– Здесь ничего нет.

Слышащий поднялся с колен. Он стряхнул с рук приставший снег и переступил с ноги на ногу, согревая покрасневшие ступни. Луций смерил его взглядом. На вид нукеру было лет сорок. Лицо – плоское, глупое. Тамьян клялся, что этот – лучший в отряде. Не носит сапог и чувствует землю, как утробу матери. Он назвал его имя, но Даллах не запомнил. Имен было слишком много, а пользы от них не было.

– «Ничего» быть не может, – отрезал Луций. – Старайся лучше.

Он хлопнул Терна по шее. Конь всхрапнул и рванулся вперед.

Плотный воздух йордского предгорья поглотил хруст наста под копытами. Терн сам выбирал дорогу. Боковым зрением Луций следил за пляшущим огоньком, который двигался рядом. Бай не отставал от коня, петляя между камней. Он нырял под низкие ветви, перескакивал через обледенелые кусты. Иногда пропадал из виду – и тогда Луций невольно выпрямлялся в седле. В тот же миг рыжее пламя вспыхивало сбоку: Бай обгонял Терна или догонял его рывком. Охотничий азарт лиса немного разгонял хмарь угрюмого пейзажа.

Когда дорога сужалась, Бай первым заходил на переметы, проверяя наст. Если проваливался – замирал, отряхивался и продолжал путь. Луций даже не отдавал себе отчета в том, как скоро стал ориентироваться по движениям лиса. Пока тот бежал – можно было мчать во весь опор. Если замедлялся или замирал – следовало остановить отряд и быть внимательнее. У зверей сильное чутье. В разведке территории оно бесценно. А именно разведкой Луций сейчас и занимался. Он не знал, куда направляется и что ищет. Поэтому позволил выбирать путь коню и костровому лису.

Провожатых лучше у него все равно не было.

Терн остановился на краю обрыва. Луций спешился и провел пальцами по стволу тощего вяза. Под ногтями хрустнула трухлявая кора. Он глянул вниз: между холмами, как в чаше, клубился легкий туман. Там лежал очередной овраг – не отмеченный на старых картах, полный рыхлого снега и обманчиво ровных теней. Лишь кое-где, за высокими камнями, виднелись островки серо-бурой почвы и редкие кусты шиповника с высохшими ветвями. Мрачное место. В таком только умирать.

Бай спрыгнул с обрыва, бесстрашно нырнув в снег. Луций отметил точку на пергаменте, бросил взгляд на ближайший выступ и медленно зашагал вверх. Ноги вязли в снегу – и это казалось странным. Хоть Луций и был Хозяином Мерзлоты, зиму он видел впервые в жизни. Обыкновенную зиму – ту, что не подчинялась его прихоти. Ослепительный свет лез в глаза даже сквозь ресницы. Белое небо, белые склоны гор и белые подножия сливались в сплошное ничто. Снег под ногами не хрустел, а будто поскрипывал, тонко и жалобно. Он был мягким. Пуховым. Перед боем Даллах скует это нежное одеяло жестким настом. И тогда снежный покров выдержит талорское войско с их легкой костяной броней, но неизбежно провалится под тяжелыми эдесскими легионерами. Холод не будет нежным.

Подняв голову, Луций позволил горному ветру хлестнуть себя по щеке и ворваться в легкие острой свежестью. Глядя на редкие скелеты голых деревьев в оврагах и прячущиеся в складках рельефа промерзшие ручьи, Луций думал о том, что у земли не бывает любимцев. Горы – гостеприимная могила. Они одинаково примут и талорские отряды, и легионы Эдеса. Такой рельеф лишит армию Республики численного преимущества. В нем когорты потеряют возможность маневрировать. Горы лукавы – в них легко расставить ловушки. Нужно было только понять какие. И тогда у маленькой талорской армии появится шанс на победу.

За спиной послышался шорох. Тамьян спешился у ближайшего возвышения и приблизился к Луцию.

– Даллах, – осторожно начал он, едва слышно стуча зубами, – что именно мы ищем?

Луций втянул носом воздух и подавил желание закрыть лицо руками. Идею. Он искал идею. Уже больше недели он с отрядом исследовал предгорье, достраивал карту, изучал местность – надеялся, что за очередным поворотом его будет ждать озарение. Горы предлагали ему только раздираемую свистящими ветрами безнадежность.

