Марк Центо внимательно наблюдал за жирной мухой. Та перелетала с серебристого трипода на горлышко фарфорового кувшина, а с него – на мраморный стол, отбрасывая на предметы маленькую грязноватую тень. Насекомое, невесть откуда взявшееся в конце ноября, казалось вялым и словно само не могло понять, что делает здесь в это время года. Муха рассеянно потирала лапки, ползала кругами и снова перелетала на какой-нибудь предмет, пьяно уворачиваясь от потока холодного воздуха из окна. Марк провожал ее взглядом. Появление этого неожиданного товарища сделало его сегодняшний визит в кабинет Публия Авитуса немного интереснее предыдущих.

Во все предыдущие визиты, когда будущий консул приглашал Марка для беседы, тому приходилось рассматривать невротическую чистоту его кабинета. Это было утомительно. Взгляду не на чем было остановиться. Он соскальзывал и тонул в обстановке точно в белых зыбучих песках. И кабинет, и сам Публий Авитус казались незаконченной, брошенной мастером скульптурной композицией, на которую художник забыл добавить краски.

Будущий консул что-то записывал. Его рука монотонно двигалась, вторая покоилась на столе. Белоснежная тога. Льняные волосы. Кварцево-серые глаза со светлыми ресницами. За несколько визитов Марк успел в деталях изучить внешность Авитуса. Сперва ему казалось, что тот ничем не похож на своего младшего брата, но чем больше Марк смотрел, тем больше он замечал фамильных черт – одинаково тонкие губы, резкие черты лица, форма глаз и носа. По неясной причине это сходство печалило Марка. Бессильная злость поднималась тухлым пузырем, а потом, истощившись, лопалась, и Марк отводил глаза.

Муха. Муха была значительно лучше. Муха, хоть и вялая, была живой. Публий же скорее напоминал статую. Бесстрастную, мертворожденную, безжалостную.

Марк стоял навытяжку перед столом Авитуса. Он все еще непривычно себя чувствовал в гражданской тунике и легком шерстяном плаще. Правому плечу не хватало тяжести сагума, а без перевязи Марк казался себе практически голым. Заложив руки за спину, он бездумно цеплял ногтем мозолистую занозу на большом пальце. Публий намеренно заставлял его ждать. Мариновал, хотел деморализовать, но боевой офицер Марк Центо умел сносить вещи и похуже.

Металл звякнул о камень. Встрепенувшаяся муха улетела Марку за спину. Публий отложил стилус и окинул гостя усталым взглядом человека, которому предстоит приступить к неприятным обязанностям.

– Что ж, трибун, – он говорил так тихо, что Марку пришлось напрячь слух, – я позвал тебя снова, чтобы узнать, не удалось ли тебе вспомнить что-то еще о той ночи?

– Госпожа Талия напала на меня с печатью Гнева Богов. После этого я потерял сознание. Что происходило дальше, я не знаю.

– Я изобрел этот прием, Марк. Ты оскорбительно бездарно его исполняешь.

Голос Луция звучал в голове так живо, точно тот стоял за спиной. Марку стоило некоторых усилий, чтобы не обернуться. Он привык.

Публий побарабанил кончиками пальцев по подлокотнику.

– Госпожа Талия была одна?

– Не могу знать.

– Как девушка, выросшая в Доме Развлечений, так легко одолела военного трибуна?

– Не могу знать.

Марк не смотрел Публию в глаза. Он знал, что там увидит. Раздражение. Человек, двадцать лет занимавшийся юриспруденцией и политикой, видел Марка насквозь. Да что уж там, даже простой лавочник с Нижних улиц, и тот без труда прочитал бы все на его лице. Марк знал, как неуклюже и топорно звучит его ложь, и все равно повторял ее снова и снова.

Луций первым провернул этот нехитрый трюк: заставил талорского выродка напасть на себя, чтобы снять подозрения в сговоре. Пусть они давно уже не были детьми, но Марк продолжал подражать своему более сообразительному другу. Да, бездарно. Хорошо, что Луций этого не увидит.

– Ты просто трус. Боишься сдохнуть, цепляешься за соломинку.

