Хотя стояла ночь, по реке шло множество судов и суденышек. Лоренц Штерн, потребовавший включить его в наше путешествие в качестве сопровождавшего, объяснил, что плантаторы, живущие на холмах, обыкновенно прибегают к услугам местного речного флота, чтобы связываться с гаванью и Кингстоном. Я отметила про себя, что это мудрое решение и притом единственно верное: дороги размывало дождями, проливавшимися на эти земли в изобилии: сезон дождей оставлял на месте дорог сплошные тропические заросли.

В связи с этим неудивительно было видеть суда, сновавшие вверх и вниз по течению: идя вверх, мы встретили два суденышка и груженную бочками и тюками, походившую на айсберг баржу, шедшие вниз по течению.

Наше судно удерживали в фарватере с помощью шестов рабы, переговаривавшиеся на языке, которого я не знала (нужно сказать, что я едва ли разбиралась в языках, на которых говорили здесь выходцы из различных районов Африки).

– Высказали нам любезность, отправившись с нами, – поблагодарил Джейми Штерна.

Одномачтовое суденышко, которому больше приличествовало название посудины, едва вмещало всех своих пассажиров, в числе которых были мы с Джейми, шестеро контрабандистов-шотландцев и Штерн, девятый пассажир, распространявший вокруг себя поистине флегматическое спокойствие и уверенность, которых нам так недоставало.

– Признаться, я отправился с вами, движимый скорее любопытством, нежели другими соображениями, – сообщил Штерн. Во тьме я не видела его лица, но могла наблюдать, как белые пятна движутся туда и обратно: он обмахивался полами рубашки. – Я виделся с одной леди перед этим путешествием.

– То была миссис Эбернети?

Я подумала, но все-таки спросила:

– И какое мнение вы о ней составили?

– Мм… незаурядная особа… обходительная, вежливая.

Штерн высказал свое мнение честно; в его голосе не была слышна ирония, скорее он говорил со смущением. Выходит, Джейлис смогла или хотя бы попыталась охмурить его. Но с какой целью? Зачем он был ей нужен, нескладный натуралист? Это точно не тот мужчина, который, по ее словам, имеет влияние и способен изменять мир, следовательно, он не мог представлять для нее интереса. В каких целях она хотела его использовать?

– Она приняла вас у себя?

В доме губернатора о миссис Эбернети говорили, что она домоседка и не покидает своей усадьбы.

– Да, я прибыл в Роуз-холл, чтобы поймать редкого жука, Cucurlionidae. Я нашел его у источника и был несказанно рад возможности заняться его изучением, тогда миссис Эбернети пригласила меня к себе и… была очень любезна со мной.

Штерн говорил с гордостью – редкость для него, никогда не хваставшего победами на любовном фронте. Джейми хмыкнул, услышав его самодовольное признание.

– Да? Чего она хотела? – напрямик спросил он, поняв, что Джейлис никогда ничего не делает просто так.

– Да… Она интересовалась теми прекрасными представителями флоры и фауны, которых мне посчастливилось собрать здесь. Спрашивала, где растут те или иные травы. Много говорила об Эспаньоле, точнее, говорил я, а она выказывала живейший интерес.

В заключение Штерн произнес фразу с той интонацией, которой соответствовал жест пожатия плечами:

– Джеймс, я не могу поверить, чтобы эта прелестная особа была замешана в тех ужасных деяниях, о которых вы нам поведали.

– Она прелестная особа? Да вы влюбились, Штерн! Побойтесь бога! – фыркнул муж.

Штерн издал мягкий смешок.

– Друг Джеймс, я имел удовольствие изучать один вид хищных насекомых, впрочем, процесс спаривания представляется наиболее интересным: самец приносит самке добычу, обычно мясо, предварительно замотав его в шелковый кокон. Она разворачивает его довольно долго, за это время самец должен оплодотворить ее. Если же кокон небольшой и самка съест мясо скорее, чем самец справится со своей задачей, или подношение будет невкусным, самец будет съеден.

