Илларион Савельевич Горчаков спал мирным сном в своем доме, в московской многоэтажке, в давно осиротевшей спальне. Сегодня к нему приехал сын с подругой. Отужинали, наговорились, вспомнили много чего. А потом он отправился спать.
Во сне он высвистывал тяжелые низкие трели. Чмокал губами, иногда ворочался, то отбрасывал стеганое одеяло, то, когда становилось прохладно, вновь подтягивал его в полусне и уходил в желанный плен к Морфею. Ему снилась покойная жена Агафья – рыжеволосая красавица, чудачка, безумица, как он частенько называл ее, – она вновь звала его, как это часто бывало в таких вот загадочных трогательных снах, в которых было так много личного, интимного, что касалось только их двоих. Но звала не так, как зовут к себе покойники, чего боятся живые, потому что думают, а не к смерти ли это, а просто окликала его. Он-то знал, что она сейчас ходит по лесу одна, с лукошком, в белой просторной рубашке до пят и время от времени зовет его, чтобы не потеряться. И он оповещает ее громким окликом: «Я тут, милая!»
Он прожил с ней двадцать лет, но так и не понял ее. Как она вошла в его жизнь, еще молодой вдовой с двумя подрастающими детьми, юношей и девочкой, так и покинула ее. Конечно, безумица. И его оставила, и своих детей. И что самое страшное, не вернулась никогда. Уехала на восток уже пожилой женщиной и пропала там. Недаром же все говорили, кто хорошо ее знал, что она чокнутая. Но он любил ее такой, какой она была. И она осталась самым ярким впечатлением в его жизни педанта, сноба, консерватора, скрупулезного во всех своих изысканиях и трудах ученого.
Но нынешний сон был иным – новым, точнее, с вариациями. Прежде он ходил вдоль леса, между зеленой стеной и дорогой, и только откликался на ее голос, но в этот раз что-то кольнуло его, и он, услышав ее оклик, с тревогой в сердце ломанулся в лес. Разгребал руками листву, уворачивался от хлестких веток, оберегая глаза, и так вынырнул из плотной зеленой стены и оказался на поляне.
Агафья стояла в середине этой самой поляны с полным лукошком грибов, что было в первый раз. Потому что, как правило, она больше ходила по лесу, чем собирала опята, сыроежки или свинухи. Стояла в белой свободной рубашке, отчего-то сейчас короткой, сильно помолодевшая, как на своих старых фотографиях, когда была еще первый раз замужем, за другим человеком, и улыбалась ему, своему Иллариону. Улыбалась загадочно и хитро, словно во всем это была она, и только взгляд и улыбка оказались чужими…
Чего сейчас не мог видеть спящий Илларион Савельевич, так это того, что из напольного зеркала в его спальне, из сумрака, за ним наблюдает молодая женщина в серебристом облегающем костюме, в каких часто выступают циркачки. За ее спиной стоял кто-то еще – там явно читалась темная тень громилы. Затем рука женщины потянулась к незримой преграде, коснулась ее, и по зеркалу, как по воде, пошли круги. Она шагнула вперед, в это пространство из зазеркалья перетекли ее лицо, грудь, колени и плечи, и вся она вошла в спальню.
Внимательно осмотрелась, взглянула на спящего пожилого мужчину и подошла к его кровати. И тут опять огляделась и прислушалась, потом осторожно села на краешек кровати, а затем и прилегла с другой стороны. В этот самый момент за дверями послышалось бодрое шарканье тапочек, дверь открылась, и на пороге в домашнем халате появился молодой мужчина. В его руках была кружка. Он обернулся, остановился на пороге как вкопанный, затем резко отшатнулся и, роняя кружку, прижался спиной к стене. Кружка упала ему на ногу, и потому не разбилась. Только разлилась вода. Но он даже не поморщился от удара – просто ничего не почувствовал от страха.
– Тс-с! – лежавшая рядом с его спящим отцом женщина приложила палец к губам. – Тс-с! Ты понял меня? – прошептала она.
– Зачем ты со мной так, Лилит? – тоже шепотом спросил он.
– Затем, что так надо. Времени все меньше, – объяснила она. – И хватит все время вздрагивать и ронять кружки. Ты уже взрослый.
Илларион Савельевич недовольно заворочался во сне от их голосов.
– Видишь? Если он проснется, ты будешь виноват. – Она специально легла выше, привалившись спиной к спинке кровати, чтобы удобнее было склоняться к спящему и шептать ему на ухо. – Что мы тогда будем делать? – спросила она и положила руку на плечо Иллариона Савельевича. – Видишь, Ларион, сколько грибов собрала я?
И он во сне, но вслух смято ответил:
– Да, вижу, Агафьюшка. Первый раз в жизни столько.
– Вот именно, первый раз в жизни.
– Раньше ты все больше с пустым лукошком по лесу гуляла. Все птиц слушала да ветер.
– И то верно, Ларион. А теперь решила и грибочки собрать. Придем домой – пожарим. – Ее голос стал совсем вкрадчивым. – С лучком, да? Как ты любишь? Да под рюмочку.
Но спящего Горчакова сейчас волновала другая тема.
– Ты зачем звала меня так необычно, Агафьюшка? Будто и не ты вовсе, и не своим голосом?
– Да мой это голос, мой, – доверительно-вкрадчиво говорила лежащая за ним молодая женщина в серебристом костюме. – У меня другого нет.
– Стало быть, показалось мне.
– Стало быть, Ларион. Я забыла кое-что и хотела спросить у тебя…
– Да, милая, спрашивай.
– Помнишь, давным-давно я рассказывала тебе о снах, в которых я путешествовала в далекие страны. Когда была юной и каждую ночь летала во сне над горами и морями? Помнишь?
– Помню, – пробормотал во сне Горчаков. – Хорошо помню.
– Я стала так многое забывать, Ларион. – Она встретила взгляд неподвижно стоящего у стены Юрия Горчакова. – Напомни мне, где я бывала и кого видела? Ведь я видела кого-то очень важного, кто поведал мне много тайн. Помнишь?
– Помню, – густо просопел он.
– Так расскажи мне. А то я измучаю себя, вспоминая.
Илларион Савельевич недовольно зачмокал во сне губами.
– Ты сама просила никому не рассказывать об этом.
– Так это ж я, глупый. Твоя жена, твоя любимая. Я же все это видела, Ларион, и слышала, и тебе рассказала, чтобы поделиться с тобой чудом, а теперь ты расскажи мне.
– А ты мне так говорила: даже если я сама явлюсь к тебе однажды и попрошу рассказать о том – не говори. Дай слово, что не скажешь. И я дал тебе слово.
– Ах, Ларион, – женщина в серебристом костюме нежно погладила его по плечу. – Каких только глупостей не попросит женщина у любимого мужчины. – А затем погладила и по шее, и по седой голове. – Вот и я попросила тебя. А то с ума сойду, если не вспомню. Кричать буду.
– Не надо кричать.
– Конечно, не надо. Поэтому напомни мне, мой любезный друг. Успокой мое сердце…
Не выдержав, она впилась ногтями ему в плечо.
– Успокой, говорю, Лариоша, и о своем сердце подумай.