Никто не мог доказать, что Марк помог Луцию исчезнуть. Вот только Корвинам не нужны доказательства. Марк не понимал, почему его все еще не казнили. Почему соломинка все еще удерживала его на этом свете. Его не просто оставили в живых, ему сохранили звание и статус. Только временно отстранили от службы под благовидным предлогом восстановления после травмы.

Публий запрокинул голову. Он смотрел на Марка и молчал.

– Эдера жив?

– Не могу знать, – голос Марка дрогнул.

От нанесенных ран Луций должен был умереть. Но когда он вообще считался со своим долгом.

В дверь постучали. Авитус коротким жестом снял барьерную печать, и в комнату вошел кругломордый раб. В руках он держал поднос, на котором стояла металлическая чаша, дребезжащая при каждом его шаге. Когда поднос оказался на столе, раб попятился в поклоне и удалился. Публий кивнул на чашу.

– Выпей.

Это не было предложение. Марк взял напиток, вдохнул приторный запах, к которому успел привыкнуть. Желтоватое мутное зелье с белесыми сгустками пахло забродившими фруктами и мясной лавкой в жаркий день. Челюсть свело, но Марк послушно осушил чашу. Он так ни разу и не спросил, что именно он пьет. Не он здесь задавал вопросы. Это зелье должно было что-то делать с ним, но он не знал, что именно. Чем больше Марк думал об этом, тем сильнее у него чесалась кожа и сводило желудок.

– Эдера не пытался с тобой связаться? – дежурно спросил Публий.

– Нет.

– Вы были друзьями.

Марк прикусил губу изнутри. Больно. Действие Печати Мандрагоры ослабевало. Стоять становилось все труднее. У него оставалось не больше четверти часа, чтобы забраться в какой-нибудь закуток и начертить новую.

– Луций Авитус Эдерион мертв для меня, мертв для Республики, – отчеканил Марк и, не удержавшись, все-таки взглянул в пустые кварцевые глаза консула.

Этот человек от своего имени приговорил к казни собственного брата. Не мог же он ничего не чувствовать. Он же не был статуей на самом деле. Вот тонкая жилка на шее дрожит, гонит по мраморному телу холодную кровь. Марку показалось, что выражение лица Публия изменилось, но он так и не смог понять, в какую сторону.

– Так и есть. Он мертв. Если это изменится, твой долг – сообщить об этом. Иди.

Марк развернулся на пятках и вышел из комнаты, едва не столкнувшись в дверях с рабом. Тот отступил и ощупал Марка любопытным взглядом. И не он один. В коридоре курии было людно. Рабы, плебеи, патриции – Марк чувствовал, как все они смотрят на него, и сам невольно опустил глаза.

Плотная лацерна прикрывала ноги Марка лишь до колена, а ветвистые красные шрамы доходили до лодыжки. Он бы и сам пялился, случись ему увидеть такое. Мага со следами от Гнева Богов на теле. Само заклинание использовалось крайне редко, а следы от него люди встречали только на трупах. В глазах каждого проходящего мимо человека Марк видел праздный интерес.

Луция объявили мертвым. Тело, завернутое в саван, вынесли из Последнего Покоя и швырнули в трупную яму. Нападение на Марка Корвины объяснили попыткой госпожи Талии отомстить за любовника. История запретной страсти и мести была хороша всем. Однако патрицианское общество не желало верить, что шлюха оказалась сильнее мага Старшей Ветви. Впрочем, здесь на руку сыграло происхождение Марка. Старшая Ветвь, ну конечно. Сын торгаша. Такой вполне может проиграть и шлюхе.

– А ты думал, если пес будет верно служить, его посадят за хозяйский стол?

Народ обсасывал придуманную драму, а Марк Центо был единственным живым ее свидетелем. Его спрашивали, как было на самом деле, а он молчал. Патриции посмеивались, а Марк стискивал зубы и делал вид, что не слышит.

Шагая по длинному коридору курии, Марк не дышал. Оказавшись на лестнице, он втянул воздух так, что заболела грудная клетка. Марк сосредоточился на черных мушках перед глазами. Он старался спускаться небрежно и не подволакивать ногу, но она не слушалась.

Люди хотели знать, каково это – получить удар Гневом Богов? Теперь Марк знал. Шрам ветвился по его телу уродливым плющом. Боль ползла по его алым побегам от живота до ступни. Ядовито вспыхивала в случайных местах, вызывала судороги. Какая ирония: раны, нанесенные магией Искусства, невозможно до конца излечить магией Искусства. Марку помогала только Печать Мандрагоры, но всего на несколько часов, и с каждым разом срок ее действия становился немного короче.