Он сделал паузу и подытожил:

– Миссис Эбернети напомнила мне самку этого вида. Любопытно было говорить с ней, но не думаю, что я навещу ее когда-нибудь.

– Увольте от такой радости, – согласился Джейми.

Мужчины ушли во тьму, а меня оставили возле лодки. Мне выдали заряженный пистолет и сопроводили это просьбой не отстрелить себе ногу. Холодный металл и вес оружия успокаивающе действовали на нервы, но тьма, поглотившая Джейми, все сгущалась, время шло медленно, я была одна, словом, мне было страшно.

Я могла видеть дом миссис Эбернети с того места, где стояла, но, к величайшему изумлению, он был темен и только в первом этаже светились три окна. Ничто не указывало на то, что в нем живет множество рабов, непрерывно занятых самой разнообразной деятельностью. А затем в освещенном окне мелькнул чей-то силуэт, и я обмерла.

Эта никак не могла быть Джейлис – это был высокий и худой человек, своей угловатостью похожий на Штерна. Мужчины давно ушли по направлению к сахарному заводу и, конечно, не могли бы меня услышать, закричи я. Нужно было действовать самой, как ни страшно мне было. Подобрав юбки, я пошла к дому.

Пот лился с меня ручьем, сердце бешено билось, и уже этим должно было выдать меня, разнося свой стук на многие мили, но я героическим усилием воли заставила себя подойти к веранде. Встав так, чтобы меня не было видно, я заглянула в освещенное окно.

В камине горел огонь, отбрасывая отблеск на полированный пол и создавая ощущение домашнего уюта. Секретер, которым обычно пользовалась Джейлис, был открыт, и на его полках лежал ворох бумаг; также можно было видеть и книги, довольно старые на вид. Я никого не заметила, но человек, чей силуэт мелькнул тогда в окне, должен был быть здесь.

Блеск огня и спокойная обстановка разительно отличались от того, что представляла себе я и чего я боялась, находясь во тьме: мне все время казалось, что ко мне крадется Геркулес с его мертвыми глазами. Можно себе представить, чего стоил мне каждый шаг, но я шла дальше.

Больше всего поражало то, что вокруг не было ни души и не были слышны человеческие голоса, такие привычные в громадной усадьбе, так что можно было не бояться, что меня кто-то застукает. Но именно это и пугало.

«Положим, что здесь никого нет. Это так. Потому… потому что все спят. Рабы тоже должны отдыхать, верно? Вот они и спят в хижинах», – бодро убеждала себя я.

Хорошо, если здесь не было рабов, то где прислуга? Кто разжег очаг? Кто проследит за огнем и подаст на стол? Звона колокольчика я не слышала.

Входная дверь была не закрыта. Порог был усыпан лепестками желтых роз, опавшими с куста. В отблесках огня, падавших сюда, они были похожи на старинные монеты.

В гостиной послышался такой звук, как если бы кто-то перелистнул страницу большой книги. Затем еще и еще. Это так или мне кажется? Нужно было узнать это во что бы то ни стало, и я вошла.

Поразительно: ваза с цветами содержала только засохшие стебельки, соусник был покрыт присохшей субстанцией, а в чайной чашке виднелись следы спитой заварки. Усадьба была заброшена! Что же происходит? Где все люди?

От гостиной меня отделяла еще одна дверь, за которой слышался треск огня и звук перелистываемых страниц. Здесь определенно кто-то был, и дверь была открыта.

Мне хватило выдержки, чтобы не закричать. Очень осторожно я выглянула из-за косяка и увидела, что за секретером над чем-то – над книгой? – сидит мужчина. Или мальчик. По крайней мере он был высоким и узкоплечим, что дало мне основания громко прошептать:

– Эуон!

Сидевший вздрогнул от неожиданности, вскочил и схватился рукой за стул. Ему было плохо видно, кто стоит во тьме, он прищурился.

– Господи!.. – воскликнула я.