– Лилит, – промямлил от стены Юрий Горчаков.
Она оторвала голову и посмотрела на младшего Горчакова так, что тот прилип обратно к стенке.
– Сучку свою позови сюда, – сказала Лилит.
– Зачем?
– Я так хочу.
– Оставь ее в покое, прошу тебя. Она тут ни при чем.
– С тобой связалась, значит, при чем. Быстро, я сказала.
Юрий приоткрыл дверь:
– Жанна! Жанночка! – его голос сорвался.
В темную комнату влился женский силуэт.
– Что? Чего отца будишь? И с кем, интересно, ты тут шушукаешься?
– Встань рядом с ним, – приказала Лилит.
– Господи, кто это?! – зажала руками рот Жанна и влипла в стену.
– Тс-с! Стойте рядышком, и чтобы ни звука, – приказала гостья.
И Юрий Горчаков, и перепуганная до смерти Жанна Стрелецкая не сводили с незваной гостьи глаз, потому что сейчас, в сумраке ночи, она походила на змею с горящими изумрудными глазами. Ее взгляд как будто говорил: «Только сделайте что-нибудь не так! Только рискните!»
– Я вам головы оторву, если что, – тихо сказала Лилит. – Ей первой, – кивнула она на Жанну. – Ясно тебе, Юра?
– Да, – кивнул Юрий Горчаков.
– Ну так что, Ларион? – ее тон разом изменился. – Рассказывай, куда я летала.
Старый человек заворочался во сне.
– Ну хорошо, хорошо… Во снах ты летала к далеким азиатским горам…
– Азиатским, точно?
– Конечно, точно. Я же все помню, и я ходил искать тебя туда, да не нашел.
– Это были Гималаи?
– Конечно, Гималаи.
– И что я искала?
– Ты искала страну чудес – Шамбалу.
– Ах вот оно что, – задумалась женщина в серебристом костюме. – И что мне было там нужно?
– Большой белый человек.
– Какой такой большой белый человек?
– Он говорил с тобой по ночам. Ты сама нашла его в Шамбале, милая. Когда твоя душа летала по миру. Как ты могла об этом забыть?
– Да вот представь себе – забыла. – Так кто он такой, этот большой белый человек?
– Белый великан.
– Великан?
– Да. Он живет тысячи лет. Он заблудился во времени и пространстве, но когда-то у него был дом на земле.
– И что это за дом, милый?
– Неужели ты и это забыла? Дом в середине океана.
– Как может быть дом в середине океана?
– Ты так сказала. А он сказал об этом тебе.
– А почему же он был так откровенен со мной?
– Потому что поверил тебе. Неужели ты забыла об этом?
– Увы, Ларион, увы. Так чем он хорош, этот большой белый человек, этот великан?
– Он из той породы людей, что могли жить вечно. Если он вообще человек, подобный нам. А может быть, он полубог? Так говорила ты. Если бы гордыня не охватила его великий народ и они не стали убивать друг друга, они бы населили всю землю.
– Так он знает загадку вечной жизни, этот белый человек?
– Да, но он не открывает ее никому. А тебе открыл. А ты обещала и мне ее открыть, чтобы мы жили с тобой вечно. Вот было бы счастье, правда? Чудесная сказка, Агафьюшка…
– И за что же мне такая честь? – вдруг слишком резко спросила она, вновь глядя на Юрия. – Почему именно я? Почему он не скрыл от меня своих тайн?
– Потому что ты – избранная.
– И где он живет в Шамбале?
– В храмовой пещере.
– В какой пещере, Ларион? В каком храме?
– Не знаю, ты не сказала. А может быть, и сказала, но я забыл. Ты же летала во сне. Как я могу все упомнить? Ведь это было так давно.
– А не надо было забывать, Ларион, не надо.
– Ладно – я. Твой вечный слуга, помощник и слушатель твоих небылиц. Но как ты могла обо всем этом забыть?
– Склероз. Или Альцгеймер.
– Ты никогда так не разговаривала со мной.
– А зря.
– Постой, или ты…
– Что «или я»?
Илларион Савельевич мучительно заворочался, даже застонал во сне.
– Нет, нет! – почти зарыдал он. – Быть такого не может! Быть такого не может! Почему у тебя в корзинке вместо грибов – камни и пепел? И где твое белое платье? Почему ты в серебре? И что с твоими глазами? Почему они колют меня и жгут? И почему они горят дьявольским зеленым огнем? Агафья?!
– Потому что это не Агафья, глупый! Старый дурак!
Лилит быстро соскочила с постели, обошла ее, подошла к сыну спящего пожилого человека, неподвижно стоящему у стены, и его полуживой от страха подруге. Та просто дрожала перед ней, коленки Жанны тряслись, и она никак не могла справиться с собой.
– Спасибо тебе, Юра, – сказала гостья и, став тише, провела внешней стороной пальцев по щеке Горчакова-младшего: – Увидимся, мальчик, однажды. Скажете хоть что-нибудь вашим новым дружкам, старику и крепышу, пожалеете. А ты, сучка, помнить будешь меня всю жизнь. Помнить и бояться. Ясно тебе?
Жанна, у которой по щекам катились слезы, кивнула.
– Хорошо. И благодарить будешь, что с головой осталась. Потому что я узнала все, что мне было нужно. А пока что пока!
На мгновение она остановилась перед зеркалом, а потом сделала шаг вперед и утонула в нем. И стала тенью, как и тот громила, что дожидался ее в зазеркалье. Они двинулись прочь и скоро пропали в сумраке и глубине другого измерения. Как будто их и не было. Впрочем, Юрию Горчакову так именно и казалось, что их не было, что это часть ночного кошмара.
– Иди в мою комнату, потом все расскажу, – приказал он подруге.
Жанна смотрела перед собой слепыми глазами.
– Эта женщина ушла через зеркало?
– Уходи, говорю. И не вздумай никому звонить.
– Это было? Правда?
Юрий грубо взял подругу за локоть и подтолкнул Жанну к дверям.
– Уходи! Сейчас он проснется!
– Да, хорошо. Хорошо…
Она на ватных ногах вышла. Юрий Горчаков еще стоял, замерев у стены, и тупо смотрел на хрипящего, ворочающегося, измученного беседой отца. Только вот ноги не слушалась – она как будто загипнотизировала его, лишила сил. Но ведь она умела это, и Юрий Горчаков хорошо знал о ее способностях.
– Папа, папа, – едва нашел в себе силы пробормотать он.
Хрипя и еще давясь стоном, Илларион Савельевич Горчаков шумно проснулся и тяжело, рывком, сел на постели. Он дышал так тяжело, словно у него был сердечный приступ.
– Господи, Господи, – повторял он, вытирая ладонью со лба пот. – Это ж надо такому присниться…
И тут он увидел своего сына, стоящего у стены. Но поначалу даже глазам не поверил. С трудом проглотил слюну.
– А ты что тут делаешь, Юра?
– Ты хрипел во сне, папа, я испугался за тебя. Принес тебя воды, но выронил кружку, знаешь, смахнул с комода локтем, – он нагнулся и поднял бокал. – Хорошо, не разбился. Сейчас принесу воды.
