По бедрам потекло липкое, теплое. Стягивало кожу пленкой, собиралось между ног маслянистой лужицей. Пачкало простыни и сочилось глубже в набитый соломой матрас. Шевелиться не хотелось. Влага мерзко хлюпнет, заскорузлая ткань оцарапает нежную кожу, а натекшее пятно коснется трупным холодом. Приходилось лежать недвижно, пока низ живота стучал боевым барабаном. Удар, еще удар – с каждым нутро выталкивало из себя больше, каждый тяжестью отдавался в налившейся, готовой лопнуть груди. Талия слушала ритм собственного тела. Боролась с тошнотой, но проиграла. Едва успела подняться на локте и свеситься с края лежанки, ее вырвало в заранее приготовленную кадку. В тусклом свете старых углей рвота казалась черной. Но нет – это была обычная желчь.

Талия поднялась. Контуры комнаты расплывались, очертания предметов будто чадили темным дымом. Печать Света все исправила бы, но рисовать ее не хотелось. Талия скомкала покрывало, свалила горой на пол. Первая простеленная поверх простыней тряпка чавкнула мокрым. Вторая, третья. Всего шесть, а пятно на соломенном матрасе все равно чернело. Умереть бы. Люди должны от такого умирать. Постель напоминала стол мясника. Пахло железом, трупной сладостью и речным илом. Пленка на коже трескалась от движений, щекотала краями. Густая кровь текла по бедрам вниз.

Отмываться в темноте было неудобно. Талия черпала ледяную воду из большой бадьи, лила себе на живот, закрыв глаза. Согреть бы – нет, не хотелось. Ледяная вода плохо смывала грязь, но хорошо отдраивала разум. Она была чуждой, а все чуждое сейчас казалось чище, чем сама Талия. Она знала, что такое женская кровь. Ей каждую Луну маялись шлюхи в Лотии. А ее мать теряла деньги несколько дней в месяц. Талии всегда казалось, что она лучше их. А оказалось, такая же. Течная сука со спутавшейся окровавленной шерстью между ног.

Обычно девки созревали в двенадцать-тринадцать лет. Талии было двадцать два. Кровь текла уже две недели. За упущенные годы ее накопилось много.

Она обернула вокруг пояса повязку. Пропустила ткань между бедер. Обернула снова. Шесть слоев, восемь. Придумать бы печать, чтобы остановить это – почему ее еще не придумали? Мало ли магичек. Как они живут с этим? Как терпят воспаленные, припухшие соски, которые трутся о ткань рубахи? Талия вытребовала себе шелк вместо льна. Слугам велели угождать соколицам Даллаха. Шелк был шафрановый, богатый. Скользко-прохладный. Ханский. Аэд все равно не носил такое. Ткань пахла затхло. Рубаха была Талии велика, но она заправляла ее в юбку, подворачивала длинные рукава и утягивала плотным кожаным жилетом. Грудь болела от давления. Но, колыхаясь при каждом шаге, она болела еще больше.

Талия сполоснула бадью. Надела подъюбник, шерстяную юбку. Стянула живот жестким поясом. Взглянула на себя в зеркало. Щеки налились румянцем, глаза сияли. Кожа в розово-оранжевом отсвете потухшего очага сама казалась шелковой. Неправильно это. Девки во время крови выглядели как чумные крысы. Талия чувствовала себя чумной крысой, но никогда не была настолько красивой. Чтобы цветку раскрыться, ему нужен навоз и перегной – так говорила матушка. Красоты не существует без уродства – так говорила матушка. Талия уперлась ладонями в раму. Вглядывалась во влажный, манящий блеск собственных глаз.

– Это ты со мной сделала, гадина?

Ей казалось, что она видит черные вкрапления на зеленой радужке. Они шевелились как мелкие черви, ползли от зрачка в стороны.

– Уходи! Я с тобой расплатилась! – она затрясла зеркало, и оно ответило истеричным дребезжанием.

Талия отшатнулась. Нервно, на ощупь она нашарила на столе кисет и трубку. Неумело засыпала в чашу табак, подожгла от длинной лучины и затянулась так глубоко, что задрожало в груди.

Сливочный дым заполнил голову, осел на мыслях легкой пеленой. Голова закружилась на мгновение, а потом мир стал потрясающе простым и плоским. Крапинки оказались мелкими царапинами на ртутном стекле.

Талия докурила. Ограничилась одной трубкой и нехотя спрятала принадлежности в шкатулку. С каждым днем отказываться становилось все сложнее.

Надо было поесть до того, как нукеры повылезают из своих комнат. Мелко перебирая ногами, Талия быстро шла по коридорам, но остановилась, увидев темную тень впереди. Пустой желудок съежился и заколотился, как заячье сердечко. Воспаленная фантазия снова заворочалась. Талия тряхнула головой и больно ущипнула себя за руку. Ну не дура ли? Ладно матушкина гниль, которая виделась ей на каждом шагу, но тени? Совсем сдурела.

Она заставила себя приблизиться.

Айлан. Он стоял возле зала ставки. Тихий огонь лампад размывал контуры его внушительной фигуры, и издалека она казалась зловещей темной кляксой. Прислонившись к стене, он прислушивался к негромким голосам.