– Мы исследуем, – сказал Луций, не оборачиваясь. – Мне нужно знать каждый куст в ближайшей сотне миль. И нанести его на карту.

– Я понял. – Тамьян отступил на шаг и опустил голову. Потом облизнул губы и бросил на Даллаха нетерпеливый взгляд. – Это чтобы использовать иверийских шаманов? Вы планируете заключить с ними союз?

– Нет, – отрезал Луций. – Мы не используем шаманов.

– Но я думал…

– Хватит думать. Исчезни.

Тамьян поспешил прочь, запинаясь о снег и полы длинного чапана. Дождавшись, когда его скрипучие шаги стихнут за спиной, Луций зажмурился так, что перед глазами заплясали цветные пятна, и – от бессилия – закричал.

Крик болью прошелся по искалеченным связкам и вырвался из горла хриплой тишиной. Хорошо, что он лишился собственного голоса. Луцию стало легче. Нукеры ничего не заметили.

Нет, Тамьян, не будет никаких шаманов. Шаманы мертвы. Мертв лес, в котором они жили. Мертвы даже духи, что скользили по их теням. Их уничтожил твой хан, Тамьян. Хан, который должен вести тебя и твой отряд в бой. Отряд не должен бояться своего полководца. Поэтому, Тамьян, шаманов не будет – без объяснений. Великие не должны объясняться.

Щеки Луция щекотали мягкие белые хлопья. Небо было чистым. В воздухе кружился не снег – пепел. Ослепительно белый. Западный ветер принес в йордское предгорье прах иверийского леса.

Идти по свежему пеплу приятнее, чем по снегу. Шагаешь как по дорогому ковру с густым ворсом. Он пружинит под ногами с упругой отдачей, ласково и чуть щекотно гладит свод стопы.

Луций несколько часов нес на себе Орхо, утопая ступнями в сухом и теплом пепелище иверийских болот. Аэд потерял сознание сразу после того, как вырвалось пламя. Луций пытался привести его в чувство – без толку. Он тенью чувствовал его изорванную в клочья волю. Это было больно.

Нести его было легко. У талорцев и правда птичьи кости. Мешали только порывы ветра – они взвивали хлопья в воздух и бросали их Луцию в лицо. Он вдыхал – и ребра снова стягивало арканом. Пепел лип к небу и гортани, проникал внутрь и врастал в тело. Луций думал о том, что вместе с вязкой слюной он глотает человеческий прах, – и его рвало. Он думал о том, что это прах его собственной наивной бравады – и его рвало снова.

Он выпрямлялся и шел дальше. Рядом была Рада. Луций успел закрыть ее собой. Теперь он слышал, как стучали ее зубы от холода, и видел вспухшие ожоги на ступнях – волдыри лопнули, и раскаленный пепел прилипал к сукровице. Луций не мог нести и ее тоже. Он извинялся перед ней. Не знал, за что – за свою слабость, за Аэда или за то, что привел смерть в ее дом. Он должен был извиниться.

Повезло, что Терн и Ежевичка послушно ждали в том же пролеске, в нескольких милях от иверийских болот, где их оставили. Луций не смог бы позвать их издалека дрожью земли – он не был талорцем. Повезло, что Терн узнал хозяина. Конь помнил его запах. Сам подошел и ткнулся прохладным носом в ключицу. Позволил достать из седельных мешков запасную одежду и сигнальную мазь.

Рада наскоро собрала шалаши. Нашла ручей, набрала в пролеске какую-то траву. Она цедила воду через ткань и похожий на губку мох. Варила что-то густое и смолянистое – и потом рисовала узоры на теле Орхо. Слишком бережно для той, кто лишилась дома и семьи по его вине.

– Если человек откроет клетку с голодными воронами и они выклюют кому-то глаза – не вороны и не клетка будут в этом виновны, – ответила Рада на безмолвный вопрос Луция. – Злодей – тот, кто морил воронов голодом и затем открыл клетку. Отступник сделал это. Он виноват, – она вскинула голову. – И знаешь что? Дурак он. Он подарил им хорошую смерть. Нет смерти лучше, чем от силы Великого. Она чистая. Жаль только, что он и сам ее принял. Он такой смерти недостоин. – Она тряхнула головой и улыбнулась. – Я не буду горевать по ним. И ты не горюй. Зола – хорошая почва. Лес вырастет гуще прежнего.

