разминки. В задумчивости он даже несколько раз высоко подпрыгнул и выполнил несколько приседаний, помахал руками, покрутил головой. Немного успокоившись, он повернулся и пристально посмотрел на близнецов.

– Я требую объяснений, – уверенно заявил он и потряс сжатыми в кулаки руками. – Вы обязаны все мне рассказать, немедленно!

– По-моему, молодой человек в замечательной форме. – Генрих кивнул головой в сторону Севы и хитро посмотрел на Фридриха. – Что вы думаете, коллега?

– Я полагаю, мы не можем не удовлетворить любопытства молодого человека, тем более что сейчас он, кажется, вполне готов к объяснениям. – Фридрих задумчиво расправил усы и важно пошевелил бровями. – И между тем чашечка чая, по моему мнению, не будет лишней! Надеюсь, вы не возражаете, Севастьян Павлович?

– Я не возражаю. Только, пожалуйста, хватит водить меня за нос. Вы все время пытаетесь мной манипулировать. Мне это не нравится. Либо вы немедленно объясните мне все, либо… – тут Сева осекся, подыскивая какую-нибудь убедительную альтернативу.

– Либо вы, возможно, приметесь ломать нашу мебель… – с улыбкой предложил ему вариант Генрих, – а может быть…

– А может быть, вы будете угрожать нам физической расправой? – подхватил Фридрих. – Может быть, стоило бы предложить вам воспользоваться бластером?..

Наступила тишина. Сева начал постепенно приходить в себя. До него вдруг дошло, что часть из пережитого им за последнее время происходила, видимо, где-то не в этом мире. И хотя он приблизительно помнил все приключившееся с ним и ничуть не сомневался относительно фактической реальности всех этих событий, лишь только теперь он начал осознавать, что, похоже, никуда не выходил из этого просторного подвала с тех самых пор, как попал сюда вместе с Михеичем… Он еще раз внимательно пригляделся к близнецам, потом недоверчиво протянул руку и потрогал Фридриха за плечо.

– Вы совершенно правы, молодой человек, – отрезвляюще поддержал его Фридрих, – это я, Фридрих Германович, собственной персоной. Я цел и невредим, и вы находитесь в том самом месте, куда час назад вас привел Михеич. Вы ведь хорошо помните, как попали сюда?

– Да, но… – замялся Сева, – Час назад?.. Вы говорите… всего час?.. А как же госпиталь? А как же Бюро развлечений и… Николай… Александрович?..

– Все это было. Можете не сомневаться. Весь пережитый вами опыт абсолютно реален и имеет не меньшее, если не большее значение для вас лично, как, впрочем, и для нас тоже, – заверил его Генрих и предложил: – А теперь, если вы не возражаете, давайте перейдем в более подходящее для бесед пространство, и мы с коллегой с удовольствием и по возможности обстоятельно ответим на все ваши вопросы. Хотелось бы только напомнить вам один момент: что бы ни происходило, пожалуйста, ничему не удивляйтесь. Вы можете стать свидетелем событий, к восприятию которых ваш разум еще не вполне адаптирован. Со временем…

– …Со-о временем все образуется, и многие моменты перестанут вас шо-окировать, но пока что мы вы-ынуждены будем напоминать вам о том, что та реальность, в которой вы сейчас находитесь вместе с нами, немного о-отличается от той, к которой вы привыкли. – Фридрих взял Севу под руку и вывел его из заширмованного закутка. – По мере того как вы будете становиться свободнее, рамки реальности, в которой вы существуете, также станут расширяться, и вы поймете…

– …Вы поймете, почему мы не можем рассказать вам все прямо сейчас, почему некоторые моменты мы вынуждены обходить стороной, – Генрих подхватил Севу под другую руку, – и пусть сейчас вас это не беспокоит. Дело в том, что между вашим разумом и вашим непосредственным восприятием существует некоторая грань, преодолеть которую вы пока не в силах. И никакие методы не в состоянии изменить эту ситуацию. Только ваше собственное внутреннее стремление к свободе, только ваша вера в себя могут что-то изменить. Мы с коллегой…

– …Мы просто, скажем так, пробудили в вас ту цель, которую вы сами, Севастьян Павлович, однажды себе поставили… – с этими словами Фридрих подвел Севу к небольшой дверце и, остановившись, посмотрел на Генриха. Тот достал из кармана связку ключей и, выбрав один из них, отпер встроенный в дверь замок. Близнецы еще раз переглянулись и внимательно изучали Севу некоторое время. Затем Фридрих толкнул дверь и жестом предложил Севе пройти.