– Шпионишь? – спросила Талия, приблизившись к нему со спины.

Айлан обернулся, не вздрогнув, точно ждал ее.

– Имею право. – Он повел рукой, приглашая Талию самой заглянуть в щель перегородки.

В зале стояла полутьма и горело лишь несколько лампад. Милош сидел на полу и быстро что-то записывал на разложенных перед ним листах пергамента. Мягкие кудри покачивались в такт нервным движениям перепачканной углем руки. Вытянутое, как у ласки, лицо казалось взволнованным. Перед ним, прислонившись спиной к стене, сидел Луций. Халат покрыт пылью, медовые волосы в растрепанном узле. Он рассеянно барабанил пальцами по круглому свертку, покрытому бурыми пятнами. Другая его рука покоилась на колене. Предплечье пересекала запекшаяся рана, раскроившая его от локтя до выступающей косточки на кисти.

Луций следил за Милошем, как зритель на трибуне следит за гладиатором, на которого поставил крупную сумму. О чем он думал, негодовал или радовался, – понять было трудно. Глаза то щурились, то расширялись, на губах появлялась и исчезала усмешка. Лицо, как вода, отражало слишком многое и ничего конкретного.

– Помоги мне, соколица, – шепнул Айлан. – Эта ухмылка к добру или к беде?

Талия не ответила. Откуда ей было знать. Прошло то время, когда она могла считать себя экспертом по расшифровке многослойного вранья Луция. Да и не было такого времени, как недавно выяснилось. Если бы они сидели сейчас вдвоем во внутреннем дворике Лотии, сражаясь за последний кусок мясной лепешки, и обсуждали свежие сплетни, Талия бы сказала, что это лицо читается как «дай мне сутки, и весь Эдес будет обсуждать, что у Висса член фиолетовый». Да только Луцию уже не пятнадцать, и они не в Лотии, а в ставке талорского хана. Это другое. Или нет?

Милош вскинул голову и протянул Луцию исписанный лист.

– Люди трусливы, Даллах, – сказал он, – они смирялись и не с таким.

– Трусливы, – согласился тот, пробегаясь глазами по тексту, – нам нужно напугать их больше, чем они боялись до сих пор, а потом предоставить широкую спину, за которой они смогут спрятаться, – он протянул лист соколу, – добавь драмы. Скучно.

– Это и не развлечение.

– Пожар – это тоже не развлечение, однако ты не отворачиваешься от него с зевком. Страх, Милош. Нам нужен страх. Только знать умеет читать между строк, потому что натаскана видеть намеки, а беженцы сложность слога сочтут верным признаком вранья или слабости.

Луций тряхнул зажатым между двумя пальцами пергаментом. Он держал его раненой рукой. Талия знала, что ему больно. Знала, где прячется его боль. В напряженных крыльях шеи и очертившейся ключичной ямке.

Огонь стоящей на полу лампады раскрашивал лицо Милоша подрагивающими отсветами. Из-за этого казалось, что оно корчится в болезненной гримасе. Но Милош не двигался, лишь не мигая смотрел на Луция.

– Я понял, – он принял из рук Луция лист, – я поддержал твой план, Даллах, потому что он… – слова как будто поднялись у него изнутри против воли, – неплох. Он нам выгоден. Я сделаю все, что от меня зависит во благо моего хана. Но ты – не он, несмотря на ваш альянс. Я не обязан слушаться тебя.

– Не слушайся, – Луций нагнулся к Милошу и улыбнулся так приторно, что у Талии свело зубы, – просто слушай. – Он бросил взгляд на дверь и спросил громче: – Айлан. Раз уж ты здесь, у тебя есть возражения?

Талия усмехнулась. Ну разумеется. Парень двадцать лет прожил, скрывая в своем доме талорцев – уж двери он как-нибудь закрывать научился. Если Луций оставил возможность подсмотреть за собой, это не оплошность, а приглашение. Айлан, впрочем, не стушевался. Заговорщически подмигнув Талии так, он распахнул перегородку, галантно пропустил девушку вперед и вошел следом.

– Допустим, северян в Республике немало, и им только дай повод начать беспорядки, – его речь звучала непринужденно, как будто он все это время участвовал в беседе, – как ты вовлечешь местных?

Даллах щелчком подозвал к себе Талию. На мгновение ей захотелось отвесить ему затрещину, чтобы не зарывался. Но смазанный звук, с которым пальцы Луция проскользнули друг по другу, заставил ее передумать. Она подчеркнуто невозмутимо встала подле него. Раз уж тут разыгрывался какой-то спектакль, грех не поучаствовать.

– А это касается меня и этой красавицы, – Луций сдержанно улыбнулся Айлану и перевел взгляд на Милоша, – если вопрос с северянами мы решили, я буду благодарен, если вы оба нас оставите. На этот раз я действительно имею в виду приватность.

Милош вскинул голову и подался вперед. Его лицо ощерилось, как у хорька, которого гонят из норы. Луций мягко улыбнулся. На его лице не читалось ничего, кроме искренней просьбы. Плечи расслабились, поза стала чуть усталой – он казался человеком, который просто хочет поскорее закончить дела. Вовсе не чужаком, который в нарушение всех приличий просит соколов хана уйти из их собственного кабинета.