Марк медленно спускался по лестнице, а людей меньше не становилось. Он не выдержал и оперся на стену кончиками пальцев, позволив себе передышку.

– Что-то забыл, трибун?

Глубокий, хорошо поставленный голос выделялся на фоне общего гомона. Марк поднял голову, безошибочно выискивая в толпе его владельца.

Человека со странными глазами.

Кир Калеста стоял у подножия лестницы, постукивая пальцем по эфесу гладиуса.

– Нет.

– В таком случае я жду.

Марк стиснул зубы. Ступенька за ступенькой он спустился и даже сумел сохранить бесстрастное выражение на лице. Под пристальным взглядом Кира Калесты это далось ему почти легко. Калеста встретил его вежливым кивком и пропустил вперед, чтобы следовать за своим трибуном на должном расстоянии. Как и положено легату, в одном шаге, строго слева – и на каждом шаге носок его калиги едва ощутимо касался щиколотки Марка, вынуждая того двигаться быстрее, чем позволяла боль.

– Я не отдавал приказа следовать за мной.

– Разумеется, трибун, – невозмутимо отозвался Калеста, – ты не отдавал такого приказа.

* * *

Кир Калеста сделал короткий выпад, и Марк принял его на щит, отступая на шаг. Влажные листья, покрывшие задний двор поместья, скользили под ногами. У Кира Калесты, несомненно, был стиль. Несмотря на то что он уступал Марку в росте и весе, в его движениях не было вертлявости, характерной для некрупных бойцов. Он бил скупо и точно, делал короткие шаги, удерживаясь в одном квадрате, как и положено солдату, – но при этом умело использовал удары с замаха, типичные для ордынцев и хлесткие приемы андрийского фехтования. Марк узнавал их, потому что с детства приглашенные учителя обучали его разным техникам и потому что успел не раз побывать на Рубеже. Но где Младший маг научился таким ударам – оставалось для Марка загадкой.

В иных обстоятельствах Марк, несомненно, получил бы удовольствие от поединка с таким соперником. Но сейчас, отражая и парируя удары, он не мог отделаться от ощущения, что это не спарринг, а реальный бой. В каждом движении Кира была неестественная для этого человека… искренность. Словно тот действительно хотел его убить. Казалось, стоит совершить одну ошибку, и Кир отбросит щит, перехватит висящий на поясе боевой клинок, усиленный печатями, и с наслаждением вспорет ему глотку.

Ошибок Марк совершал много. Каждый раз, когда боль пронзала мышцы и колено предательски подгибалось, Марк смотрел в нехорошие глаза и чувствовал подкатывающий к горлу животный страх смерти.

Кир отступал. Тревога – нет.

Ощущение реальности боя было одновременно изматывающим и бодрящим. Оно возвращало Марка Центо туда, где ему было место. Опостылевший двор поместья, покрытый жухлой травой, становился полем боя. Хлюпающие лужи казались рытвинами и расщелинами в расколотой талорцами земле, а шелест иссушенной листвы на полуголых деревьях – треском пламени.

– Теперь ты калека, Марк, привыкай. Колченогому солдатику только на талорцев и прыгать. Станешь хорошей растопкой для талорского костра.

«Заткнись уже», – подумал Марк, но все равно отвлекся. Бедро вспыхнуло болью. Кир тяжелым ударом сбил его с ног и вогнал меч в землю прямо возле уха. Он наклонился над ним, заслоняя свет.

– Ты неустойчив, трибун.

Марк не уставал поражаться тому, насколько голос этого человека не соответствовал его владельцу. Кир Калеста был военным, но говорил так, словно обучался ораторскому мастерству. Объемно и плотно, всегда ровно, с идеальной артикуляцией, которая картавому Марку была недоступна.

И это тоже бесило.

– Отойди, – прорычал Марк.

Легат подчинился. Марк на мгновение закрыл глаза и сглотнул вязкую слюну.

Можно сколько угодно танцевать с мечами, реальная битва выглядит совсем иначе. Земля под тобой раскалывается, дрожит, щерится кольями. Нужно держать равновесие, маневрировать, чтобы добраться до противника и уйти в ближний бой. Раньше Марк учил новобранцев бегать по подвешенному на канатах бревну. Упадешь – погибнешь. Теперь он терял равновесие стоя на твердой земле.