По ее щекам текли слезы. Они оставляли чистые дорожки на перепачканной гарью коже и собирались в уголках улыбающихся губ.

Луций выхаживал Орхо сам – так, как его научила Рада. Он осторожно касался его тенью и забирал на себя злость и обиду Первого. Дух бился, ершился, рвал когтями и без того изодранную волю Аэда, точно раненая птица, которая бросается на каждого, кто осмелится протянуть к ней руку. Луций гладил Белое Пламя и говорил с ним морозным эхом Пятого. Он обещал, что клетки больше не будет. Пятый вторил ему. Гасил вспыхивающие искры, льнул к сородичу ласковой прохладой.

День, второй – время сливалось. Орхо не приходил в себя, но забытье плавно сменилось тяжелым, неровным сном. Луций отдавал ему весь холод, что у него был. Это было легко. Орхо становилось лучше. А природа этой мерзлоты была не так уж важна.

Однажды ночью прошел дождь. Он прибил густую завесу пепла к земле. На утро следующего дня Орхо очнулся.

Луций облачился в броню, оседлал Терна и уехал, оставив его заботам Рады. Это произошло две недели назад. Добравшись до излучины Маэка, где расположился войсковой лагерь, Луций набрал отряд и отправился в разведку. Как можно дальше. Как можно дольше.

Сбоку послышался хруст. Луций повернул голову. Бай вылез из кустов, сжимая в пасти тушку пищухи. Встретившись взглядом с Луцием, он прижал уши и угрожающе зарычал, пригибаясь к земле.

– Ешь спокойно, – вздохнул Луций и, вскинув руку, эхом произнес над ухом Тамьяна: – Двигаемся на запад.

Он вскочил на Терна и развернул его. Отряд двинулся следом. Коням было тяжело. Из-под копыт срывались камни, осыпались вниз, в ущелья и трещины складчатого склона, беззвучно исчезали где-то за перегибом пади. Терн то и дело замирал, по-змеиному вытягивал шею и настороженно принюхивался. Запахи менялись. Свежий, хлесткий воздух, катившийся с перевалов, начал сдавать позиции. Его теснила горечь тлеющего пожара.

Луций видел, как и без того скудная земля лелеет свои ожоги. Зола перепачкала склоны, смешалась со снегом в грязную кашу. Иверийский лес примыкал к предгорью, и ярость Белого Пламени дотянулась сюда. Обугленные кусты жимолости цеплялись за ноги лошадей, ломались с глухим щелчком и оставались в пепле, похожие на скрюченные пальцы.

Когда тропа свернула обратно на север, склон стал круче. Почва осыпалась под ногами, превращаясь в сыпучий серый щебень. Луций двинулся вниз, к ровной выжженной впадине, застеленной пеплом, которая осталась на месте бывшей топи.

Возвращаться туда не хотелось. Но это было необходимо. Рельеф изменился. Топь высохла, корка пепла покрыла растрескавшуюся землю, и теперь это место стало потенциальным полем боя. Талорцы справятся с торфом и глиной лучше, чем с гранитом и сланцем. Впрочем, и эдесцы смогут свободно маневрировать здесь когортами. Пространство сделалось слишком открытым.

Терн всхрапнул и начал спускаться. Вход в падь был пологим. Луций кивнул нукерам и въехал первым. Тамьян догнал его уже внизу. Его конь нервничал, перебирал копытами, будто чувствовал под слоем пепла что-то постороннее.

– Что здесь… – начал Тамьян.

– У нас был спарринг, – оборвал его Луций. – Аэд немного разошелся.

Тамьян молча посмотрел на него со смесью страха и почтения и чуть отодвинулся в седле.

– Кто победил?

– Никто.

Желудок сводило. Густой запах мяса висел в воздухе. Зверье, что жило здесь, не сгорело прахом – оно лишь схватилось коркой, а потом медленно томилось на остывающих углях. Тепло уже ушло, но мясной дух остался – тяжелый, жирный, почти аппетитный. Голод вызывал тошноту, когда за пеленой копоти проступали явные нотки трупного смрада.

Луций сжал икрами корпус Терна, подгоняя его вперед. Тамьян намека не уловил и поспешил следом.