Айлан остановил возмущение Милоша на вдохе, положив руку ему на плечо.

– То, что ты говорил о Мертвой Земле, – правда? – спросил он, глядя на Луция.

– Да.

– Хорошо. – Айлан хмыкнул, обращаясь к Милошу: – Видишь, теперь действия Аэда и правда похожи на тактику. Идем отсюда.

Талия не сводила взгляда с его широкой спины, пока он не покинул зал вместе с Милошем. Что-то в этом человеке будило в ней животную настороженность. Как непонятный запах или шум без источника. Талия не могла понять, где заканчивается медовое очарование Айлана и начинается он сам.

Дождавшись, когда перегородка захлопнется за соколами с негромким щелчком, Талия машинально расчертила Печать Тайны и повернулась к Луцию.

– Мог сразу сказать, что заметил нас.

– Мог. Но отчего-то люди с большей охотой верят тому, что им, по их мнению, знать не положено. Подслушанный план звучит куда убедительнее, чем тот, который тебе принесли на блюдечке. Мне лень возиться с его подозрениями. – Подняв руку над головой, Луций размял пальцы и наконец поморщился от боли. – Лис переловили, а все, кто в этих пещерах говорит на эдесском, так или иначе должны об этом узнать.

Талия улыбнулась.

– Это надо зашить, – соколица кивнула на руку Луция. – Выглядишь так, словно тебя из бойцовской ямы выволокли.

– Позже, – он отмахнулся и поднялся на ноги, подхватив лежащий рядом круглый сверток. Подкинул его, точно мячик для игры, а потом порывисто опустился на колено и протянул Талии: – Это тебе, Прекрасная!

Она озадаченно приняла сверток. Мяч оказался тяжелым, точно набили сеном и шерстью.

Талии уже доводилось держать в руках подобное. У мяча были мясистые щеки и жесткие маленькие уши. Комната будто посерела и собралась в одну точку, в которой остался только трупный холод в руках. Пальцы хаотично заскользили по ткани, ощупывая черты мертвого лица.

– Кто это?

– Цезий Брасс, – в голосе Луция звенела издевательская помпезность, – понежнее с ним, это подарок. Ты отправишься в Эдес и вручишь его… одному моему доброму другу.

Блики пламени плясали в его голубых глазах, отчего они казались треснувшим льдом. Талия заставила себя сжать пальцы, чтобы не выронить отрезанную голову. Айлан говорил, что проводники безумны. Не контролируют себя, не могут отказаться потворствовать своим желаниям. Это оно? Это жажда проводника?

– Хочешь, чтобы я доставила это Корвинам? За такие послания гонцов убивают на месте, – выдавила она. – Хочешь прикончить меня – сделай это сам.

Склонив голову, Луций с любопытством наблюдал за Талией, а та даже не знала, что он видит на ее лице.

А потом он расхохотался.

– Да не трясись ты, при чем тут Корвины? – почти сочувственно произнес он сквозь смех. – Это правда подарок. Вернее, аванс. Мой наемник запросил такую плату за свои услуги. Терций не причинит тебе вреда, разве что задушит в объятиях от избытка чувств. Он снова будет работать на меня.

Сковавшее Талию напряжение разом схлынуло. Она с омерзением отбросила голову и пинком швырнула в Луция подушку. Безумец, конечно. Как был мудаком, так мудаком и остался. Развел как соплячку – впрочем, нет, она сама запуталась в паутине своих страхов, а Луций просто наскоро соорудил вокруг нее драму и грамотно расставил паузы.

– Говно у вас подарки, – проворчала Талия, опускаясь на пол рядом с ним, – что тебе нужно от человека, который принимает такую валюту?

– Харизма, связь с беглыми рабами, организаторские способности и схожие ценности.

Талия поджала губы, и Луций простодушно ей улыбнулся.

– Вы поладите. На вид он редкостный ублюдок, но в душе медовая булочка. Надеюсь, Терций не промотал мое наследство. Вряд ли головорезы из ям согласятся работать за идею. Им нужно платить.

– Ты отдал ему наследство?

– Ну не на благо Республики же его завещать.

Луций развалился на полу, раскинув руки. Он доиграл все свои сцены, и его лицо наконец расслабилось. Оно приобрело спокойное и отрешенное выражение, которое заостряло и вычерчивало острые контуры носа и подбородка, высокие линии скул. Талия вздохнула и вытянулась рядом с ним.

– Что конкретно ты намерен делать?

– То, что умею лучше всего, – Луций поднял руку, чтобы разглядеть припухшие края раны, – манипулировать фактами и производить впечатление.

* * *

В детстве Талия мечтала о том, как все могло бы сложиться, если бы она родилась в другой семье. Она подходила к своим мечтам очень тщательно. Ее звали бы Марьям, и она росла бы в семье каменщика на первом этаже инсулы Нижнего города. Пока отец зарабатывал поденным трудом, она занималась бы мелким воровством. Она носила бы хитон из грубой шерсти, а ее щеку украшал бы багровый шрам – Марьям бы сама себе его сделала. Раскалила нож над огнем и пометила лицо, и ублюдки, которые ловят на улицах девочек, чтобы продать в бордели, не заинтересовались бы ею. В ее фантазиях их семья жила бедно, но весело, в доме пахло кислятиной и нагаром от отсыревших дров. Марьям скалилась на патрицианские носилки, как мелкий волчонок, и учила своего мелкого сопливого братца срезать кошельки у разодетых в шелка матрон.