– Миссис Малкольм? – уточнил преподобный Арчибальд Кэмпбелл, немало удивившийся моему появлению.

Я попыталась вернуть себе самообладание, а священник вмиг посуровел и строго спросил:

– Зачем вы здесь? Кто вас сюда позвал?

– Я сама пришла. Ищу племянника мужа.

Кроме Кэмпбелла, в комнате никого не было. Пастор мог знать что-нибудь об Эуоне, поэтому я честно сказала о цели своего визита в столь поздний час.

– А где миссис Эбернети?

– Не представляю, – буркнул он. – Вроде как уехала. Так кого вы там ищите?

– Как уехала? Куда?

– Да откуда же мне знать? Я сам желал бы видеть ее. – Верхняя губа накрыла нижнюю, сформировав клюв. – Ее не было утром, когда я проснулся. Редкое гостеприимство.

Значит, ее здесь нет и, вероятно, в доме только Кэмпбелл. Уже хорошо: видеть разъяренную Джейлис совсем не хотелось. С преподобным оно спокойнее будет, тем более что он тоже зол на хозяйку.

– В самом деле, – покладисто согласилась я, чтобы умаслить его, – так нельзя, нехорошо так поступать. Скажите, преподобный, вы случаем не видели в этом доме либо где-то поблизости пятнадцатилетнего мальчишку? Такой высокий… как вы, худой, темно-каштановые волосы? – запоем говорила я. – Видимо, нет, да? Значит…

– Стоп!

Он прервал меня, схватив за плечо на удивление крепкой для священника рукой.

– Как фамилия вашего мужа?

– Что за вопрос? – изобразила я удивление. – Александр Малкольм, конечно. – Высвободиться не удавалось.

– Да-да, я помню. Но миссис Эбернети назвала его Фрэзером, когда я описал ей вашу парочку. Значит, ваш муж – тот самый Джеймс Фрэзер? – свирепо вопрошал он.

– О!

Делать было нечего: придумать что-то правдоподобное так быстро не удалось, да и вообще вряд ли бы удалось с моей неспособностью лгать.

– Где он? Где ваш муж?

– Преподобный, вы ошибаетесь, – пыталась вырваться физически и выпутаться словесно я. – Джейми утверждает, что он не имел ничего с вашей сестрой…

– Так вы говорили с ним о Маргарет?

Он сжал мое плечо еще сильнее.

– Да, говорили… он сказал, что Маргарет любила не его и отправилась не к нему, а к его другу, Эвану Камерону.

– Ложь, – с уверенностью проговорил священник. – Кто-то из вас лжет, но мне не важно кто. Где Фрэзер?

Он встряхнул меня, но я сумела вырваться в этот момент.

– Он здесь ни при чем, поймите это!

Нужно было ухитриться и ускользнуть. В сущности, это было бы несложно проделать, но как убедить Кэмпбелла, чтобы он не поднимал рабов по тревоге? Геркулеса можно побороть и ввосьмером, но всех остальных… Если он найдет рабов и пустит в погоню…

– Где он?

Кэмпбелл был воплощением гнева, правда, мирского, а не господнего.

– В Кингстоне.

Отступая, я очутилась у двери, ведущей на веранду. Можно броситься туда, но потом, что будет потом? Нельзя было допускать, чтобы он погнался за мной по всей усадьбе и добежал до завода.

Он явно не поверил мне, но всматривался в мое лицо, надеясь найти ответ там. И ему это удалось: глядя на веранду, я приметила там кое-что и остановила взгляд на увиденном.

Веранда была огорожена, а на ограде спокойно восседал Пинг Ан, скрыв, сколько мог, клюв в перьях. Я отчетливо увидела его хохолок на откинутой голове.

– Что там? Кого вы там увидели? Там кто-то есть? – потребовал ответа пастор.

– Там птица.

Это была птица мистера Уиллоби, с которой он не разлучался: Роуз-холл был не на побережье, а в такую глушь пеликан, которому нечем поживиться на суше, не прилетел бы. Значит, китаец был здесь. Но даже если так, что мне это даст?