– Даллах?

– Ну что еще? – раздраженно обернулся Луций.

– Мы ищем здесь эдесские отряды? – затараторил нукер. – Может, лучше устроить засаду выше? Место ровное. Нас издалека увидят.

Луций резко обернулся:

– Тебе скучно? Ты хочешь драки? Я тебя не держу, зачем ты со мной шатаешься?

Тамьян пожал плечами и растер покрасневший нос о меховой воротник.

– Я разведчик, – сказал он и, прежде чем Луций успел закатить глаза, широко улыбнулся, – а ты герой Тала, Даллах. Я хочу быть рядом, чтобы своими глазами увидеть твою легенду.

Дыхание сбилось и острой иглой кольнуло под ребрами. Луций сглотнул.

Герой Тала, значит?

– Не мешай мне думать, – сказал он глухо, – иначе легенда выйдет короткой.

Тамьян открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но в этот момент слева раздался резкий, хриплый лай.

Бай вылетел из-за обгоревших остовов и остановился прямо перед лошадьми. Шерсть полыхала так, что слепило глаза. Он оскалился, щелкнул зубами и вцепился лапами в землю, поджимая хвост.

Луций потянул Терна за рог, осаживая его.

– Что с ним? – спросил Тамьян, недоуменно косясь на Бая.

– Он не хочет туда идти, – проговорил Луций и хлопнул по колену.

Бай метнулся к нему, встал на задние лапы и передними когтями ухватился за сапог. Луций наклонился и поднял его на руки. Лис, не переставая рычать, вскарабкался выше, уткнулся мордой под локоть и притаился, как будто прятался в складке тени. Его хвост обвился вокруг запястья, когти впились в кафтан – но глаза продолжали сверлить запад.

Луций прищурился. Повел плечами, прислушиваясь к собственной тени. Бай не хотел туда идти. Он боялся – это было понятно. Интереснее другое – Пятый тоже отпрянул. Не от страха. По телу Луция прокатилось отвращение. Резкий, обжигающий импульс – как будто кто-то провел по нервам ржавым лезвием.

Этот импульс был ему знаком.

– Не нравится, значит… – тихо сказал Луций, облизывая пересохшие губы. – Возможно, это мне и нужно.

Он рывком развернул Терна на запад и ударил пятками по бокам.

Конь рванул с места без колебаний – галоп был таким резким, что Луций едва не вылетел из седла. Он пригнулся, вжался в колкую гриву и крепче вцепился в рога. Бай зарычал и вонзил мелкие зубы в его предплечье. Пятый стиснул грудь по-детски капризным недовольством, но Луций не замедлился. У зверей хорошее чутье. У духов – абсолютное. Однако своему чутью он доверял больше.

За спиной слышался топот – Тамьян погнал отряд следом. Луций уже не слышал голосов. Ветер свистел в ушах. Он подгонял Терна. В висках пульсировало. С каждым ярдом сердце Луция колотилось все быстрее.

Озарение – о да, это было оно. Рельеф изменился. Пожар обнажил все то, что скрывалось за непроходимыми болотами так близко к Рубежу. Все то, от чего бежали мелкие энки, что истощало и мучило лес.

Пепелище пришлось пересечь насквозь. Галоп замедлился, когда серую пустоту сменили почерневшие стволы. Почва под копытами Терна становилась мягче. Болота здесь выпарились, но только у поверхности. Огонь Аэда охватил несколько десятков миль, и сюда добрались лишь отголоски пламени. Лес стоял, и все же… Луций чувствовал знакомый озноб, бегущий по краю разума. Он хорошо знал это чувство. И оно не обмануло.

Внезапно Терн остановился и взвился на дыбы. Луций придержал Бая и крепче вцепился в рога коня. Пятый зашипел – мороз растекся по земле, пробежал по выжившим деревьям, оставив на них белесый иней.

Луций широко улыбнулся.

Граница Мертвой Земли лениво колыхалась в нескольких футах от копыт Терна.

Луций прыжком спешился и отпустил Бая. Лис тут же понесся прочь, клацнув зубами напоследок. Луций же присел возле границы Мора. Он провел пальцем по влажной, покрытой упругим мхом земле у самого черного контура – и замер.

Он должен был убрать руку, но не смог.