Иногда в мечтах отец был не каменщиком, а разбойником. А иногда родителей у Марьям не было вовсе, и она жила с бандой сирот. Кем бы ни была Талия в своих грезах, их действие всегда разворачивалось здесь, в серо-коричневых кварталах Нижнего города, искренних и простых. Здесь у людей не было денег на пурпур и индиго, вместо благовоний то тут, то там тлели груды мусора, подслащенное свинцом вино считалось верхом изысканности.

Талия прошла ветхими проулками и замерла посреди улицы. В Нижнем городе кипела жизнь. Он был похож и не похож на ее детские фантазии. С изумлением и восторгом Талия разглядывала раскинувшийся перед ней грубый, ершистый мир, не приглаженный лицемерием и показным благочестием. Горелые инсулы, почерневшие от плесени бани, открытые прачечные и смердящие, как Стикс, сукновальни не притворялись ничем иным. Люди хаотично сновали во всех направлениях разом, и каждому приходилось с боем пробивать себе дорогу. На балконах и в оконных проемах ютились дети. Они мрачно жевали черствый хлеб и следили за толпой внизу, точно каменные горгульи.

– Прошу прощения, – Талия остановилась возле рябого попрошайки, – мне нужны Костяные ямы, не подскажете, как к ним пройти?

Попрошайка уставился на Талию так, будто она была прокаженной. Она невольно оправила одежду. Для своей вылазки Талия одолжила у Рады рабскую тунику, которую та носила в Эдесе, а поверх натянула собственный кашемировый паллий, в котором покидала город. Кровь Луция и дорога до талорского лагеря испортили его ровно настолько, чтобы он идеально соответствовал моде Нижних улиц.

Попрошайка смачно втянул сопли и сплюнул массу рядом с ее сапогами.

– Че?

– Ямы костяные где?

Он молча толкнул к ней жестяную миску с парой монет внутри. Закатив глаза, Талия швырнула туда сестерций. Бедняк с некоторым почтением поднял бровь.

– Ямы нонче уж не костяные и не ямы-то, вон оно какое дело, – загнусавил он, подобравшись, – их теперича пастями кличут, и бурые, и сварные, и костяные. Да и черные, чай, тоже, да они далече. До костяных-то бывших поближе будет, барышня, а они все нонче по два асса за вход. Да в черных бывших и лев получше, а то в сварных кошка драная, тьфу.

Талия сморщилась, безуспешно пытаясь уловить смысл в бессвязной речи. Рябой дед заискивающе смотрел на нее и улыбался во все свои шесть зубов.

– Ямы. Костяные. Где? – повторила она, уже наклонившись к миске, чтобы забрать свою подачку. – Куда идти?

– К сортиру Флоры чапай, – он проворно вцепился в миску.

Уточнять дорогу Талии пришлось еще трижды. Она пробиралась через толпу, прижимая к груди сверток с головой Цезия Брасса, точно младенца. Какой-то мальчишка попытался вырвать его из рук Талии, но взвыл и отпрыгнул, едва коснувшись ее кожи. Его вопль утонул в общем гомоне. Толпа стискивала, несла Талию вперед, лишала ее воздуха и, казалось, самой ее личности. На нее кричали. Ее пихали локтями под ребра. Совали ей в лицо пыльные мешки.

Сжавшись, Талия отчаянно вспоминала ненавистный запах иланг-иланга, которым госпожа Клио окуривала лотийские коридоры. Пустоту, мягкие ковры и сраное однообразное пиликанье гидравлиса. Воспоминания помогали немного отрезвить ее, но Талия уже готова была признать, что, возможно, ее детские фантазии были отчасти романтизированы.

Она вывалилась из запруженного переулка между двумя домами на широкую площадь и взахлеб втянула упоительно свежий воздух с едва ощутимыми нотками застарелой мочи. Размяв плечи, Талия осмотрелась. Солнце едва ползло к зениту, и время для вечерних развлечений еще не наступило, поэтому, возле арены никого не было. Грубо сколоченные деревянные трибуны впивались в небо неровными зубьями, действительно напоминая оскаленную пасть. Из ее зева доносился стук, вопли, мужской гогот и звонкие детские голоса.

Талия поправила волосы и плотнее укутала сверток. Алый сагум она обернула в дополнительный слой плотной холщовой ткани. Слишком легко под тонкой шерстью военного плаща угадывались очертания человеческого лица – и слишком неприятно было к ним прикасаться. Выдохнув, Талия собралась с мыслями и поднялась на трибуны.

В яме было человек двадцать, из которых меньше половины были взрослыми. На арене тренировались юнцы. Один из дерущихся и вовсе был ребенком лет семи на вид. Мальчишка, вооруженный деревянным клинком, с усердием и яростью участвовал в бою трое на трое. Старшие следили за детьми, периодически покрикивая. Кто-то сражался один на один, некоторые бойцы отдыхали на скамьях внизу, лениво посасывая вино из бурдюков.