– Давай, неси. И протри пол, а то я бухнусь еще ночью. Какой же мне приснился кошмар, – покачал головой мощный седовласый старик. – Ах ты, моя Агафья, моя Агафьюшка…
Они приехали в Красные Ключи ранним утром. Рудин ждал их на крыльце, в широком кресле, завернувшись в бордовый плед, как в багряный плащ. Он казался сфинксом, который не пошевелится, даже если бабахнуть у него над ухом из ружья. Сфинксом, который сочиняет новую загадку для очередного прохожего. Но едва академик и маг увидел их, как бодро поднялся и двинулся навстречу.
– Как же я рад видеть вас, господа, – сказал он, пожимая им руки. – Рассказывайте, только все по порядку.
Уже через пять минут он держал в руке пробирку с толикой золотистой жидкости на донышке – всем, что осталось от созданного Виктором Осокиным в лаборатории института генетики живительного раствора.
А чуть позже, в столовой, бормотал:
– Целая пробирка не смогла превратить кабана обратно в человекообразного демона? Я был уверен, что раствор сильнее. Впрочем, демон не человек. Раствор я изучу, можете не сомневаться. Одно ясно, если все эти компоненты, чудаковатые на первый взгляд, сложившись, превратились в золотой эликсир, значит, изначальная установка верна. К счастью, не только рецепт, но и сырье для его создания у меня есть. Не так же я глуп, чтобы отдавать своему коллеге последние запасы, как вы думаете? Большая часть девяти компонентов осталась у меня в лаборатории, которую я, кстати, более или менее привел в порядок и подготовил для работы. Один вопрос гнетет меня…
Он вопросительно взглянул на Долгополова. И тот кивнул ему:
– Чего-то не хватает, господин умник, верно?
– Да, чего-то не хватает, королевский лекарь. А сам угадаешь? – кивнул он на старого коротышку-гостя.
– Попробую, – в ответ кивнул Антон Антонович. – Силы и стабилизационной устойчивости.
– Я думаю так же.
– Недаром Альбанус записал, что сделает эликсир жизни еще лучше, но ему нужно время. И, возможно, еще один компонент.
– Откуда вы это знаете? – подозрительно спросил Рудин.
– Я изучал эту тему. Да и навещал Альбануса, когда тот жил на Родосе. – Антон Антонович едко рассмеялся. – Думаешь, ты один живешь долго?
– Врешь ведь, старый гном.
– Не вру, старый болтун.
– Так, – вставил словцо Крымов. – Вы это прекращайте, я ваши пикировки слушать не желаю. А то сейчас развернусь и уеду к своей даме. И оставлю вас тут с вашими друг на друга наездами.
– Когда вы говорите «ваша дама», вы имеете в виду Зою Осокину? – вежливо спросил Рудин.
– Именно так, Лев Денисович.
– Будьте с ней предельно внимательны и осторожны, она очень хороший и крайне ранимый человек. Да еще потеряла брата.
– Непременно, – пообещал Крымов.
– И вообще она необыкновенная. Есть в ней что-то от языческой жрицы. Может быть, от весталки.
– Весталки девственницами были, – вставил Долгополов.
– Я говорю о сути человека.
– А!
– Она мне почти как дочь, – добавил Рудин. – И что же ему было нужно? – переключился он на Долгополова. – Альбанусу?
– Капля крови бога, так написал он в своем трактате, – ответил Антон Антонович.
– Бога? Создателя? Вы это серьезно?
– Нет, не серьезно. Потому что речь не шла о Боге, создавшем Вселенную и мир человека. Бог – это любовь, всепроникающий вдохновенный свет и строгий порядок. Но Бог, господин Рудин, создал много чего удивительного, в том числе и человека по образу и подобию своему. И ангелов тоже, кстати, он создал. А еще – тех людей, которых мы бы сейчас людьми не назвали, которые жили задолго до нас. Это были великаны, предания о которых есть во всех мифологиях мира. И в первых из них, по-видимому, была заложена божественная суть. Говоря современным языком: божественная программа. Мегалитические строения, разбросанные по всему миру, напоминают нам об этом. Взять хотя бы дворцовый комплекс Йонагуни на дне Японского моря, который открыл аквалангист Кихачиро Аратаке, а представил свету профессор морской геологии и сейсмологии Масааки Кимура. – Антон Антонович откинулся на спинку стула. – Шедевр!
– Да, я интересовался этим вопросом, – кивнул Рудин.
– Я до сих пор не уверен, а стоило ли смущать умы людей этой информацией? Способны ли они, бестолочи, переварить эту правду? Город Йонагуни, как и многие другие находки девятнадцатого – двадцатого веков, ломает все представления о том, как был создан наш мир и кто населял его. А уж как профессура по всему миру забегала, закудахтала, застрекотала! Историки прямо-таки хором обделались жидким поносом. Им и так одну за другой бреши закрывать надобно – то тебе золотые колумбийские самолетики, которым полторы тысячи лет, то техника будущего, танки да подводные лодки, на фреске в Египте, которой три тысячи лет, то аэродром в три километра из каменных плит под песком в Африке, куда цивилизация только в конце двадцатого века добралась. Бедняги!
– Нет, не жалейте их, – покачал головой Рудин. – Им легче сложиться на киллеров и всех новаторов перебить, чем заставить себя открыть глаза. И уж тем более позволить добраться правде до обывателя. В какую корзину тогда все их докторские полетят? В самую что ни на есть мусорную.
– Это верно, это верно, – с улыбкой закивал Долгополов.
– Надо же, да вы можете даже не цапаться и общий язык найти, – недоуменно покачал головой Крымов. – Что дальше, Антон Антонович? Я о вашей теории.
– А дальше вот что. Сумку мою не подадите мне, Андрей Петрович? Не сделаете такую любезность? Набегался я за эту ночь. Она в коридоре.
– С удовольствием, – бодро поднялся Крымов, сходил в прихожую и вернулся с походной котомкой своего куратора. – Прошу.
– Благодарю, – взял сумку Антон Антонович, расстегнул замок, открыл ее и вытащил и положил на стол огромный старинный фолиант.
И по-хозяйски положил сверху на книгу свою цепкую стариковскую пятерню:
– Находка!
– Что это? – спросил Крымов.
– А то это, – уклончиво ответил Долгополов. – Догадайтесь сами с одного раза.
Крымов недоуменно склонился над столом.
– Это что, она? Та самая?
Быстро встал и подошел к ним Рудин.
– Что это за книга? – повторил он вопрос, только совсем иным тоном.– «Загадка четвертой расы»?! Готфрида Томазиуса? Не верю своим глазам! Она же исчезла!
Антон Антонович с чувством превосходства улыбнулся:
– Такой была и моя реакция, меня как шилом в бок, я так и сказал: «Глазам не верю!» И все же книга лежала передо мной. Для нашего мира она пропала пятьсот лет назад, это да, но в магическом сохранилась. Я решил: положу ее в сумку, если что-то не даст ее вынести, я почувствую. Или просто она растает в эфире – как ее и не было. Но она здесь, граф! Перед вами! И я держу ее в руках!
– Феноменально, – пробормотал Рудин.