Контур язвы пульсировал, как открытая рана, сбивчиво дышал тишиной. Граница была неровной, точно проеденной. Про Мертвую Землю Луций знал все. Он буквально остался единственным живым экспертом по природе Скверны. Он знал, как выглядят язвы, как они распространяются и как ведет себя черная плесень, растущая на поверхности.

Он видел Скверну и даже касался ее. Он знал, что Скверна жадная, как Хаос, и ее голод ощущает каждый, в ком звенит магия мира. Скверна – это Ничто. Ничто, которое хуже, чем сама смерть.

Почему же тогда в груди Луция потеплело, едва тонкие струны черной плесени коснулись его пальцев?

Он отрешенно смотрел на полотно Мертвой Земли. Упер колено во влажную землю и медленно перевернул ладонь. Длинные жгуты вытянулись, следуя за его движением. Обвили кончики пальцев, скользнули по запястью. Не хищно – ласково, точно в приветствии. От их касания под ребрами защемило тоской и отчего-то захотелось плакать. По-детски, без повода, чтобы от слез стало легче. Жгуты подрагивали, вторя ему. Гладили руку. Не опутывали, не звали за собой – просто гладили бестелесным касанием, наполненным нежностью.

Луций медленно пропустил их между пальцами.

– Эй… – выдохнул он, не слыша себя, – ты поможешь мне.

Отчего-то не хотелось говорить гласом Великого Духа. Пятый свился клубком в его тени, настороженно скалясь, как пес, который не доверяет собеседнику хозяина, но не смеет рычать на него. Слова пробрались по горлу – и Луций знал, что Скверна услышала его сквозь немоту.

Сзади послышались голоса – нукеры тихо переговаривались.

Луций выпрямился, отряхнул ладони и окинул язву взглядом.

– Я на тебя рассчитываю, – беззвучно сказал он и повернулся к своим людям.

– Расставьте патрули на западной части склона, – голос Даллаха эхом пронесся над отрядом. – Оставайтесь незамеченными, загоняйте эдесские отряды разведки в падь, следите за ними. Пусть они возвращаются в Йорд и докладывают, что здесь все тихо, – они не должны подозревать засаду. Но если кто-то из них хотя бы взглянет в сторону этой красавицы… – Луций с усмешкой кивнул на язву, – живым он уйти не должен. Тела оттаскивайте выше в предгорье. Пускай Эдес решит, что битва в пади – лучшая идея из всех возможных. Они не упустят шанса устроить сражение на ровной земле.

– Это же… – выдохнул Тамьян и приподнялся в седле, уставившись на язву с широко распахнутыми глазами, – это же Скверна!

Луций улыбнулся.

– Это – наша легенда, Тамьян.

* * *

Снаружи слышался тихий рокот военного лагеря. Остервенелый декабрьский холод разогнал нукеров по шалашам, и теперь Луций улавливал лишь приглушенные крики, музыку и гогот из тысяч палаток, заполонивших широкую излучину незамерзающего притока Сайрмора. На фоне этого невнятного гула каждый шорох войлочного ската его собственного шатра казался громким и заставлял вздрагивать.

Луций отложил уголек и размял шею. Броня давила на плечи, стискивала тело. Он уже почти не ощущал ее веса. На протяжении двух недель Луций снимал доспех только на ночь, а в последние дни, когда кошмар о собственном лице превратил сон в бесконечный омут тревоги, перестал делать и это. Тело подстроилось – напряглось и онемело в нужных местах, и теперь он ощущался почти родным, как черепаший панцирь, а оголенные плечи и руки – слишком уязвимыми.

Дотянувшись до спрятанной между кипами пергаментов чаши, Луций сделал глоток крепкой йордской браги – омерзительного напитка, который представлял собой перебродившую почти в уксус пузыристую муть на меде и черной редьке. От одного глотка закладывало уши. Луций поморщился – и сделал еще один. И еще. Шипучая пена колола язык и обжигала горло. Если ее будет достаточно – она заполнит всю грудную клетку, затопит солнечное сплетение, и тогда оно наконец перестанет сжиматься от судорожно вспыхивающих мыслей.

– Каково стоять рядом с отродьем Луция Эдеры после того, как он прикончил твоего отца?