Колченогому солдату нечего делать в бою с Ордой.

Марк сел и жестом потребовал перерыв. Кир кивнул и невозмутимо принялся очищать свой меч от грязи.

– Что в учебке? – спросил Марк. – Кого поставили замещать меня?

– Укомплектовано три когорты. Обучение новобранцев взял на себя Роний Дацим. Подготовка боевых магов осталась на прежнем уровне, навыки гастатов… оставляют желать лучшего.

– Он отправил их копать?

– Строить, – Кир неожиданно живо и мрачно усмехнулся, – их выкупил Кальвин.

Марк раздраженно цыкнул. Весь последний год он боролся за то, чтобы изменить систему подготовки новобранцев. Он прививал им те навыки, которые могли помочь в бою. Нажил немало злопыхателей среди патрициев, привыкших покупать гастатов, как недорогую рабочую силу, и прослыл недоговороспособным чистоплюем. Конечно, стоило ему оставить должность, все вернулось на круги своя.

– Солдаты нужны не для этого, – проворчал Марк и поднялся.

– Да.

Кир набросился на него прежде, чем он успел перехватить щит. Марк едва смог отвести рубящий удар гардой. Он просадил щитом грудь Кира, отталкивая его на несколько шагов. Такой выпад должен был свалить его – но больная нога не позволила использовать вес тела. Голень сковало судорогой. Кир ринулся вперед и пинком подсек Марка. Едва удержавшись от падения, Марк отступил. Судорога поползла вверх по бедру. Каждый шаг казался пропастью.

– Остановись, – выдохнул Марк, опуская щит. Но Кир словно не слышал его. Он рубанул Марка по шее, и, чтобы уклониться, тому снова пришлось опереться на левую ногу. Марк втянул воздух сквозь зубы в ожидании боли, но ее не было. Вообще ничего не было, кроме странного, словно чужого, зуда. Кир не сводил с него взгляда и не давал передышки. Шквалом ударов он оттеснил Марка к фонтану. Вынудил поймать удар меча на умбон и с размаху всадил кромку своего щита ему в бедро.

– Я сказал, хватит! – рявкнул Марк и ударил того навершием гладиуса по лицу так, что тот отлетел, как кукла, и рухнул навзничь.

В ушах звенело. Марк бессильно опустился на край фонтана и вытянул ногу. Он почти не почувствовал удара. Удар отразился в теле вибрацией, как стук колодки топора по дереву, и ощущался так же. Глухо и чуждо. Такое уже случалось. Боль спустя время ошпарит, как кипяток, стоит пройти шоку.

Кир поднялся на локтях. Несдержанный удар Марка пробил защиту тавро и рассек ему бровь. Кровь заливала глаз, превращая бледное волевое лицо в бордовую полумаску. Но и она не выражала ни боли, ни злости. Кир выглядел отстраненным, даже немного скучающим.

– Чем быстрее ты восстановишься, тем быстрее мы направимся в Йорд и ты примешь командование. – Он поднялся, качнувшись, вложил гладиус в ножны и застыл в безупречной уставной стойке. – Я твой легат, я должен помочь тебе вернуться в строй.

Марк угрюмо покосился на него.

Никто не спросил его, хотел ли он такого легата. Когда он очнулся, бывший префект лагеря уже ждал его в своей новой должности. Аккуратный, дисциплинированный и нервирующий своей подчеркнутой субординацией, которая всегда отдавала неуловимой насмешкой. Его присутствие было словно удавка на шее. Впрочем, наверняка так и задумывалось.

Марк посмотрел на легата, выдерживая неприятный взгляд.

– Что ты сделал, Кир?

– Остановился, как ты и сказал.

– Нет, – покачал головой Марк, – чем ты так провинился, что тебя приставили ко мне. Это ведь не повышение. Это ссылка.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил Кир, – это мой долг, трибун. Ты обучал солдат, и тебе оказали честь готовить резерв новобранцев. Тебя ждет блестящая карьера в Йорде.

– Сам-то себя слышишь?