Ничего не подозревая, Сева прошел в дверь и остолбенел. Он снова оказался в той самой оранжерее, из которой несколько минут назад ударом по голове его неожиданно вывел Михеич. Осмотревшись, Сева понял, что в тот самый момент он стоял на этом самом месте. Тут прямо мимо него пропорхнула большая разноцветная бабочка. У Севы слегка закружилась голова, он чуть качнулся, но Фридрих с Генрихом снова ловко подхватили его под руки и провели в небольшую, увитую каким-то лианистым растением беседку, спрятавшуюся в углу оранжереи за высокими экзотическими кустами, и там усадили его на скамеечку. Посередине беседки стоял круглый столик, и, пока Сева переводил дух и с наслаждением глубоко вдыхал благоухающий тысячей различных ароматов воздух, Генрих поставил на стол чашки и красивую фарфоровую вазу с печеньем. А Фридрих в это время, покопавшись в другом углу беседки, повернулся, держа в руках высокий пузатый чайник, и, разлив по чашкам крепкий ароматный чай, поставил его на стол. Сева уже почти совсем не удивился мысли о том, что это был тот самый чайник, который Машенька принесла им в кабинет Николая Александровича.

Близнецы расселись по обе стороны от Севы и, синхронно взяв по чашке чая, сделали по нескольку маленьких глоточков.

– Ну, что вы теперь скажете, Севастьян Павлович, – поинтересовался, наконец, Генрих. – Мы готовы по возможности ответить на некоторые ваши вопросы. Пожалуйста, спрашивайте…

Сева некоторое время молчал, недоверчиво посматривая то на одного, то на другого. Потом он перевел взгляд на свою чашку с чаем, подумал, пригладил волосы рукой, почесал макушку.

– Скажите, – решился он наконец, – а сейчас я – где?

– С ме-етафизической точки зрения, – немедленно ответствовал Фридрих, – это вопрос очень сложный и неоднозначный. Но если говорить о пространствах и наших с вами фи-изических телах, то…

– …То позвольте, мы немного объясним вам, куда вы попали. – Генрих поставил свою чашку на стол и встал. – Все это, как вы, наверное, уже и сами догадались – Клуб радикальных развлечений. Мы находимся в одном из специально оборудованных помещений Клуба. Вы уже имели возможность войти сюда дважды. Первый раз – через задний вход, второй же раз вы входили через основной. Вам предстоит еще побывать здесь впоследствии, и в дальнейшем вы всегда будете заходить через парадный, поэтому мы и сочли необходимым вам его показать. В нашем клубе множество различных пространств, и все это является собственностью Братства. Нужно особенно подчеркнуть, что никакие системы всеобщей безопасности здесь не работают. Поэтому тут также невозможно использование официальных информационных и виртуальных каналов, впрочем, в этом у нас большой нужды и нет…

– Я имею в виду… – озадаченно прервал его Сева, – то есть это реальная реальность, где мы сейчас, или это тоже все как бы… там… в шлеме?..

– Да, да. Это именно фи-изическая реальность, – убедительно закивал головой Фридрих, – однако не стоит полагать… я еще раз хочу вам это подчеркнуть… что, как вы сейчас выразились, «та-ам в шлеме» реальность была нереальной. Она просто была, скажем так, не совсем «физическая», хотя вопрос этот настолько то-онкий, что я не хотел бы в него сейчас углубляться. Дело в том…

– …Дело в том, что при помощи нашей аппаратуры мы воздействовали непосредственно на центры восприятия в вашем теле. Но мы не создавали тех образов, которые видели вы, мы просто сообщили вам определенный поток импульсов, и уже ваше тело – а вернее сказать, вы сами, все ваше существо – формировало образы и выбирало способы реакции. Например, мы сообщили вам структуру ситуации, в которой вы остро ощущаете ограничение вашей личной свободы, но уже вы сами достроили детали и оказались в госпитале. И все эти ваши С.З. и С.Д. – это уже в некотором роде продукт вашего воображения, если так можно выразиться. Ну и когда вы стали пытаться справиться с этой ситуацией – графин, окно, очки, КПП… – все это вы сформировали сами на основании привычной для вас модели интерпретации данных восприятия.