– А как же библиотекари? – спросил Крымов.
– Какие еще библиотекари? – спросил хозяин дома.
– Да такие, Лев Денисович. Которыми Антон Антонович меня пугал. Мол, вынесешь что-нибудь из Проклятой библиотеки, а ночью за тобой придут люди в черных балахонах с капюшонами и с косами в руках.
– В черном балахоне с капюшоном и с косой в руках Смерть ходит, Андрей Петрович, вы не могли об этом не знать.
– И еще библиотекари, – уточнил Долгополов.
– А что это за Проклятая библиотека?
– У-у, – протянул Крымов. – А вы не знали? Надо же.
– Антон Антонович? – кажется, Рудин первый раз назвал его по имени-отчеству.
– О-о! – протянул тот. – А вы не знали, ваше сиятельство? Такой эрудит – и такая прореха! Многое упустили.
– Не набивайте цену, расскажите, – почти потребовал академик.
– Ну ладно, не буду вас мучить, граф, – сказал Антон Антонович. – Все дело в том, что вы слонялись все эти века по миру живых, по реальному миру, по яви, так сказать, а Проклятая библиотека, как и кабинет великого ученого Готфрида Томазиуса, где мы были сегодня, в мире запредельном. Казалось бы, и замок тот перестроен, и по нему сейчас туристы бродят, а мы были в том кабинете, где дневал и ночевал сам Томазиус.
– Так скажете или нет?
Антон Антонович в двух словах рассказал, что такое Проклятая библиотека, и так, между прочим добавил, что бывает там чуть ли не каждую неделю. Ну как в продуктовый магазин ходит.
– Устроите мне экскурсию? – спросил Рудин.
– А вы расскажете мне секрет, как выращиваете драгоценные камни?
– Идет.
– Тогда покажу.
– Вы сказали, что взяли книгу «Загадка четвертой расы» в кабинете Готфрида Томазиуса? – спросил хозяин дома.
– Именно так, – кивнул Долгополов. – Стянули. Я стянул, пока Крымов пялился на мечи и топоры.
– О да, великий хитрец! – усмехнулся детектив.
– Но вы не знаете, что там искать? – лукаво продолжал допрос Рудин.
– Я пока думаю, а что?
– А вот я знаю, что там искать, Антон Антонович. Вы какими языками владеете?
– Всеми живыми и мертвыми. Живу долго. Ну почти всеми.
– И я живу долго, и я почти всеми. Готфрид Томазиус был последователем Платона, который и открыл миру тайну Атлантиды. Только Готфрид Томазиус пошел дальше своего учителя, который жил за две тысячи лет до него. Одним словом, нас интересует глава о гибели Атлантиды и о тех немногих, кому удалось спастись.
– О тех самых, полубогах? – спросил Долгополов.
– Тех самых.
– С ластами вместо ступней? – хитро прищурил глаза бодрый старик.
– Не глупите, ласты вместо ступней были у третьей расы, у лемурийцев, – раздражаясь, сказал Рудин. – Я говорю об атлантах. Ну так что, не будем терять время понапрасну и займемся переводом?
– Займемся, граф, коли не шутите. Только скажите честно.
– Что сказать?
– Титул-то ваш все-таки выдуманный, верно? Из пальца высосанный? – Он даже в ладоши хлопнул. – Ну мне-то скажите, я вас умоляю! Об этом половина двора Людовика Пятнадцатого судачила.
– Не вашего ума дело, лекарь.
– Стоп-стоп-стоп, если будете пререкаться, я уезжаю, – твердо сказал Крымов, – прямо сейчас. Меня девушка ждет. И разбирайтесь с вашими Готфридами и Альбанусами и прочими средневековыми выдумщиками сами. Все ясно?
Антон Антонович недовольно поморщился, Рудин пожал плечами. Кажется, они готовы были уступить молодому и настойчивому компаньону. Пойти на профессиональное сближение ради общего дела. Куда тут без рефери, без третейского судьи? Одним словом, оба старика согласились сосуществовать и работать мирно.
– Смотрите, долгожители, – погрозил им пальцем Крымов. – Я вас контролировать буду, и самым строгим образом.
По древней каменной лестнице из темных глубин, из самых недр земли поднимались двое. Оба осторожно держались стенки колодца. Впереди идущий нес в руках тусклый масляный фонарь, какие горели в средневековых городах на вонючих, скользких от помоев мощеных улицах.
– Опять лифт не работает, сколько можно? – риторически бросил идущий вторым. – Два лифта Мишка да Гаврюшка разрушили, архангелы, будь они прокляты, – раздраженно и гневливо сплюнул он, – обрушили вниз, сколько наших тогда задавило, а? Один только лифт и остался. И этот стоит!
– Переведем дух, братец?
– Переведем.
Оба остановились, вытянули шеи и заглянули вниз. Лестница была крутой и вилась вдоль выложенной грубым камнем стены. А в центре этой спирали без намека на перила зияла шахта, аккуратная пропасть, уходящая вниз и превращающаяся в черную дыру.
– Все ломается, дорогой братец, а детали так запросто не достать. За поставщиками следят, за покупателями следят. За всеми следят. Один неверный шаг, братец, и тебя уже цап-царап. И кранты, будь ты хоть «кавалером Огненной подвязки». Как я, например. А тебе, кстати, не дали. Больше «почетной грамоты за верную службу» ты так и не получил. Даже без «его рогатого величества сердечной благодарности».
– Заткнись.
– А чего ты обижаешься? Правду же говорю.
– Тебе, Болтун, только бы потрепаться.
– Так веселее. А то ведь ты своей молчанкой и злобой любого с ума сведешь.
– Топай давай вперед – отдохнули.
Они вновь двинулись по каменной лестнице вверх.
– Эх ты, Злыдень, – легко вздохнул идущий впереди с фонарем. – Больше бы улыбался, и тебе обломилась бы цивильная наградка.
– Говорю, заткнись.
– И вообще – расслабься. Кстати, вон впереди и предпоследний этаж. Сейчас отдохнем, посидим на диванчике, может, там в буфетике еще и вискарик остался от прежней доставки. Сделаем по глоточку.
– Хрен нам, а не вискарик. Предыдущие ходоки, мелкие бесы, все выжрали, я в этом уверен.
– Вот и поглядим.
– Оптимист.
Они вышли наконец на широкую площадку, от которой вверх шла точно такая же каменная лестница. Поставили фонарь на дежурный столик; второй, которого первый назвал Злыднем, упал на старый облезлый кожаный диван.
– Ну что там, есть?
Болтун забрался в буфет, звякнула посуда.
– А вот и есть на два-три глотка! Только посуда заляпанная, – он вытащил два бокала и стал рассматривать их на тусклый свет фонаря. – Измызгали губами черти. – И сам рассмеялся своей шутке, которая прозвучала так убедительно. – Не побрезгуем?
– Мы внизу ничем не брезговали, так чего тут привередничать? – спросил Злыдень. – Наливай.
На дне графина еще остался напиток, его Болтун и разлил по бокалам. Протянул брату бокал и тоже повалился на диван, только с другого конца.
– Благодарю, – вымолвил Злыдень.
– Чин-чин, – поднял свой бокал Болтун.