На пятом глотке мелкие линии, стрелки и условные знаки на карте наконец стали проступать из тумана перед глазами. Луций смахнул выступившие слезы – пойло все же было кошмарным – и снова погрузился в работу. Он оценивал высоты, намечал возможные укрытия. Провел пальцем по склону, представил, как туда сходит отряд – угол слишком крутой. Плохо. Запястьем стер половину маршрута. Нарисовал новый. Потом еще один. Сравнил. Вытащил из стопки рваный пергамент со своими дорожными заметками. Обратил внимание, что трижды вернулся к одной точке – с разных сторон. Значит, она важна. Обвел.

Во время разведки все это давалось проще. Тамьян сооружал Луцию подобие навеса из двух каменных плит, и тот записывал свои наработки, уперев пергамент в колено, пока горные ветры с настойчивым озорством пытались вырвать его из рук. Вместо браги был талый снег, из еды – иссушенное в труху вяленое мясо. Тамьян не затыкался ни на секунду и отвлекал бестолковой болтовней – и это было лучше.

Орхо был в лагере. Луций знал, что он вернулся. Тамьян исправно докладывал ему новости, которые слышащий получал дрожью земли. Аэд в лагере. Готовит войска. Организует провокации на Рубеже, зачищает округу от аванпостов и отрядов разведки противника. И ждет Даллаха. Луций забирался все глубже в горы и дальше на запад – но нельзя было бежать вечно.

Он нашел то, что искал. Пришлось вернуться. И сейчас в пустом шатре на самой окраине наземного лагеря Луций слишком отчетливо слышал тихий звон, от которого волоски на загривке поднимались дыбом и начинало мутить от неясных чувств.

Впрочем, что неясного. Злость и вина. Чувства несочетаемые, как гарум с молоком. Если ты виноват, злиться ты не имеешь права. Но злость – не выбор. Она просто гниет под слоем вины.

Хотелось бежать. Сменить лицо да завалиться в какую-нибудь таверну. Пить крепкое вино и подслушивать чужие истории. Срастись с ними, раствориться – хотя бы ненадолго забыть о том, что у тебя есть собственная. Если долго быть собой, то тебя становится слишком много.

Луций щелкнул суставами и отметил на карте широкий перешеек вдоль ручья. Подойдет для эвакуации раненых. Он провел несколько тонких линий, сделал заметку. От себя бежать можно сколько угодно – но от войны бежать нельзя. Гребаный Даллах должен вести чужой народ на бойню. От него ждут чуда – он его обеспечит.

В чаше оставалось три глотка. Луций сделал два. Мысли немного онемели. Пока хватит.

Позади зашелестела ткань и пахнуло теплом.

Орхо прошел в шатер, как всегда, бесшумно. Его тень легла поперек карт, перекрыв север. Луций не обернулся. Он аккуратно довел стрелку на чертеже. Рука дрогнула, и кончик уголька мазнул по бумаге, оставив пятно.

– Обучи своих нукеров эдесскому, – сказал он, не отрываясь от работы, – мы не можем вечно выезжать на разведку сами. Они должны уметь допрашивать пленных. Мы не можем даже выслать шпиона в Йорд.

От Орхо пахло копотью.

– Большинство моих бойцов пострадали от эдесцев. Отца Тамьяна угнали в рабство из Йорда. Старшая сестра Санны погибла во время налета на Рихмис. – Орхо встал возле стола, скрестив на груди руки. – Им отвратительно говорить на эдесском. Это для них не язык. Это лай ублюдков, которые пришли в их дом.

– Подумать только. А им не отвратительна мысль, что эдесец на каждом шагу подтирает сопли талорским воинам? Пусть засунут в задницу свое отвращение и подчиняются приказу.

– Сейчас не время заниматься языками.

– Заставишь после битвы. – Залпом допив остатки браги, Луций метнул связку пергаментов через стол, поднялся и расправил баску. – Тактика. Обновленные карты. Я нашел язву Мора. Мы можем выманить легионы на пустошь и оттеснить к Мертвой Земле. Нужно спровоцировать командование выйти на открытую битву.

– Это будет легко. Их командующий – вспыльчивый идиот, – Орхо пролистал пергаменты. – Твой старый друг.