Однажды Талии довелось увидеть показательную тренировку эдесских легионеров. Сенатор пригласил их с матушкой полюбоваться на идеальную муштру и стройные ряды солдат. Но то, что происходило в ямах, не походило на тот парад. Не было дисциплины, никто не делал скидок на возраст и подготовку. Это была свальная драка. На глазах Талии двухметровый громила оплеухой отправил мальчишку лет пятнадцати в полет на несколько футов, а тот подскочил и остервенело бросился на него снова.

– За просмотр два асса, – за плечом Талии раздался требовательный писк. Обернувшись, она увидела девочку с глиняным горшочком на шее. Та вытянула руку, ожидая оплаты. Трибуны были пусты. Других желающих посмотреть на избиение малолетних не нашлось.

– Мне нужен Терций, – сказала Талия, перекрикивая грохот деревянных мечей и брань.

Девочка презрительно покосилась на сверток в ее руках.

– Понесла от него, что ли?

– Двойню, – огрызнулась Талия, – одного вот принесла на поруки. Где он?

– Иди-ка сюда, я тебе троих сделаю, – послышался снизу басовитый окрик, – не под того ты легла, сладкая.

Гладиаторы на скамьях разразились гоготом. Талия с отвращением посмотрела на брылястого мужчину с руками-молотами. Тот легко перемахнул через ограждение и вразвалку направился вверх по ступеням. Некоторые бойцы на арене отвлеклись от драки и с дурными ухмылками наблюдали за разворачивающейся сценой. Талия шумно выдохнула. Сальные взгляды лезли под ее невзрачную одежду. Впрочем, ничего нового.

– Под тебя, милый, ляжет разве что твоя мамаша, – проворковала она, нежно улыбнувшись поднявшемуся гладиатору, – и то, когда мозги на старости лет скиснут.

Новая волна хохота прокатилась по арене так, что задрожали доски. Кто-то засвистел и заулюлюкал, в спину приставшего к Талии хмыря прилетел огрызок яблока. Толпа была непредвзята.

Мужик стиснул челюсти, потрясая вислыми щеками.

– Борзая какая, – прошипел он, – борзым глотки членом затыкают. Иди-ка сюда.

Он схватил Талию за руку. Она улыбнулась. Там, где его пальцы коснулись голого запястья, с треском вспыхнули золотые искры. Гладиатор заорал и отшатнулся. Запнувшись о собственные ноги в короткой судороге, он кубарем полетел вниз по лестнице под новый взрыв смеха и веселого свиста. Его дружков устроил бы любой исход сцены.

Талия проводила его падение улыбкой. Она была девственницей, которая жила в борделе. Разумеется, предосторожностями она озаботилась еще лет в двенадцать. Печать Шипов для эдесской розы – символично и практично. Лучшая ее работа.

Талия спустилась. Боец лет сорока на вид с длинными усами и добродушным лицом преградил ей дорогу. Вежливо – но уже положив ладонь на рукоять гладиуса.

– Терция, – повторила она громко, – сейчас.

– Надо же, какой я популярный, – раздался сиплый веселый голос, – пусти птичку, Бари. Если прилетела, так неспроста.

Боец посторонился, пропуская ее, и Талия увидела того, кого искала.

Склонив голову набок, Терций окинул ее пронзительным взглядом единственного светло-карего глаза. Второй был закрыт повязкой из дорогого пурпурного шелка, из-под которой виднелись кончики рваных шрамов. Несмотря на холод, он был одет только в короткий хитон, по котийской традиции закрепленный на одном плече. Талия видела каждую вызывающе отчетливую мышцу на его теле. Пока он дрался, ему наверняка было жарко. Сейчас загорелая кожа блестела мелкими каплями пота и покрылась плотными мурашками.

– Магичка, – он неодобрительно щелкнул языком и скрестил руки на груди, – что ж ко мне так маги липнут. Ну, что принесла в клювике?

Когда Луций говорил о Терции, Талия представляла… да хотя бы кого-то вроде Гало. Выбившегося из нищеты бывшего раба со следами чиреев на коже, подгнившими зубами и простецкой кислой мордой. Бедность уродует. Но Терций скалился полным комплектом белых зубов с острыми, выступающими, как у зверя, клыками. И кожа его была гладкой, и лицо сияло плотоядным нахальством. Обаятельная звериная улыбка. Талия заставила себя отвести глаза. Очень хотелось ударить себя по лицу. Или этого Терция. А лучше Луция, который ее выслал к этому Адонису из помойки.

– Посылка, – она швырнула сверток ему под ноги, – от старого друга.

Гладиатор поймал его на носок сандалии и подкинул вверх, перехватывая руками.

Талия внимательно следила за тем, как он срывает обертку со своего подарка, и непроизвольно скривилась, когда голова Цезия Брасса наконец показалась на свет.

Он и при жизни не был красавцем. Смерть его испортила окончательно.

Терций пригляделся к голове и медленно улыбнулся, переводя взгляд на Талию.