– Будем, – чуть подняв свой, отозвался его брат.
Они выпили и поморщились.
– Пойло, – процедил Злыдень.
– Пойдет, – подхватил Болтун. – А помнишь, как мы с тобой рулили? Ты начальник одной фирмы, я – другой, целой химфабрики. Баблос, тачки, девки, все было! Власть была. Пока кой-кому не захотелось превратить их мир в наш ад. А чего его превращать? Он и так ад. Только другой. Припудренный сахарком. А все то же, как мы и любим: человек человеку волк. Бабло рулит всем. Разврат, обжорство, хошь изысканное, хошь тупое, курорты для хозяев мира сего, алкоголь рекой, безнаказанность. Хочешь кровушки напиться – выйди вечерком на улицу, хватай первого и тащи в подворотню. Пей – не хочу!
– Душу не трави.
– Все равно никто никого не найдет. Даже искать не будет. Чем не ад? И чего добился Бог с этими мозговитыми обезьянами? – Он уже мелко смеялся, поглядывая на брата. – Да ничего! Пусть бы так все и оставалось. Так нет, на тебе: сделаем еще хуже. А это неправильно. Во всем должна быть золотая середина. Даже в абсолютном скотстве она должна быть.
– Филосо`ф, – сделав ударение на последней «о», покачал головой Злыдень и наконец-то улыбнулся, правда, криво и зло. – Матушка наша, монстрица, бывало, качала тебя и сама улыбалась. Ты ей так жизнерадостно лыбился! А я ей рожи корчил. Одну страшнее другой. Так она мне сказала как-то: удавлю гада, уймись лучше. Я испугался, кстати.
– Убили ее архангелы, – заметил Болтун.
– Ага. Живьем спалили. Отомстить бы им.
– Да-а, хотелось бы. Да руки у нас коротки.
– Месть разной может быть, – цедя вискарик, заметил Злыдень. – До иного человечка, что посильнее, у тебя рука не дотянется, верно? Но можно и по-другому все решить. Идешь ты мимо его дома, когда стемнеет, подходишь к забору. А там пес его тявкает. А ты ему хорошую такую отбивную – хоп через забор. А в отбивной – цианид. Проснется твой враг поутру, а его песик любимый и дорогой околел у самой двери. В муках и ужасе. Вот так можно все устроить.
– Да, так можно, – согласился Болтун.
– Хозяйка наша, видать, именно так и решила поступить.
– А мы ей в помощь.
Они посмотрели друг на друга и оба недобро и беззвучно рассмеялись. Затем потянулись друг к другу и звонко чокнулись бокалами с остатками вискарика. Опрокинули его, облизнулись. Болтун прихватил бокалы и вернул их на место, в старинный буфет.
Взял со стола масляный фонарь.
– Ну что, пошли, Злыдень? А то еще придем позже нее – нехорошо будет. Разозлим хозяйку.
– Пошли, браток, пошли. Злить ее не стоит. Осилим еще одну лесенку.
– Нет, ну черти, как можно было самим сломать лифт, а? Я понимаю – гнев Господень. Когда на тебя, аки коршун, Мишка сверху бросается, и Гаврюшка сбоку. Тут любой лифт сорвется – и вниз бомбой. Но чтобы самим? Мелкий пошел бес и глупый. Мы с тобой – раритет. Классика.
– Да, – согласился Болтун, – мы с тобой дорогого стоим.
И они, осторожно поглядывая в черную дыру, где внизу застрял лифт из преисподней, потопали по каменной лестнице вверх, как и прежде, держась стены.
Далеко наверху их ждала еще одна площадка. Но тут уже они, едва добредя, решили отдышаться как следует. Устали карабкаться из глубин ада. Болтун вновь поставил масляный фонарь, на этот раз на табуретку. Жаль только, в этой комнате не было буфета, а стало быть, негде было спрятаться и емкости со спиртным. Тут и дивана не имелось. Оба повалились на садовую скамейку и дышали и дышали, пока Болтун, присмотревшись, не сказал:
– Смотри-ка, а дверь-то приоткрыта.
На этой площадке была одна-единственная дверь, и она и впрямь оказалась приоткрыта на пару пальцев.
– Ну что, сразу или подождем? – спросил Болтун.
– Пошли, – махнул рукой Злыдень.
– Ну пошли, братец.
Они тяжело поднялись со скамейки. Болтун прихватил фонарь. Братья осторожно подошли к двери, Злыдень взялся за ручку и нежно потянул ее на себя. Болтун вошел первый, держа фонарь впереди себя.
– Ух ты! – вскликнул он. – Вот это да-а! Злыдень, это ж музей!
За ним вошел и его брат. Даже та часть обстановки, которую они осветили, повергла их в приятный шок. Тут и впрямь все было как в музее или во дворце. Диваны, кресла, буфеты, зеркала, мраморные скульптуры, лепнина, большой круглый стол с венскими стульями по кругу, шахматный столик с доской, гобелены на стенах, и все изящное, вычурное, в назойливом и ласковом для глаз стиле рококо. Красотища!
– Закройте за собой дверь, балбесы, – услышали они.
И при первом звуке этого голоса вздрогнули так, словно через обоих пропустили ток.
– Да, хозяйка! – поспешно выпалил Болтун.
Злыдень, вошедший последним, поспешно закрыл дверь, и так крепко, что щелкнул английский замок. И теперь они оказались в полутемной старинной богатой зале и оглядывались по сторонам, пытаясь разглядеть свою хозяйку.
– Да здесь я, тупицы.
И когда они наконец-то увидели темный женский силуэт в кресле, над их головами вспыхнуло солнце! Оба зажмурились и сжались. Они никогда не знали, чего ждать от нее. А потом боязливо открыли глаза. Нет, это было не солнце, а просто огромная люстра перевернутым айсбергом свисала к ним с высокого расписного потолка. И вся эта комната заиграла цветами, золотом и серебром, зеркалами, самоцветами, перламутром, инкрустацией.
– Здравствуй, госпожа, – первым поклонился Болтун.
– Здравствуй, Лилит, – одновременно с ним поклонился и Злыдень.
– Ну здравствуйте, мои верные слуги.
Она, одетая в черный облегающий костюм, поднялась с кресла и направилась к ним, но остановилась метров за пять, чтобы получше рассмотреть братьев-близнецов. Те были кучерявы, бледны, с блестящими карими глазами навыкат, лет сорока пяти, одеты в серые робы, напоминавшие арестантские, у обоих на твердых, как ранет, подбородках красовались неприлично глубокие ямочки. Только Злыдень выглядел посуше, а Болтун заметно полнее, и глаза первого посверкивали злобой, а второго – жизнерадостной издевкой.
Под взором Лилит они буквально жались друг к другу, переминались с ноги на ногу и щурились на нее.
– Ну что, слепые, как кроты, стали? – усмехнулась рыжеволосая красавица-фурия с горящими изумрудными глазами. – Отвыкла я, что ли, от вас? Какими-то вы дохляками стали.
– Матушка, там внизу не забалуешь, – объяснил Болтун.
– А что за прикид на вас? Так сейчас носят там? – она указала пальцем вниз. – Кто там для вас шьет, Баба-Яга?