Луций шевельнул челюстью и сжал чашу. Глина хрустнула в пальцах, вонзилась острыми краями в ладонь. По кончикам пальцев заструилась кровь. На ходу леденела – сразу таяла, распадалась на тускло-красную воду и темные сгустки.

– Об этом ты мне тоже решил не сообщать?

– Сообщаю сейчас, – Орхо коротко взглянул на Луция. – Это что-то меняет?

Луций улыбнулся. Что-то едкое и живое зашкварчало под ребрами, будто туда плеснули масла и поднесли спичку.

– Почти ничего, – он аккуратно сложил осколки чаши на край низкого стола. – Кроме того, что все это время я пытался предсказать поведение командования Йорда. Кроме того, что логику Марка Центо я знаю вдоль и поперек. И да, оставь свое высокомерие для нукеров и не смей недооценивать Марка. Несмотря на плебейское происхождение, он стал самым молодым трибуном за последние десять лет. Он станет проблемой.

– Никогда бы не подумал, что это ничтожество чего-то стоит. Ладно.

– Теперь это все, – Луций указал на бумаги в руках Орхо, – надо переделывать. Дай комментарии к тому, что есть, а я займусь корректировками позже.

– Слушаюсь, хозяин. Что-нибудь еще?

Луций провел пальцами по голове. Волоски проскользнули по свежему порезу, и боль обожгла, как солью. Жжение отрезвило и прояснило мысли.

Не время для эмоций.

Луций резко развернулся, подхватил со скамьи перевязь.

– Не хватает информации. Я должен увидеть восточный склон, – сказал он и шагнул к выходу. – Доброй ночи.

Земля дрогнула. Из пола с треском взметнулся косой пласт глины, преградив путь. Луций остановился. Кулаки сжались автоматически. Он даже не обернулся – почувствовал, как Орхо приблизился сзади.

– В твоем плотном графике найдется время поговорить со мной? – негромко спросил он.

– Нет.

– Ты не сможешь избегать меня вечно.

Луций резко развернулся, перехватил его ладонь и заломил запястье.

– У тебя была уйма времени, чтобы поговорить со мной, но ты так старательно избегал этого, что я решил тебе помочь, – процедил он и отбросил его руку. На запястье остались темные следы. – Не благодари.

– Эдера…

– Не называй меня так! – рявкнул Луций.

Голова закружилась. Тело отозвалось грохочущим пульсом. В пальцах, в глазах, в каждом дюйме кожи – словно весь он стал одним заходящимся в барабанной дроби сердцем. Лицо Орхо перед ним дрогнуло, но не расплылось: наоборот, стало слишком четким. Настолько, что Луций хорошо видел дергающуюся на виске жилку и то, как он мерно дышит, приоткрыв рот. Стискивает зубы. Вскидывает голову. Обжигает Луция тяжелым взглядом – тем, от которого у человека затряслись бы поджилки.

– Я буду называть тебя так, как сочту нужным.

– Значит, ты больше никак меня не назовешь, – прорычал Луций, – не забывайся, хан. Я тебе не челядь и не сокол. Я равен тебе. Со мной ты будешь говорить так, как я позволю, и тогда, когда я позволю.

Пламя вспыхнуло между ними – почти прозрачное и одновременно ослепительно яркое – и тут же осело, наткнувшись на леденящую стену Пятого. Воздух надломился с жалобным свистом. Орхо побелел. Растерянность в зеленых глазах потушила жестокость, мелькнувший страх сбил ярость.

Он шагнул ближе.

– Сядь, – произнес он. И, прежде чем Луций успел что-то ответить, добавил: – Пожалуйста.

Луций не двинулся с места. Орхо медленно, тяжело дышал, будто хотел загнать воздух в грудь силой. Только сейчас Луций заметил: на Орхо не было даже кафтана. Голый торс, волосы спутаны, в прядях белел пепел. Светлые шрамы на потускневшей от пыли коже слабо бликовали в свете вспыхивающих рядом искр. Вокруг него зыбким маревом дрожал жар. Тень звенела от напряжения.

Луций сжал пальцы, грубо оплетая Орхо прохладой.

– Хочешь говорить – говори, – произнес он сквозь зубы.

– Я убил своего отца.

– Что?

Орхо шагнул к столу и сел возле него, скрестив ноги.

– Я сам убил своего отца, – повторил он, – Луций Эдера заставил меня это сделать.