– Милаха! – растроганно протянул он. – Я скучал, ночами не спал, все ждал от него весточки, а тут такое. Братцы, сегодня у нас праздник, – объявил он и салютнул отрезанной головой любопытствующим бойцам, – мелюзга, вам тоже нальют. Идите в барак, у папочки деловой разговор.

Народ с шумом потянулся к ветхому бараку. Кто-то из детей побросал деревянные мечи и кинжалы на песок, но под тумаки и рычание старших бросился их подбирать. Мелкий мальчишка подошел к Терцию и ткнул пальцем в ухо Брасса.

– Туго, – сообщил он.

Терций присел на корточки.

– Глянь, что покажу, – он с силой разжал челюсти Цезия, демонстрируя мальчонке распухший фиолетовый язык. Тот и в него восхищенно ткнул пальцем. Терций захлопнул челюсть, прикусив зубами Брасса палец мальчика и расхохотался: – Кусачая тварь. Была.

Пацан захлопал в ладоши и залился смехом. Талия с трудом сдержала рвотный позыв. Она отошла к длинной скамье и не нашла ничего лучше, чем хлебнуть вина из оставшегося там бурдюка. Вино было дешевым и противно горчило, но оно не пахло елкой. Все, что она ела и пила последний месяц, пахло сраной елкой. Разнообразие взбодрило ее дух.

Загнав в барак всех своих подопечных, Терций уселся рядом с ней, перекинув ногу через скамью. Талия отвлеклась от размышлений о том, сколько амфор хорошего котийского она может забрать с собой Печатью Перемещения, и рассеянно уставилась на гладиатора.

Ростом с Луция, но чуть крупнее, лет тридцати на вид. Он брил голову – но судя по контурам пробивающегося ежика каштановых волос, не потому, что лысел. Верх хитона съехал в сторону, открывая дорожку волос на животе. Короткий подол едва прикрывал пах. Талия почувствовала, как краснеет, и это ее взбесило. Обнаженных мужчин она в жизни видела чаще, чем одетых. Может, дело было в том, что в бархате и полумраке смотреть на них было привычнее, чем посреди дня на вонючей арене. А может, бордельные мальчики были тощими как щепки, а к телам бойцов ее глаза еще не успели привыкнуть.

– Ну какова красота, на видное место поставлю, – проворковал Терций, с умилением рассмотрев голову Брасса. Он опустил ее на песок и поднял взгляд на Талию. – Итак, шаманка оказалась права, малой жив и чалится со стихийниками. Что за чудище в него вселилось?

Талия слегка опешила от настолько исчерпывающих слов и простоты, с которой гладиатор – типичный, породистый эдесец – говорил о талорцах, иверийке и Великих Духах.

– Он контролирует холод, – сдержанно ответила она, – и да, он в Тале. Эдесской магии он лишился. Я здесь говорю от его имени.

– Каков! – Терций цокнул так горделиво, как будто он лично подсадил Луцию духа. – Ну говори, птичка. Что он хочет?

– Талия, – холодно представилась она и вытащила из-за пазухи письмо, которое передал Луций, – меня зовут Талия. Все здесь, читай сам. Могу вслух, если не умеешь.

– Талия… а, так ты та лотийская краля! – не обратив внимания на неуклюжую колкость, он снова окинул ее оценивающим взглядом. – Нормальную бабу малой себе отхватил, уважаю.

Талия чувствовала, как кровь медленно заливает ее шею и лицо, весело колотится в венке за ухом и бьет в голову. Она была знакома с Терцием меньше получаса, а он уже бесил ее до дрожи своей плебейской манерой речи, неприкрытым цинизмом и вызывающим видом. А главное – тем, что он заставил дочь хозяйки борделя краснеть от плоской шутки. Не просто краснеть, а сдерживаться, чтобы не начать оправдываться и лепетать что-то про дружбу с Луцием с детства.

Терций откинулся на скамье, перенеся вес тела на руку. Нахмурившись, он внимательно читал послание Луция, периодически вскидывая бровь. К чтению, похоже, у этого плебея и правда привычки не было – он изучал письмо невыносимо долго.

– М-да, – наконец, вздохнул он, – опять намудрил пацан. Не на это я рассчитывал.

Талия злорадно усмехнулась.

– Пропил деньги, которые он тебе оставил?

Терций вдруг резко наклонился над ней и подался вперед, остановившись в дюйме от ее лица. Она застыла. От него пахло почему-то не дешевым пойлом, как должно было, а… базиликом, кажется.

Талия задержала дыхание.

– Не трогай меня. Плохо кончится.

– Покажи.

Талия замешкалась. Если она коснется его и задержит руку, он умрет. Или сойдет с ума. Тело не выдержит боли. Печать Шипов была производной от классической пыточной печати. Опасная штука.

Талия отодвинулась, не сводя с него взгляда. Терций провел языком изнутри щеки и подмигнул ей.

– Не обижай меня, птичка, – примирительно улыбнулся он, – хоть договора на эти деньги у нас с малым и не было, я их пустил в дело. Выкупил несколько ям, тренирую молодежь. Проблема в том, что собирал я парней с перспективой глотки магам резать. А Луций хочет, чтобы они языком чесали. Это дело нехитрое, да вот только руки у них чешутся больше.