– Что ты хочешь, адский прикид, матушка, – объяснил Болтун.
– А чей это кабинет, хозяйка? – спросил Злыдень.
– Хорош, верно? – самодовольно кивнула она на стены. – Мой любимый! Мадам де Помпадур кабинет, тут она решала все европейские дела, – ответила она. – Да вы совсем ослепли. И нюх потеряли, как я посмотрю.
– Мы гарью дышим с утра до вечера и с ночи до утра, – объяснил Болтун. – У меня от паленой кожи рефлекс навязчивой тошноты выработался.
– А вот я привык, – сказал Злыдень. – Все лучше, чем на пере у архангела Гаврюши.
– Это верно, – усмехнулась Лилит. – Лучше. То есть вы сейчас тут никого унюхать не можете?
– А есть кого нюхать? – спросил Злыдень. – Может, ты нам подарочек какой припасла? Деву красную с кровушкой молодой? Напиться вдоволь, а? Я бы не отказался.
– Ах, гурманы вы мои, – рассмеялась Лилит. – Вампирчики мои дорогие. – Подошла ближе, похлопала одного по щеке, затем другого. – Кровососы. – Посмотрела за их спины: – Тифон, они тебя не увидели! Даже не почуяли! Ты прав – их в санаторию надобно на месяцок!
Оба вампира тотчас оглянулись и, все еще щурясь от яркого света, стали рыскать глазами по углам. Тифон вышел из-за огромной статуи Геркулеса – сам огромный, в черных брюках, и черной кожаной куртке, и кожаном кепи набекрень.
– Здорово, братва, – кивнул он. – Вы как будто только что с кичи откинулись. Ну и рожи!
– Здорово, громила, – кивнул в ответ Злыдень.
– Привет, бугор, – вторил ему брат.
– По землице рассекаешь, в шоколаде, – подхватил Злыдень. – Я тоже хочу такой прикид, как у Тифона.
– И я хочу, – сказал Болтун. – Но только чтобы куртка рыжая была.
– А мне и черная подойдет, и джинсы хочу.
– И я тоже джинсы хочу. Как мы когда-то в МГУ ходили, помнишь? – Болтун вздохнул: – Когда на химиков учились?
– А то!
– Дурака валяли, что ничего не знаем. А сами любого профессора могли дураком выставить.
– Да уж, поживи столько, сколько мы, – согласился Злыдень.
– Любую девку задурить могли – все заговоры знали, все волшебные ароматы из дурман-трав, все колдовские чары!
– Хватит, – прервала их Лилит. – Будет вам и прикид, и бабло, и девки, и много прочих бонусов, к которым вы привыкли, пока работали в поле. Опыт у вас большой, и лучше вас для этого дела никого не сыщешь.
– А что за дело-то? – поинтересовался Болтун.
– Хорошее дело, уж поверьте мне, – ответила Лилит. – Как вас там звали, пока вы тут в начальниках ходили? И кем вы там трудились, напомните мне?
Близнецы переглянулись.
– Я был директором «ООО Центр „Здоровая жизнь“», – сказал Злыдень. – Семен Прокопович Белоглазов.
– Круто, – кивнула Лилит. – А ты?
– Анастас Прокопович Белоглазов, – с усмешкой ответил Болтун. – Генеральный директор компании «Эскулап». Ох и похимичили мы!
Злыдень кивнул:
– Это да, эликсир «Луч надежды» из цветов с адских полей. Дает вечное здоровье, вечную жизнь, а если чуть-чуть изменить рецепт, то и сумасшествие в конце концов.
Болтун весело хохотнул:
– Как они мочить друг друга стали! Те, что уже хлебнули!
– Вот-вот, загляденье, – мрачно сказал Злыдень.
– Мы уже приготовились усесться в партере, запастись попкорном и наблюдать, как людишки начнут крошить друг друга по всей землице, – Болтун тяжко вздохнул, – да не тут-то было.
Злыдень взял у него эстафету:
– Эти, – он указал пальцем вверх, – оказались сильнее. И нам пришлось свернуть предприятие и ретироваться. А нашу девочку, Лизу, которая и курировала это предприятие, красоточку, они казнили. Агенты их Небесной канцелярии на Земле, чтоб им гореть в аду.
– Хорошо, братцы, что вы все помните, – сказала Лилит. – С этим эликсиром, новым, так просто им не справиться. Адские поля они выжгли, это правда, прямым попаданием с небес, но тут земное средство – поди выжги его.
– И что за средство? – поинтересовался Болтун.
– Ну недаром же вы учились на химическом факультете МГУ, – усмехнулась она. – Рецепт у меня есть – его создавали гении прошлых веков, эликсир мертвого поднимает из могилы. Но мне надо его много, понимаете?
– Как много? – спросил Болтун.
– Очень много, – ответила Лилит. – В промышленных масштабах. Мне нужны цистерны этого эликсира. Тонны!
– Ты, матушка, что-то великое придумала? – поинтересовался Злыдень. – Вселенского масштаба?
– Именно так. Ты, Злыдень, будешь замдиректора по науке. Ты, Болтун, коммерческим директором. У тебя это хорошо выходит.
Оба поклонились.
– Как скажешь, матушка, – ответил Болтун. – Только где же мы такую базу найдем, для изготовления волшебного напитка?
– Уже есть такая база. В подмосковном городишке Зуево. Старый химкомбинат «Заря»; когда-то он разорился, его приватизировали, вновь разорился, еще раз запустили, моющие средства решили изготавливать, и вновь все пошло прахом. Этот заводик я и купила, и теперь вы им займетесь, и в самом реальном времени. Сегодня же, сейчас же.
– А эти нас не изловят? – Злыдень кивнул вверх. – Они зоркие.
– А вы будьте аккуратны и скромны, и все обойдется. Для всех вы изготавливаете хвойное мыло «Сосновый бор». Рядом с заводиком как раз сосенок много, так что все одно к одному выходит.
Братья-близнецы вновь переглянулись.
– Фортуна улыбнулась нам? – предположил Болтун.
– Поживем – увидим, – ответил Злыдень.
– Ну что, на волю? – спросила Лилит.
– Пусть переоденутся для начала, – бросил Тифон. – А то в таком наряде они только до первого постового дойдут. Эй, ребятки, идите-ка сюда, – махнул он рукой и направился к старинному шифоньеру красного дерева. Распахнул его и сказал: – Вуаля! Вот и джинсы, и кожаные куртки, черная и рыжая, и кепи фартовые. Почти как у меня. И башмаки на зависть любому пижону. Давайте, демонюги, переодевайтесь!
Когда двое братьев преобразились и нагляделись на себя, повертевшись перед зеркалами, Лилит сказала:
– А теперь за мной.
Она остановилась у дальней двери, воткнула хитрый ключ в замочную скважину и провернула его там три раза. Послышались три щелчка. Дверь открылась – и всем троим предстала теплая летняя ночь, асфальтовая площадка с черным джипом, садик за ней, дорога.
– Царь подземный, благодать-то какая, – вдохнул полной грудью Болтун. – Какой кайф! А, братец?
Злыдень тоже потянул всей грудью ночной воздух.