– Я не думаю, чтобы Джеймс Фрэзер был в Кингстоне, – заявил преподобный. – Но где бы ни был, он вернется за вами, – злорадно подытожил он свои нехитрые размышления.

– Нет, что вы! – с деланой бодростью в голосе сообщила я. – Он не вернется, по крайней мере сейчас. Это я вернусь – я приехала погостить у Джейлис… у миссис Эбернети. Он знает о моей отлучке и ждет меня разве что через месяц, не раньше.

Преподобный Арчибальд Кэмпбелл проглотил эту мою тираду и с неохотой признал:

– Так вы здесь будете?

– Да, разумеется.

Я хорошо знала Роуз-холл, и он не смог бы меня подловить на незнании того или иного уголка усадьбы, а слуги, если бы и нашлись, сказали бы, что я действительно гощу здесь. Правда, они сказали бы и то, что я здесь впервые и что Джейлис никогда обо мне не говорила, но сейчас их не было.

Мистер Кэмпбелл поджал губы.

– Пускай будет так. Значит, вы имеете представление о том, куда могла поехать миссис Эбернети? И что-нибудь о сроках ее возвращения, пожалуйста.

Ни того ни другого я не знала, более того, подозревала кое-что очень нехорошее насчет нерадушной хозяйки, но не Кэмпбеллу же об этом рассказывать.

– Нет, к сожалению, я не знаю. Я… ездила осматривать соседнюю плантацию, – нашлась я, – и застала миссис Эбернети в отлучке, как и вы.

По счастью, я была одета в костюм для верховой езды (более-менее подобающий наряд, бывший у меня кроме декольтированного лилового бального платья и двух халатов из муслина), и это спасло меня от дальнейших расспросов.

– Понимаю. Хорошо. Я понял.

Я никогда еще не видела, чтобы суровый, всегда сдержанный Кэмпбелл так нервничал: он сжимал и разжимал кулаки и хмурился.

– Тогда я не буду вам мешать, – проворковала я, указывая на секретер. – Вы ведь заняты, а я отвлекла вас, простите.

Преподобный вновь сформировал из своих губ подобие клюва. Так он походил на сову, следовательно, я была мышью.

– О, я уже кончил свои занятия. Я снимал копии с бумаг, необходимых миссис Эбернети, но уже завершил свою работу.

– Интересно… – протянула я, надеясь выждать момент и вставить в светскую беседу не менее светский предлог для ухода.

Уйти я планировала в свою комнату, а поскольку все гостевые спальни располагались на первом этаже, я могла спокойно выйти через веранду назад, к Джейми, скрывавшемуся сейчас в ночи.

– Вы тоже интересуетесь историей Шотландии?

В его глазах появились зловещие искорки, отличающие исследователя-фанатика, настоящего, страстного ученого. Я знала этот блеск слишком хорошо.

– Да, но… – я делала шажочки к дверям, – я не слишком хорошо знаю историю Шотландии, хотя и интересуюсь… Не могу сказать, чтобы мои познания были слишком глубоки…

Бумага, венчавшая стопку, заставила меня остановиться.

Там лежала генеалогическая таблица – я знала, как они выглядят, потому что Фрэнк очень часто работал с ними. Но то была генеалогическая таблица Фрэзеров, озаглавленная как «Фрэзеры из Ловата». Проклятый составитель, сколько я могла видеть, не пропустил ни одного факта родословной и начал ее с тысяча четырехсотого года, доведя, разумеется, до нынешнего времени: последними были записаны якобитский лорд Симон, которого казнили за участие в восстании Карла Стюарта, а также его сыновья, чьи имена я тоже знала. Брайан, отец Джейми, значился как незаконнорожденный, а под его фамилией значилось «Джеймс А. Фрэзер». Я похолодела.

Кэмпбелл взирал на меня с усмешкой.

– Любопытствуете? Вопрос о Фрэзерах занимает и вас?

– А… какой еще вопрос? – Теперь мои шажочки были направлены в сторону письменного стола.