– Парней, значит, собирал, – протянула Талия, – сколько их у тебя?

Терций лениво повел плечом.

– Сотен восемь, а с мелюзгой – больше тысячи.

– А нужно тысяч двести, – отрезала Талия, – твои восемьсот плебеев – одному легиону на завтрак. Поэтому они будут чесать языком. И только когда у всего Нижнего города засвербит от желания разнести патрицианские кварталы по камешкам, мы пойдем резать глотки.

– Мы? – Терций снисходительно посмотрел на нее и хохотнул. – Ну ты-то в первых рядах, златовласка.

Во взгляде гладиатора не было вызова, он не провоцировал ее, он… искренне смеялся.

Талия стиснула зубы.

– Я вырезала человеку сердце, наемник, – процедила она, – своими руками.

– Умница какая. И как часто тебе это снится? – вкрадчиво спросил он, а потом за волосы поднял голову Брасса. – Почему ты не смотришь в глаза моему новому другу? Погладь его.

Глаза Цезия глядели на Талию грязно-серой пленкой. Она видела, как зажатые в пальцах Терция волоски по одному отрываются от кожи головы. Один, второй. С каждым голова едва заметно вздрагивала, а окоченевшая сизая кожа не двигалась. А потом мертвое лицо расплылось перед глазами, и его место заняло другое. Испуганное, юное. Так похожее на ее собственное.

К горлу подкатила тошнота. Горькое вино рвалось наружу. Глаза жгло.

Терций убрал голову и неожиданно ласково похлопал Талию по плечу. Не касался кожи – но и не избегал ее. Он ведь понятия не имел, как работает магия, но… не боялся.

– Передай малому, что все будет в лучшем виде. Бухать и трепаться каждый вечер – чем не работа мечты, – он подхватил голову под мышку и упругой походкой направился к баракам, – и не лезь к стервятникам, голуба. Носи весточки и не пачкайся в грязи.

* * *

Вино растеклось по языку ароматами сушеной вишни и граната. В нем чувствовалась легкая терпкость цедры грейпфрута, жасмин и дикая акация, нежные, будто случайно задержавшиеся на виноградной лозе. Талия пила маленькими глотками, прокатывая вино на языке. Играла сама с собой в эту игру, сосредоточенно искала каждый оттенок вкуса. Мысли соскальзывали и комкались, сложный букет сливался в однообразную кислоту. Она теряла фокус. Снова думала о разговоре с наемником. Снова тонула в беспомощной злости. Прикусывала мундштук, прогоняла настырные образы перед глазами и вкрадчивый голос, застрявший в ушах.

«Умница какая. И как часто тебе это снится?»

Каждую ночь. Праймус Арвина снился ей каждую ночь. Не момент его смерти – хуже. Талии снилось, как он приносил ей вино и мясо по совету Луция. Как рассказывал о путешествиях, в которых не был, чтобы произвести на нее впечатление. Как глупо и смущенно улыбался и осторожно касался ее волос с благоговением, с каким касаются края тоги Великого Понтифика.

Праймус снится ей живым. Каждый раз, когда Талия пыталась вспомнить его смерть, она не выдерживала и гнала прочь эти образы.

Слишком много крови. Талия ненавидела кровь. Ее маслянистую нефтяную текстуру и сладковатый металлический запах. То, как сложно было ее отмыть и как она забивается под ногти и в поры кожи.

Терций был прав. Талия вырвала человеку сердце, но даже во снах она отворачивалась от этой грязи.

Талия зарылась пальцами ног в ворс белоснежного, как патрицианская тога, ковра и тоскливо оглядела свои покои. Висящий в комнате белесый дым, местами слоистый, а местами клубящийся от неуклюжих попыток повторить колечки, подобные тем, что делал Милош, лениво ластился к подвешенным на длинных цепях лампадам. Их пламя танцевало в резных разноцветных плафонах, наполняя воздух теплым свечением. Изумрудная эмалевая роспись на стенах, сплетенная в сложные арабески, казалось, шевелилась подобно лентам акробатов. Роскошь этого помещения грела душу и расслабляла мышцы. Краны и бадьи, очаг в центре комнаты, зеркала и столики – все было инкрустировано перламутром, золотом и костью. Одного здесь не хватало – рабов. Талорцы не держали рабов. Грязную работу здесь выполняли свободные слуги, и они знали себе цену. Из украшенного резьбой и самоцветами кувшина мылась Талия своими силами. Никто не помогал ей одеваться, никто не растирал ноги после сложного дня – спасибо хоть белье да тряпки стирали. Каждый раз, когда Талия забывалась и щелкала пальцами в пустоту, ожидая прислуги, ее пронзало капризное раздражение.

А следом за ним – досада.

Она не Марьям. Она не держит ножа за поясом. От грубой одежды ее кожа саднит и чешется. Ее тошнит от мертвечины, и она куксится от того, что ей приходится мыть собственный ночной горшок. Она – Талия. Лотийская краля, так? Она рождена, чтобы ей прислуживали обходительные рабыни, пока она будет кутаться в шелк и парчу, принимать ухаживания и пить дорогие вина.