– Да-а, разгуляемся!
Вдалеке на холме выстрелила гудком электричка и запестрили огоньки летящих вагонов.
– Вы на окраине Зуева, джип ваш, ключ в замке зажигания, все документы в портфеле на заднем сиденье, ваши паспорта в том числе, кредитки, разберетесь. Коттедж на улице Лесной, 13, тоже ваш, ключ под ковриком. Завтра же приступайте к работе. Набирайте персонал – и за дело. Свое химическое дело! Недаром Подземное царство вложилось в ваше обучение. Знаю, что вы лучшие на свете химики, так что не буду вас учить, что и как делать. Все ясно?
– Предельно, – кивнул Злыдень.
– Ваши физиономии нигде мелькать не должны. Поэтому над вами будет сидеть кукла, подставная директриса, есть у меня на примете одна ушлая тетка. Некто Антонина Бережная. Ей не впервой такая забота. И лезть в ваши дела она не будет. Когда мы все сделаем, она и станет мишенью для всех. Пусть с ней разбираются и полиция, и архангелы.
– Разумно, – согласился Злыдень.
– Приходить к вам буду в полночь, мальчики, для вашего отчета о проделанной работе.
– Пугать нас будешь? – усмехнулся Болтун.
– Буду, можешь мне поверить.
– А пары шлюх в этом доме на Лесной, 13, не будет?
– А тебе идет рыжая курточка, Болтун, – вместо ответа улыбнулась Лилит. – Что скажешь, Тифон?
– Да просто два молодца из ларца. Женихи, мать их.
Лилит стала предельно суровой:
– Пока не сделаете мне первую цистерну эликсира, чтобы никаких баб, ясно?
Близнецы вновь переглянулись.
– Ясно, – пожал плечами Злыдень.
– Да к черту этих баб, – подхватил Болтун. – Порнуху посмотрим.
И оба весело рассмеялись.
– И вот что еще, – очень серьезно и даже грозно сказала Лилит. – К тому времени, как вы создадите первую партию эликсира, я добуду еще один элемент для него. Последний элемент. Вишенку на торте. А теперь ступайте – и ни секунды не тратьте зря.
Уже через пару минут их джип убегал по дороге от кирпичного склада старой сельхозпродукции, на пороге которого остались стоять Лилит и Тифон. Затем они зашли в помещение, закрыли за собой дверь и вновь оказались в прекрасном кабинете мадам де Помпадур.
– Что скажете, госпожа? – спросил Тифон.
– Пора готовиться к вылету в Гималаи, вот что я скажу. Наши враги тоже собираются в путь.
В дальнюю комнату дома Рудина, где все стены были покрыты драпировкой – черным бархатным полотном, – вошли четверо: хозяин дома, Антон Антонович Долгополов, Андрей Крымов и Зоя Осокина. Едва академик переступил порог, как щелкнул выключателем, и комната озарилась светом. Ближе к дальней стене, немного повернутое к дверям, высилось зеркало в толстенной раме. Перед ним одиноко стоял стул. Зная о предназначении зеркала, гости с осторожностью подошли и заглянули в него – и отразились в нем боязливыми призраками.
– Уже страшно, Андрей Петрович? – спросил Долгополов.
Он прихватил стул для себя, Крымов – для себя и Зои.
– Любопытно, – ответил Крымов. – После нашей схватки с человеком-кабаном испугать меня зеркалом, даже магическим, будет трудно.
Они поставили стулья рядком, вокруг хозяйского, как в кинозале. Только на экране пока что не было ничего, кроме их проплывающих отражений.
– Граф, оно точно магическое? – с легким показным небрежением спросил Антон Антонович. – Какое-то оно…
– Точно, – сухо ответил Рудин.
– Я тут впервые, – шепнула Зоя своему спутнику. – С детства знаю этот дом, а в этой комнате в первый раз, подумать только.
– Но вот ведь – выросла и добралась, – сказал хозяин.
– Ваша правда, Лев Денисович. Но сколько тайн, сколько тайн…
– Как вы за него не боитесь, за это зеркало? – кивнул детектив. – Хрупкая же вещь.
– Боялся, и еще как. До поры до времени. Теперь оно сверху покрыто пуленепробиваемым стеклом, – постучав костяшкой пальца по зеркальной поверхности, сообщил Рудин. – Я решил: так будет надежнее. Оно же со мной странствовало повсюду. Даже по континентам. В Америку я возил его в пуленепробиваемом ящике – деревянном, обитом жестью. На всякий пожарный. Индейцы постреливали, бандиты на больших дорогах. Всякое было. А в Европе просто войны шли бесконечно, того и гляди пуля в окошко влетит. Надо было обезопасить свое сокровище.
– Так и не скажешь, откуда ты его взял? – спросил Антон Антонович. – Где надыбал сокровище-то?
– Так и не скажу. Зато покажу, как оно действует.
– Да-а! – сдаваясь, покачал головой Долгополов. – Так значит, это в нем наш Людовик Счастливый увидел все несчастья своей семьи в самом недалеком будущем?
– Именно в нем.
– Как он тебя не казнил? Не сжег на костре?
– Ну, не те уже были времена. Это во‑первых. А во‑вторых, он поверил мне. И с того самого часа был уже безутешен. Но он хорошо помнил, что сам я не желал показывать ему тех страшных картин. Я всячески отговаривал его, убеждал, что будущего лучше не знать, оно может свести с ума. Но слово короля – закон. А потом он попросил показать, как он умрет. И тут уже я ему отказал наотрез. Сказал: это против божьих правил. Ни один человек не должен видеть своей смерти. И что я сам никогда не просил зеркало об этом.
– И он поверил вам? – спросил Крымов.
– Представьте, да. Если бы Людовик увидел свой распухший труп, изгрызенный оспой, к которому боялись подходить даже верные слуги, если бы узрел, как его засыпают в ящике хлоркой, чтобы она убила всю заразу, он бы этого просто не выдержал. Умер бы на месте от ужаса.
– Но вы это видели? – спросила Зоя.
Рудин кивнул:
– Я видел – и в зеркале, и чуть позже живьем. Зрелище было не для слабонервных. Свою смерть не должен видеть никто ни в каком пророческом зеркале. И глупы те люди, что пытаются всеми силами, да еще за деньги, увидеть край пропасти, с которого им суждено рухнуть камнем вниз.
– Без патетики ты обойтись не можешь, да? – усмехнулся Долгополов.
– Не пытайся уколоть меня, королевский лекарь. Я говорю правду, да ты и сам знаешь это. Ты видел тот ящик с хлоркой и трупом короля. Или, скажешь, нет?
Антон Антонович мрачно усмехнулся:
– Разумеется, я и потребовал засыпать его хлоркой, и как можно скорее, чтобы зараза не разошлась по дворцу.
– Тем более. Ну так что, за дело? – спросил Рудин. – Мы должны узнать, куда ведет нас путь.
– Нас? – переспросил Крымов.
– Я еду с вами, – твердо сказал Рудин. – Теперь куда вы, туда и я. Хоть на край света.
– Ладно, – кивнул детектив. – Принимаем.