Каждый гастат знал, что Йорд – это помойка. Десятки тысяч сопливых юнцов, с которыми никто не хотел нянчиться, худшее обмундирование, вечный дефицит и крысы в бараках размером с зайца, а главное – никакой войны. Даже гладкожопые детишки сенаторов, которые служили только для строчки в табеле, брезговали им. Назначение командующим легионов Йорда было издевательством над Марком Центо, и Кир не мог этого не понимать. Для того чтобы добровольно стать легатом военного, который едва дорос до трибуна и уже умудрился попасть в опалу, нужно быть либо патологически преданным, либо немыслимо тупым. Тупым Кир, кажется, не был. Преданным – тем более.

Кир равнодушно повел подбородком и поднял щит.

– Продолжим.

– На сегодня все. – Марк, стиснув зубы, вытерпел прокатившееся по ноге жжение и встал. Прихрамывая, он подошел к крыльцу и швырнул Киру тряпку: – Вытрись. Я все равно узнаю, что ты натворил. Лучше бы это было не воровство.

Кир стер кровь со щеки, больше размазывая ее по коже и пачкая растрепавшиеся светлые волосы.

– Завтра в тот же час?

Марк отвернулся. От лодыжки к паху по искалеченной ноге бежали злые колкие мурашки. Отвратительный бой. За такую немощь любого новобранца Марк отходил бы розгой и пинками погнал прочь из армии. И все же каждый следующий спарринг давался немного проще предыдущего. Кир каждый день стоял над душой Марка, сверлил своим жутким взглядом и заставлял пытаться снова. Может, он и был удавкой на шее, но эта удавка… держала трибуна на ногах. Досадная ирония.

– Да.

Кир сухо кивнул и направился в поместье. Проходя мимо Марка, он вдруг замер.

– Это не было хищение, трибун, – тихо сказал он, глядя перед собой. Его губы дрогнули, как от едва сдерживаемой обиды.

Прежде чем Марк успел сообразить, что на это ответить, Кир двинулся дальше, не оборачиваясь.

Марк долго смотрел ему вслед. Все-таки это был самый странный человек, с каким ему доводилось служить.

* * *

Марк шагал по мощеным улицам непривычно легким шагом. Анальгезия, которую давала Печать Мандрагоры, была одновременно приятной и раздражающей. Она словно распаляла и без того навязчивый конфликт между ожиданием и реальностью, который терзал Марка с того момента, как он позволил увезти Луция.

Теперь вся его жизнь рассыпалась на множество несовпадений. Боль была, а он ее не чувствовал. Марк помогал спасти Луция, но спасся ли он, Марк не знал. Он отдал все, чтобы помочь другу, а у него ничего не забрали. Он встал на сторону изменника Республики, а его только пожурили и поставили в угол.

– Куда ты там встал? Подыграл чужой идее и поработал грузчиком, пока две хрупкие девы взяли на себя основной труд и риски.

Марк поморщился и зашагал быстрее. Безликие улицы на периферии зрения сливались в грязный поток, а шелест не оставляющего его в покое голоса звучал отовсюду одновременно. Он поселился внутри головы Марка и таился в захламленных переулках. Голос, которым Луций произнес последние адресованные ему слова. Марк до сих пор не был уверен, не послышалось ли ему. Предсмертная ненависть друга осталась с ним и продолжала терзать.

– Ждешь благодарности, Марк? Потрепать тебя за ушком? На что ты рассчитывал?

Вскинув голову, Марк заставил себя вытеснить из головы тревожные мысли и осмотрелся. Безделье дурно на него влияло. Он с удивлением обнаружил, что ноги привели его на окраину Среднего города. Ранние сумерки немного приукрашивали загаженные улицы. Плебс копошился у лавок, сметая остатки хлеба. Жирная собака лениво облаяла проехавшую мимо дребезжащую телегу с тыквой и подсохшим редисом. В желудке заурчало, и Марк вспомнил, что не ел с самого утра. Он привык есть по расписанию вместе с солдатами, и вспоминать о приемах пищи самостоятельно так и не вошло у него в привычку. Он осмотрелся в поисках какого-нибудь заведения и, недолго думая, направился к двери, над которой висела вывеска с корявым рисунком, который отдаленно напоминал тарелку с ложкой.