– Ну как же, тот, который имеет отношение к пророчеству. Вы ведь должны об этом знать, хоть Джеймс Фрэзер и не является законным наследником, – удивился преподобный.

– Я не знаю об этом…

Перспектива рассказать о Фрэзерах кому-либо, принадлежащему к роду Фрэзеров, пусть и косвенно, воодушевила его.

– Миссис Эбернети писала мне в Эдинбург об этом. Я полагал, что вы обсуждали с ней этот вопрос.

Из стопки им был извлечен писанный по-гэльски документ.

– Пророчество было произнесено именно так, – он сунул мне бумагу, из которой я ничего не могла понять. – Брайан-провидец говорил по-гэльски… Да полно, вы слышали о нем?

О Брайане я слышала – он был пророком шестнадцатого века, и современники почитали его за шотландского Нострадамуса.

– Конечно. Так что, он предрек что-то Фрэзерам?

– Фрэзерам из Ловата. Я говорил миссис Эбернети, что язык пророчества темен, он скорее поэтический, как и все подобные вещи, но из текста явствует, что…

Кэмпбелл уже забыл, что хотел разыскать Джейми и что не доверял моим словам о будто бы посещении соседней плантации, – он говорил о том, что его интересовало, и при этом забывал все вокруг.

– Согласно пророчеству, из рода владельцев Ловата появится новый король Шотландии, и произойдет это после «затмения королей Белой розы», как сказал Брайан, – ясно же, о ком речь, о папистах Стюартах…

Кивок на ковер подтвердил его мысль.

– Язык пророчества темен, это правда. Например, многое неясно: когда же после затмения Стюартов явится правитель, кто это будет – ведь это может быть королева, – каким образом он или она взойдет на престол… Кроме того, оригинал находится в плохом состоянии, что неудивительно при небрежном обращении с рукописью…

Он продолжал говорить, но я уже думала о своем. Теперь ясно, куда и почему пропала Джейлис Дункан: она, десять лет боровшаяся за восстановление Стюартов на троне, не могла не схватиться за пророчество, обещавшее правителя из другого дома. Пускай из другой семьи, пусть незаконнорожденный, но правитель! Безумная Джейлис… Конечно, разгром при Каллодене оказал удручающее влияние не только на нее, но на нее произвел особое действие: она начала презирать всех спасшихся Стюартов и искать пути, каковые привели бы ее к цели.

Она будет пользоваться любой возможностью, чтобы пророчество сбылось, но куда же она отправилась? Искать представителей дома Ловата в Шотландии? Навряд ли. Судя по всему, ей очень хотелось снова пройти сквозь камни, и она делала все возможное, чтобы раздобыть средства, в частности, забрала клад с тюленьего острова.

Меня охватил ужас: если последним записан Джейми, уже имеющий потомков, то… Неужели Джейлис знает, что род Ловатов продолжит…

Открыв рот, чтобы спросить преподобного кое о чем, я так и оставила его открытым: в дверном проеме, зайдя с веранды, стоял мистер Уиллоби.

Коротышка, верно, пережил за это время многое, потому что голубой шелк был весь выпачкан в грязи, ткань свисала кусками с его одежды, а от пухлых щек не осталось и следа – они впали и позеленели. Он взглянул на меня только мельком, сосредоточив внимание на пасторе.

– Святоша, слышишь ли? – послышался глумливый голос, какого я никогда не слышала у него и едва ли бы поверила, что мистер Уиллоби может так говорить.

Преподобный зацепил вазу при повороте, и теперь вода, не успевшая испариться за время отсутствия миссис Эбернети, заливала документы на столе. Кэмпбелл закричал и хотел осторожно слить воду, чтобы не расплылись чернила, но не думаю, чтобы это удалось ему в полной мере.

– Проклятый язычник! Убийца, погляди, что ты натворил!

Китаец издал смешок, но он, низкий и самодовольный, тоже не был похож на его обычный хихикающий смех. Какие же перемены произошли за это время?