Антон Антонович потер маленькие цепкие ручки:
– Приступим! Ты будешь что-то говорить? Или так, силой мысли?
– Можно по-разному. Мне нужен мой советчик, проводник, поводырь.
– И кто он? – спросил Крымов.
– Дух. Бесплотный дух. Он пришел ко мне вместе с этим зеркалом, он сам выбрал меня, он был сторожем его, хранителем этого перехода из того мира в другой, дежурным этого коридора. Я прошу у него той или иной встречи, и он открывает мне путь.
– Так было и с Людовиком Пятнадцатым? – спросил Крымов.
– Да, – кивнул Рудин.
– Он разрешает, чтобы вы приглашали свидетелей?
– Да, несколько раз он высказался против, но это были особые люди.
– Простите, особые, но какие?
– Скептики. Недоброжелатели. Это ведь то же самое, как пригласить на изысканный пир того, кто демонстративно плюнет в свою тарелку и с усмешкой уйдет.
– Ясно. Мы ни те и ни другие. Мы верим, и мы доброжелательны.
– Поэтому я допустил вас до сеанса.
– Он что-нибудь просит взамен? – спросил Крымов. – Ваш Дух?
– Никогда и ничего. Отставьте стулья в стороны, господа, это не кинотеатр, и я приступлю.
Крымов отставил два стула в одну сторону, Долгополов оттащил свой в другую и плюхнулся на сиденье.
– Зоя, садись, – сказал Крымов.
Но Зоя Осокина не двигалась.
– Как жаль, Лев Денисович, что вы не привели сюда меня раньше, – зачарованно проговорила она. Зоя стояла как раз напротив зеркала и глаз не могла оторвать от его поверхности. – Многое могло бы пойти по-другому.
– О чем ты говоришь, девочка?
– О многом, Лев Денисович, об очень многом. Оно ведь и впрямь волшебное, ваше зеркало.
– Разумеется. Зачем мне врать?
– Недаром матушка говорила мне, когда я была еще девочкой, что мне могла перепасть часть ее дара.
– О чем ты, Зоя? – спросил Крымов.
Но Зоя, не отводя глаз, смотрела и смотрела на поверхность зеркала. Она как будто хотела загипнотизировать его. Рудин сейчас сам не сводил глаз, но со своей одухотворенной воспитанницы, такой он ее еще не видел, на нее же пристально и с беспокойством смотрел Крымов. Она как будто изменилась, преобразилась, в ней появилось то, чего они раньше не замечали. А это всегда настораживает.
И только Антон Антонович упрямо таращился в зеркало, затем встал со своего стула и подошел ближе к удивительному и, может быть, и впрямь волшебному зерцалу.
– Ё-моё, – восторженно пробормотал Долгополов. – Оно работает!
Все обернулись к бодрому старику, но тотчас перевели взгляды на зеркало Рудина. По нему сейчас пробегала легкими накатами серебристая рябь. А за возникшими волнами уже проявлялась картина – там были исполинские горы. И чем быстрее уходила рябь, тем яснее виделся величественный горный пейзаж.
– Но я пока еще ничего не успел, – сказал Рудин. – Что это такое? И как это может быть?
А горы словно приближались к зрителю и становились все четче. Одни, самые высокие, были укрыты снежными шапками, другие, пониже, оставались зелеными, но вот что было странно: все эти горы двигались, вернее, они оставались на месте, а двигался тот, кто смотрел на них сверху. Складывалось такое ощущение, что зрители, подобно птице, летели над этими вершинами. И уже становилось ясно, что они приближались к чему-то – к дальней горе у горизонта, она разрасталась и становилась все яснее. И все это было пронизано небывалым изумрудно-золотым светом.
– И где это? – спросил Крымов.
– А вот где это, ответить можно, – сказал Антон Антонович. – Видите, справа, в углублении горы, в гигантском гроте? – спросил Долгополов. – Быстрее смотрите – сейчас уйдет!
– Статуя Будды! – воскликнул Андрей. – Это Гималаи! И все-таки, Лев Денисович, как нас туда занесло?
Но хозяин дома вновь перевел взгляд на свою подопечную. Глаз с нее не сводил. Он уже все понял.
– А вы спросите у Зои Владимировны, – сказал Рудин.
– У Зои? – не понял его Крымов.
На молодую женщину уставился и Долгополов.
– Это один из моих снов, – не сводя глаз с зеркального экрана, ответила она. – Я всегда думала, что этот сон – моя фантазия…
А «камера» приближалась к той дальней горе, и уже можно было различить стоящую на ее вершине женщину в длинном балахоне, с посохом в руках. Она была седа и величава, волосы ее развевались по ветру, и она смотрела вперед так, словно ждала кого-то. Ждала ее – свою птицу-странницу!
Зоя горячо прошептала:
– Я и прежде вызывала ее – это моя мать. Я думала, что это сон, но он пророческий, это путешествие души через пространства и времена. Но я никогда так близко не подлетала к ней.
И вот полет «камеры» остановился – шагов за десять от женщины.
– Мама, – прошептала Зоя. – Мамочка, здравствуй.
– Здравствуй, дочь, – ответила та. – Я прошу у тебя прощения за то, что бросила вас. Прошу всем сердцем, на коленях, обливаясь горькими слезами. Но меня позвали – это была моя судьба. Я не могла остаться, потому что никогда не принадлежала себе и знала об этом с детства. Моей телесной оболочки давно нет, но душа человека бессмертна, и ты знаешь это не хуже меня. Я не могу помочь своему Учителю – ты сможешь, ты и те, кто будет с тобой. Но только твои друзья, близкие духом люди, с чистыми сердцами, и никто больше. Ты должна спасти моего Учителя, он хранит великие тайны, и он бессмертен, пока он один, но злые силы, вторгшиеся извне, способны все изменить. Он живет в недрах горы Брахма, в самом сердце Шамбалы, в индийских Гималаях.
– Но что мы должны сделать, мама?
– В городке Набаса вы найдите проводника – его зовут Ракша, он укажет дорогу в Сарасвати-Парушни, к брахману Сумати. И поторопись, Зоя, скоро время будет работать против вас. – Она кивнула дочери: – Прощай, моя девочка. И прости за все!
– Я простила тебя, мама, – вырвалось у Зои. – Давно простила. И ты прости, что я ненавидела тебя. Прости меня!..
Серебристая рябь стала возвращаться, и скоро седовласая женщина в длинной робе с посохом в руке стала таять за этой рябью, а потом и сама рябь исчезла, и зеркало сделалось просто зеркалом в полутемной комнате.
– Свиданьице, – пробормотал Долгополов. – Что скажете, Андрей Петрович?
– Скажу, что Зоя Владимировна полна сюрпризов.
– Да, я такая, – все еще мыслями устремленная в другой мир, с улыбкой кивнула его подруга. – Я молила Бога об этом свидании – и вот случилось…
– Ладно! – хлопнул в ладоши Антон Антонович. – Придется воспользоваться моими связями. Один миллиардер, обязанный Небесной канцелярии очень многим, с радостью предоставит нам свой частный самолет. Пойду звонить, вдруг застану!
– Могу только повторить: я еду с вами, друзья, – кивнул Лев Рудин.