В небольшой таверне пахло сажей и топленым жиром. За несколькими столами сидели хмурые люди. Готовили здесь в том же помещении, где и ели, поэтому в комнате стояла невыносимая духота. Марк неохотно скинул плащ на ближайшую свободную скамью и направился к грубо сколоченной стойке. Подошвы сандалий липли к полу, и каждый шаг сопровождался скрипом.

За стойкой никого не оказалось, и Марк требовательно постучал ребром монеты по дереву. Хозяин таверны, он же, видимо, и повар, и не самый старательный уборщик, вышел из-за грязной занавески, которая отделяла кухню от общего зала. Это был низкорослый мужчина с отчетливой сосудистой сеткой на лице и мочалистой бородой.

Он окинул Марка неприветливым взглядом, задержав внимание на хвостах Первого Тавро, выступающих из-под ворота плотной белой туники.

– Вино кислое, – буркнул он, – бобы на жире, вчерашние. Мяса нет. Гарум стух.

– Плевать, – Марк бросил на стойку несколько монет. Смены трех блюд он и не ожидал, а к простой еде его желудок был привычен. – Порцию, живее.

Здоровяк пожевал губами и вопросительно глянул куда-то за спину Марка, а потом на монеты.

– Как скажешь, златник.

Марк вернулся за стол. Через несколько минут нахального вида рыжая девица в мешковатой тунике с высоким воротом поставила на его стол плошку бобов в застывшем жире и деревянную кружку с вином, покрытым мутной пленкой. Несмотря на жару в помещении, еда каким-то образом оказалась едва теплой.

Марк раздраженно расчертил над ней согревающую печать.

– Эй, сука, – процедил один из мужиков за соседним столом. Марк поднял голову. Обратившийся к нему здоровяк с испещренным морщинами лицом и мелкими злыми глазами поднялся и демонстративно сплюнул на пол, не сводя с Марка взгляда. – Корявки убрал.

Марк вскинул бровь. Все посетители таверны, за исключением мужчины в углу, сидящего спиной к залу, смотрели на него враждебно. Это был особенный взгляд голодных до драки людей, которые раздражались тем больше, чем дольше им не давали повода. И они явно намеревались этот повод найти.

Марк бывал в таких местах и раньше, но с такой открытой, почти осязаемой враждебностью столкнулся впервые. Правда, тогда с ним был Луций, который умел подружиться даже с провонявшими мочой сукновалами, или Арвина, который просто покупал всем выпивку и этим обеспечивал себе народную любовь.

– У тебя нет больше друзей, Марк. Полуплебей, невротик и зануда. Тебе нет места ни среди патрициев, ни среди черни.

Марк скрипнул зубами и раздраженно взглянул на плебея.

– Проблемы?

– Искорки свои потуши, – тот поднялся и вразвалку подошел к столу Марка, – нам тут мертвечины не надо. Высосать нас вздумал, маг?

Марк опешил. Высосать?

– Я не…

– Что ты «не», петушок? – громко перебил его еще один хмурый посетитель. – Сколько людей должны сдохнуть в Мертвой Земле, чтобы ты кашу себе повкуснее сделал?

– Шел бы отсюда, пока ходить можешь, – добавил его сосед, – только чуму разносишь, крыса помойная.

– Рот закрой, – прорычал Марк, поднимаясь.

Здоровяк, который подошел к нему первым, подался вперед, преграждая ему путь.

– А не закроет – что сделаешь? – Он уставился на Марка и дернул головой. – Клеймо себе поставил и смелым стал? Порезать не сможем, так утопим, как щенка.

– С магами только так и надо! – послышался еще один выкрик за спиной Марка.

Таверна заполнилась утробным гулом. Марк оглянулся и понял, что он оказался в эпицентре набирающей силу стихии. Раскрасневшиеся от жары и дешевого пойла плебеи смотрели на него с нескрываемой ненавистью. Он снова чувствовал себя двенадцатилетним мальчишкой в окружении агрессивной толпы, с той только разницей, что голь была куда менее изобретательна на оскорбления, чем дети патрициев. Их слова заставляли холодеть не от стыда, а от ужаса.

– Маги плодят Мертвую Землю!

– Еду, поди, тоже травите магией!

– Извести нас хотите, златники поганые!

– Ты помог этому случиться, Марк, – мурлыкнул голос в его голове, – это твоя вина.