– А Николай Александрович? – недоверчиво поинтересовался Сева. – А Михеич?

– До-олжен вам сказать, что Николай Александрович – такой же физически реальный, как и мы с вами, как, кстати, и Ми-ихеич, или, что уж далеко ходить – вот эта самая оранжерея. – Фридрих сделал многозначительное выражение и развел руками. – Просто у них нет проблем с восприятием, условно говоря, о-обеих сторон реальности. Встреча с Николаем Александровичем и все детали этой встречи – совершенно реальны. И тот факт, что вы…

– Что вы сами находились в этот момент, скажем так, «под колпаком», – Генрих улыбнулся и сделал глоток чаю, – никак не изменяет всего значения этой встречи лично для вас. Как, впрочем, и все остальное. Еще раз подчеркиваю: все, что вы пережили, – абсолютно реально. Даже если механизм этого вам непонятен.

– Мы вы-ынуждены были воспользоваться своими приборами лишь для того, чтобы понять, какую именно си-итуацию вы смоделируете в ответ на наши и-импульсы и как вы будете вести себя в этой ситуации. Это был своеобразный тест, который вы…

– …Который вы замечательно выдержали. Поздравляю вас. – Генрих поднялся и с вежливым поклоном пожал Севину руку. – Но, кроме того, и это особенно важно, мы старались пробудить в вас понимание того факта, что ваше стремление к свободе является вашим личным осознанным выбором, что оно не навязано вам нами, как вам это могло показаться вначале, что мы лишь выполняем своего рода поручение, инициатором которого являетесь вы сами…

– То есть вы хотите сказать, – все еще недоумевал Сева, – что мне не угрожала и более не угрожает никакая опасность? Что Соответствующие органы меня не разыскивают? И что… скажите, а вы вернете мне мой спецкостюм? Вы можете его починить обратно?

– Насчет своего спецкостюма вы можете не беспокоиться, – убедительно заявил Фридрих, – ра-авно как и по поводу Соответствующих о-органов. Вас никто нигде не ищет, и, бо-олее того, никто никогда не узнает, что вы вообще здесь были. Однако вас ожидает нечто совсем иное, чего вы-ы пока…

– …Пока даже не можете себе представить. Когда вы покинете это пространство, вы забудете все – или почти все – из произошедшего с вами за это короткое время. Вы погрузитесь в привычную для вас атмосферу действительности и снова, если так можно выразиться, наденете на себя тот образ, к которому привыкли, как вы надеваете свой спецкостюмчик. Но вы не сможете уже более относиться к окружающему вас миру так, как относились прежде. Многое будет вас раздражать, а кое-что может даже вас взбесить. Безо всякой видимой причины, казалось бы.

– Это как так? – Сева недоуменно пожал плечами. – Если за мной никто не гонится и если вы вернете мне мой спецкостюм – значит, я снова стану свободным человеком, и…

– Я бы сказал так, – поправил Фридрих, – что только теперь вы станете свободным человеком. Вернее, приблизитесь к тому, чтобы стать свободным. До сих пор вы еще не имели возможности почувствовать, что это такое на самом деле.

Сева задумался, припоминая всю историю с госпиталем. Он смутно понимал, что имели в виду братья, но какой-то упрямый голос внутри все время твердил ему, что при наличии спецкостюма все сразу встанет на свои места.

– Мне кажется, – наконец собрался с мыслями он, – что ваши методы все-таки не слишком гуманные. Раз уж вы обладаете столь тонкой технологией, что можете внушить мне все что хотите, то почему бы вам сразу… как бы это сказать… не сделать меня свободным?