Дым затрепетал и взметнулся к потолку. Воздух в комнате задрожал от ледяного эха.

– Открывай.

Талия вздрогнула и едва не выронила чашу. Голос Луция раздался отовсюду одновременно. Ей еще и не удалось привыкнуть к новым манерам Даллаха. А тот слишком легко освоился со своим жутким тембром, так еще и нахватался у Аэда властных интонаций.

Она неуклюже поднялась, наскоро втерла пяткой рубиновые капли вина в белый ковер и, поджав губы, направилась открывать дверь.

– Я искала тебя, – сказала она, как только Луций зашел в комнату, – ни в ставке, ни в комнате тебя не было…

Луций жестом велел ей заткнуться. Талия подчинилась прежде, чем успела это понять.

– Ты возвращаешься в Эдес.

– Что?

– Здесь был гонец от Зена. Лоно требует отдать тебя им.

Онемевшими пальцами Талия взяла протянутый Луцием свиток. Буквы зенийского алфавита всегда казались ей похожими на маленьких жучков. Сейчас их цепочки расползались перед глазами. С трудом фокусируясь, Талия вчиталась в послание Зена.

В безукоризненно вежливых, но не допускающих разночтений выражениях Лоно заявляло свои права на Талию. Вернее, не так – Лоно требовало вернуть их кровь. Нигде в тексте не звучало ее имени или даже статуса соколицы. Так, словно Талия и человеком-то не была, а закупоренной амфорой, которую купец по ошибке оставил не тем людям.

– Они… это беспредел, – смяв послание в кулаке, Талия задохнулась от возмущения, – я не принадлежу им. Я даже не падальщица.

– Уверена?

Талия сглотнула и отступила на шаг.

Сколько бы крыс и птиц Сайна ни пичкала ее кровью в надежде, что дочь захватит над ними контроль, ее чаяния были тщетными. Талия была эдесской магичкой. Лучшей в своем деле. Кажется…

Луций смотрел на нее непроницаемым взглядом, который ощущался на коже холодным скольжением змеиной чешуи. На его лице не было ни насмешки, ни ярости. Однако кожу Талии обжигали исходившие от него пульсирующие волны холода. То ли он все же был зол, то ли просто взволнован – сказать было сложно.

Талия не была ведьмой. В ней не было гнили. Ни чужой, ни своей. Она повторяла это про себя, выдерживая непривычно тяжелый взгляд друга.

– Наши отношения с Зеном сейчас натянутые, – наконец сказал Луций. Повернувшись к ней спиной, он уселся за стол, нашел кисть и тушь и принялся быстро рисовать что-то на чистом листе пергамента. – Они щелкнули нас по носу и считают, что могут помыкать нами. И, к сожалению, пока мы не закончим зимний торговый путь, мы не можем осадить их должным образом. Нам повезло, что гонец прибыл, пока ты находилась в Республике. Я солгал, что у меня нет связи с тобой. Пока я не придумаю, как поставить их на место, ты останешься в Эдесе. Ни Лоно, ни Сайна не найдут тебя на Нижних улицах. Присоединишься к Терцию и будешь работать с ним.

– Нет! – выпалила Талия.

Кисть в руках Луция остановилась.

– Мне выслать тебя в Зен в качестве дружеского жеста? – не оборачиваясь, спросил он.

На глаза Талии навернулись глупые слезы. Она снова чувствовала себя ребенком, которого наказывают ни за что. Умом она понимала, что Луций не пытается демонстрировать ей свою власть и помыкать ей – нет, его слова были разумны. Он не дурачился и не драматизировал, и от его непривычной серьезности становилось не по себе. Даллах осваивался с новой ответственностью и теперь учился жонглировать ее весом. Жизнью подруги и интересами Пыльного Яра.

Дым плавал вокруг, словно старательно избегая приближаться к Луцию. Талия закрыла глаза и сосредоточилась на плотном сливочном запахе. Терпеть общество самодовольного наемника и жить в поганом клоповнике на Нижних улицах, либо… нет, от одной мысли о том, чтобы оказаться под властью неизвестного количества таких же бешеных сук, как ее собственная мамаша, Талию начинало тошнить.

Она поджала губы и покачала головой.

– Эдес так Эдес.

– Я так и думал, – Луций обернулся и протянул ей лист, на котором красовались рваные символы печати, – держи. Твое личико слишком известно в городе.

– Отдаешь мне свою Печать Лиц? – лишь мельком взглянув на магический орнамент, Талия поняла его природу. Она подняла взгляд на Луция. – Как щедро. Ты же трясся над ней столько лет.

Наклонившись, он взял с пола ее недопитое вино, охладил его касанием так, что над поверхностью алой жидкости мигом поднялся легкий туман.

– Пусть принесет пользу напоследок, – он сделал глоток, не сводя с Талии внимательного взгляда, – разберись со своей природой, Прекрасная. Если Зен хочет тебя, значит, у них есть на то причины. Если ты все же унаследовала магию своей матушки, я хочу об этом знать.

Талия сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

– А я не хочу. Мне не нужна эта гниль.

– Зря ты так, – усмехнулся Луций, – в конце концов, когда мы покончим с магией Эдеса, что у тебя останется, кроме нее?