Рука Марка невольно потянулась к эфесу гладиуса и беспомощно скользнула в пустоте. Он пожалел о том, что на нем не было привычного сагума и перевязи, которые одним своим видом решали все конфликты. Уверенность, с которой окружившие его плебеи несли несусветную чушь, нервировала. На ее фоне его собственное замешательство ощущалось еще сильнее. Это были не бандиты и не вражеские солдаты. Обычный плебс, пьяный, тупой и озлобленный люд. Одна половина их выкриков противоречила другой, но в главном они сходились, и этого им было достаточно.

Они знали. Хуже того – они верили.

– Слухи тем сочнее, чем больше в них простора для фантазии, Марк. Учись, пока я… а, впрочем, уже поздно.

В каждом слове, в каждом нелепом обвинении плебеев Марк чувствовал знакомый стиль.

Он встал, не зная, что делать дальше. Толпа походила на свору собак – поодиночке трусливых, но стоило им сбиться вместе, как они начинали рычать и скалиться, наглея с каждой секундой и пьянея от безнаказанности. Почти все уже поднялись со своих мест. Хозяин таверны лениво опирался на стойку, внимательно следя за залом. Судя по его взгляду, он уже прикидывал, с кого стрясет плату за разбитую утварь, если начнется драка. Рыжая девушка, которая принесла Марку еду, сидела на стойке, поджав ноги, и нервно грызла палец, украдкой поглядывая на мужчину в углу. Тот же, казалось, был единственным, кому не было никакого дела до надвигающегося хаоса. Сидя спиной к залу, он развлекал мальчишку лет семи, играя с ним кинжалом. Лезвие быстро и точно втыкалось в столешницу между его пальцами.

Но вот сам мальчик не отрывал взгляда от Марка. В его глазах была особая, по-детски чистая злоба – та самая, всепоглощающая и бесхитростная, что не знает страха, не думает о последствиях и не нуждается в причинах. Эта злость окончательно взбесила Марка Центо.

Марк шагнул к здоровяку, который вел себя громче и задиристее других, и толпа мгновенно притихла. Густая, вязкая тишина повисла над залом. Ее нарушали лишь сиплое дыхание и скрип старых половиц. На мгновение все стало как перед битвой: неважно, столкновение армий это или кабацкая драка, воздух перед схваткой всегда пахнет одинаково – густо, тяжело, почти сладко.

– Ты говоришь с командующим северного резерва, военным трибуном и магом Старшей Ветви, – громко произнес Марк, глядя прямо в глаза здоровяку. Его голос звучал твердо. Он медленно обвел взглядом остальных. – Вы, неблагодарные животные, жир свой нажрали только благодаря таким, как я. Закройте рты и вспомните свое место.

Он толкнул здоровяка в грудь, но тот даже не шелохнулся. Под его грязной кожей натянулись тугие мышцы, и Марк понял, что этот по-бычьи жирный мужлан зарабатывал на хлеб отнюдь не мирным трудом.

Здоровяк вдруг усмехнулся – медленно, даже вальяжно.

– Слышь, командующий, – проговорил он, понизив голос, – а ты как командуешь, если считать не умеешь? Ну, давай помогу. Руки у тебя две, а нас здесь по пять на каждую, – он криво улыбнулся, обнажая темные зубы, – так что шагай отсюда, пока живой.

Марк скользнул взглядом по окружившей его толпе, оценивая положение. Победителем он отсюда не выйдет, даже если хватит сил уложить каждого. Ни чести, ни смысла в том, чтобы марать руки кровью черни. Но если они все-таки возьмут верх… По лицу здоровяка перед ним было ясно: смерть Марку не грозит. Этот ублюдок был далеко не дурак, труп патриция ему не нужен. Слишком громкая это будет история. Но вот в глумлении над магом здоровяк себе не откажет. Такая возможность его явно только подзадорит. Для трибуна все в любом случае складывалось плохо. Командир должен знать, когда отступить.

– Возблагодари Марса, что мне руки марать об вас противно, – бросил Марк, глядя здоровяку прямо в глаза.

Он отступил и, развернувшись, подхватил свой плащ. Перед тем как выйти, он залпом осушил чашу с горьковатым вином. За его спиной зал ожил: раздался рваный смех, кто-то уже шептался вполголоса, но Марк шел прочь, не оборачиваясь.