– Поймите, Севастьян Павлович, – Генрих был терпелив, как школьный учитель, – мы не делали с вами ничего сверхъестественного. То, что вы называете «тонкой технологией», – это всего лишь определенные принципы формирования реальности, которые, кстати, умело и повсеместно используют Соответствующие органы. Причем они делают это значительно менее гуманно, поверьте нам. Эти принципы лежат в основе формирования всякой реальности вообще, поймите это. То, что вы считаете своим миром, та среда, в которой вы обитаете, сформирована в некотором роде искусственно. А все элементы этой среды, все методы взаимодействия между вами и элементами этой среды, вся ваша так называемая социальная жизнь вам грубо навязаны. Настолько грубо, что у вас нет ни сил, ни возможности этому сопротивляться, и даже нет понимания того, что вы являетесь жертвой обстоятельств. Вы являетесь…

– На сегодняшний день, до того как попасть сюда, вы-ы являлись таким же элементом информационно-энергетической среды обитания, как и все те, кого вы привычно считаете своими со-обратьями, кого вы называете лю-удьми, и вместе с ними вы находились в глубокой зависимости от этой среды. В КПП вы пришли к совершенно правильному выводу, полагая, что в рамках этой самой привычной реальности для вас не существует возможности спрятаться, уйти, скры-ыться. Вас везде достанут и будут делать с вами все, что им вздумается, до тех пор, пока вы каким-либо образом отождествлены с составляющими эту реальность процессами и явлениями. В частности, пока вы используете свой спе-ецкостюм, вы абсолютно доступны воздействию…

– Погодите, погодите, – заволновался Сева, – ну как же так… Ведь мы живем в эпоху развитого коммунизма. Разве нет? И мы живем в свободном обществе. Конечно, тут могут быть всякие издержки, и это понятно… даже, пожалуй, некоторые, простите, извращения, но ведь в принципе, в основе своей… От каждого по способности – каждому по мере надобности. Ведь этот принцип полностью реализован! Каждый человек получает от общества все, что ему требуется для жизни, то есть все его базовые потребности удовлетворены. Если же он хочет чего-то большего, он имеет возможность добиться этого. Разве это – не свобода? Конечно, для этого каждый человек должен работать, трудиться на благо общества, потому что общество – это и есть люди, и если они сами не будут трудиться ради своего блага – что тогда станет с этим обществом?

– Успокойтесь, прошу вас, – уныло поморщился Генрих, – ваши бессмысленные излияния никого тут не интересуют. Все, что вы говорите, – это яркий пример идеологической пропаганды, которая прочно держит вас за… хм… горло. Вы даже не пытаетесь осмыслить всю эту белиберду, вы просто твердите этот заученный вами в школьные годы текст, как попугай… Но подождите, вам еще представится возможность убедиться во всем самому. Пока же поймите вот что…

– …Поймите, что всякая реальность – это про-одукт. До тех пор, пока вы испытываете необходимость в этом продукте, вы не сво-ободны. Мы могли бы, как вы сейчас выразились, сразу предложить вам иной продукт взамен того, к которому вы при-ивыкли. Но это отнюдь не способствовало бы вашему освобождению, скорее наоборот. Для того чтобы стать свободным, вы, прежде всего, должны не просто понять, но практически изжить в себе потребность в таком продукте, как реальность. Тогда перед вами откроются дальнейшие перспективы. В этом отношении мы следуем…

– …Мы следуем традиционному пути освобождения, именно он и составляет основу идеологии нашего Братства. Обо всем этом вы обязательно узнаете в свое время. Пока же вам предстоит пребывать в привычной для вас среде обитания, пока вы не почувствуете, как ваше личное восприятие формируется механизмами коллективного воздействия и каким образом вы можете самостоятельно блокировать это оказываемое на вас воздействие. Мы будем наблюдать за вами, и время от времени вы будете получать от нас напоминания. Впрочем, все наши напоминания будут сводиться к тому, что никто не может сделать вас свободным, только вы сами.