На улице холодный ветер остро прошелся по покрытой испариной коже. Марк поспешно завернулся в плащ и свернул за угол, чтобы не привлекать лишнего внимания. Его пальцы слегка подрагивали.

Он был в ужасе. Не угрозы плебеев пугали его, а то, что их породило. Он вглядывался в лица спешащих по своим делам простолюдинов, пытался уловить обрывки фраз и шутки, над которыми гоготали бредущие мимо его укрытия компании. Марк пытался понять, насколько Эдес близок к катастрофе и насколько велика его собственная роль в ней.

– Ты предал меня ради Республики, а потом Республику ради меня. Не смог выбрать, под кого стелиться. Ты так последователен в своей ничтожности.

Жив ли Луций? Куда делись те проклятые документы, ради которых он пошел на смерть? Спас его Марк или просто подставился ни за что, позволив вывести труп за пределы Эдеса? А если спас, то насколько грандиозным идиотом он оказался, когда обрек Республику худший из кошмаров – на восстание? А может, Марк окончательно спятил и к изменившимся настроениям Нижнего города Луций не имеет никакого отношения.

Удар ножа пришелся в правый бок.

Марк среагировал мгновенно. Он развернулся, просаживая локтем грудную клетку противника… и не попал. По инерции полетел вперед, едва успев сгруппироваться. Он растерянно зажал рану на боку. Кровь тут же залила пальцы. Откуда здесь усиленное оружие? Поднимая голову, Марк почему-то ожидал узнать нападавшего в лицо – но ошибся.

Кинжал держал ощерившийся, как бешеный волчонок, мальчишка. Тот, что сидел в таверне у дальней стены и буравил его ненавидящим взглядом. Должно быть, выскользнул из бокового входа – Марк видел полоску света в темноте проулка. Ростом он едва доставал Марку до солнечного сплетения.

– Ты убил маму! – заорал он, снова бросаясь на трибуна с ножом. – Сдохни!

Марк едва смог увернуться. Тело двигалось неохотно. Голову заполнял сладкий туман равнодушия. Он с отстраненным удивлением заметил, как умело мальчик бил – под правильным углом, точно в печень. Слишком много крови. Прикрыв глаза, Марк сполз по стене. Больно не было. Печать Мандрагоры работала как надо. Просто хотелось спать.

– La roko kolapsu kaj enterigu la malamikojn sub sia pezo kliniĝu antaŭ la forto. Pli forta.

Красивый ровный голос. Следом за ним – разрывающий уши вопль, который тут же утонул в поднявшемся собачьем лае. Марк с трудом открыл глаза и все же увидел знакомое лицо. Бледное, отстраненное, с неправильными глазами, которые бликовали в полутьме.

– В соответствии с военным законом и решением куриатного комиция, нападение на военного магистрата карается смертью, – Кир Калеста смотрел на скорчившегося под его ногами мальчика, вытянув руку и удерживая Сеть. Другой рукой он умело чертил исцеляющую печать над Марком. – По эдикту Эстаса от первого года, утвержденному постановлением сената, покушение на Старшую Ветвь карается смертью. Pli forta.

Из горла мальчика вырвался утробный вой. Он вцепился в собственные волосы, выдирая их с мясом и затрясся в судороге.

Марк с трудом поднялся. Голова кружилась. Тошнота от потери крови давала о себе знать.

– Хватит, Калеста, – он оперся на плечо легата, избегая смотреть на жестокую казнь, – просто добей его.

Дверь в таверну распахнулась. В проулок вылетела рыжая девица. Она в ужасе уставилась на ребенка, оцепенела и перевела взгляд на Марка, словно ожидая от него объяснений.

Но потом ее лицо изменилось.

– Маги убили ребенка! – завопила она во все горло. – Все сюда! Маги убивают детей!

Кир обернулся к ней.

– Я не убиваю ребенка, – с совершенно неуместным негодованием сказал он, – как военный магистрат я имею право осуществлять казнь на месте, если того требует…

– Им плевать, Калеста, – прорычал Марк, схватив Кира за локоть, – численное преимущество. Отступаем!

Тот осекся и подчинился приказу, бросаясь вслед за трибуном в темноту переулка.

А Марк готов был поклясться, что на лице девицы из таверны промелькнула растерянная улыбка.