– Вы хотите сказать, что отпускаете меня, – усомнился такому неожиданному повороту Сева, – совсем? А если я сообщу о вас в Соответствующие органы?..

– Бро-осьте, Севастяьн Павлович. Вы-ы же уже прекрасно все понимаете. Вы-ы же у-уже все поняли еще у Николая Александровича. К чему все эти истерики, прошу вас… – Фридрих встал и прошелся по беседке. Генрих тоже встал, и они некоторое время молча смотрели друг на друга.

Сева тоже встал. Он вышел из беседки и принялся прохаживаться по гаревым дорожкам оранжереи, потягиваясь всем телом. В самой глубине его души вдруг пробудилось странное чувство протеста. Он интуитивно понимал, что имели в виду Фридрих и Генрих. С самого детства он чувствовал какой-то странный, необъяснимый подлог во всем, что его окружало, но научился как-то мириться с этим, не замечать, соглашаясь со всем миром. Он вдруг вспомнил, что еще ребенком он часто испытывал непонятную обиду, сталкиваясь с необходимостью соответствовать каким-то нелепым правилам поведения, которым его учили в начальной, а потом и в средней школе. Волна подавленных когда-то переживаний вдруг полностью захлестнула Севу, перед глазами проносились сцены из жизни, оставляя в сердце чувство боли и горечи. Он вернулся в беседку и уселся на скамью. Странный комок подкатил к горлу. Сева изо всех сил пытался успокоиться и заглушить этот вихрь чувств, он глубоко дышал, закрыв глаза руками. Наконец внутреннее напряжение сменилось чувством усталости, и весь груз прошлого отступил, оставив Севу наедине с самим собой.

Он поднял голову и огляделся. Близнецы стояли по обе стороны от Севы и пристально за ним наблюдали.

– На прощание, Севастьян Павлович, мы бы хотели сообщить вам вот что, – скрестив руки на груди, сообщил Генрих. – Наше Братство – это совсем иная действительность, которая не имеет ничего общего с вашим так называемым обществом. Здесь царят иные законы, и все это находится в совсем иных пространствах, как вы теперь, наверное, и сами понимаете. Но у нас есть много приверженцев, которые, подобно вам, живут и действуют в том, вашем мире. Со временем вы научитесь узнавать их среди прочих людей. Вы же сами выбрали этот путь, и мы…

– …Мы только напомнили вам об этом вашем выборе. Теперь все дело за вами. Если воля ваша действительно стремится стать свободной, ничто не сможет вас удержать. В противном же случае вы разделите судьбу всех тех, кто предпочитает отказаться от собственной свободы ради химерического блеска призрачного бытия, ради пошлой и скучной суеты, которую они называют жизнью… А сейчас – идите. Михеич проводит вас. – Тут Фридрих кивнул головой, и Сева оглянулся. Позади него стоял Михеич, держа в руках Севин спецкостюм.

Попрощавшись и пожав протянутые ему руки, Сева вздохнул с облегчением, но в то же время и с легкой грустью и поплелся за Михеичем в глубь оранжереи. Открыв стеклянную дверь, Михеич, как всегда, вежливо пропустил Севу вперед и сам прошел следом. На этот раз они оказались в небольшой тесной кабине с кнопками на стене. Михеич нажал одну из них, и кабина, поскрипывая, поехала вверх. Когда она остановилась, Михеич подал спецкостюм Севе, и тот покорно просунул руки в рукава. Он был совершенно чист, и никаких следов от «ленты» на нем не было видно.

Дверь перед ним открылась, и он вышел на заснеженный переулок. Вокруг было темно и холодно, дул морозный ветерок. Пока Сева уютно закутывался в свое пальто и нахлобучивал капюшон, дверь за ним закрылась. Он стоял посреди переулка неподалеку от Площади спасения. Затем, не оборачиваясь, полумеханически двинулся в сторону бульвара. Он машинально погладил свой спецкостюм в том месте, где находился финансовый датчик, и вдруг с изумлением осознал, что впервые в жизни факт наличия денег не вызывает в нем былого ощущения трепета и счастья…