– Моя быть убийца?

Невесело он покачал головой, пристально глядя на пастора.

– Моя не быть. Твоя быть, святоша. Твоя быть убийца, – с зловещей холодностью произнес он.

– Иди-ка ты туда, откуда пришел! – высокомерно процедил Кэмпбелл. – Здесь тебе не место, здесь живут порядочные люди.

Уиллоби остался стоять на месте и холодно смотрел на пастора.

– Моя знать про тебя все. Моя видеть тебя, ты быть в красной комнате с той женщиной. Она смеяться, а ты убивать ее. Моя видеть тебя в Шотландия с вонючие шлюхи.

Китаец не спеша, нарочито медленно показал известный жест, проведя ребром ладони себе по горлу.

– Святоша, ты убивать и убивать часто.

Преподобный побледнел, должно быть, от потрясения. Я же покрылась испариной и тоже была бледна, но уже от страха.

– Мистер Уиллоби…

Китаец не смотрел на меня, но спокойно поправил:

– И Тьен Чо.

Не в силах сделать что-либо, я лихорадочно размышляла, как следует вести себя. Сознание услужливо подбросило абсолютно глупый вопрос: как лучше обратиться к нему – мистер И или мистер Чо?

– Пошел вон!

Та бледность, которую я приняла за бледность, вызванную потрясением, на самом деле была вызвана гневом. Кэмпбелл двинулся на И Тьен Чо, но тот стоял на месте, будто ему ничто не угрожало.

– Первая жена, твоя уйти. Пожалуйста, так быть хорошо, – мягко произнес он. – Эта благо-чесивая малый любить женщин, но не как моя. Моя любить тем, что между ног, его любить ножом.

Костюм для верховой езды не предусматривал корсета, но в тот миг мне показалось, что я, собираясь на бал, надела самый тугой корсет.

– Что ты несешь! Пошел вон, я говорю! Иначе…

– Иначе я выстрелю в вас, преподобный Кэмпбелл, – пообещала я дрожащим голосом, наводя пистолет рукой, дрожавшей так же, как и голос, и как я сама.

Я не ожидала того, что он остановится, а он не ожидал того, что я решу выстрелить, и теперь таращился, подобно своей сестре.

Держать живого человека под прицелом мне довелось впервые. Чувство было странным – абсолютное могущество и в то же время страх, улавливаемый самой ответственной частью сознания. Не зная, что делать дальше, я решила уточнить:

– Мистер…

Коль уж он раз поправил меня, я решила назвать все его имена.

– И Тьен Чо, пастор был у губернатора? Ты видел его с Миной Алкотт?

– Моя видеть, его убивать. Твоя стрелять, Первая жена.

– Но, дорогая миссис Фрэзер, это же глупо. Мало ли что можно наговорить, особенно если говорит дикарь, который…

Священник призывал на помощь все свое красноречие. Возможно, я бы могла поверить ему, если бы не пот, выступивший на его лбу.

– Вы были на приеме, Кэмпбелл. Я говорила с вами там. И вы же жили в Эдинбурге, когда убивали девушек. Нелли Коуден сообщила, что вы провели там два года, и все это время Изверг убивал проституток.

Я тоже вспотела, курок скользил в руках.

– Но этот гаденыш тоже жил в Эдинбурге в это время! – Преподобный сейчас меньше всего походил на священника. – Вы что, верите первому встречному? А этот язычник к тому же предал вашего мужа!

– Что?

– Да, именно так! – хрипел Кэмпбелл. – Сэр Персиваль Тернер рассказал мне, что Фрэзера выдала эта желтая тварь!

Хотелось бы верить, что Джейми с найденным Эуоном уже вернулись к реке и идут сюда, видя, что меня нет у лодки. Пистолет скользил в моих руках и угрожал выпасть.

Имея только пистолет, я не могла противостоять преподобному одна. Следовало бы запереть его… ну, скажем, в буфетной и ждать прихода Джейми.

– Кэмпбелл, следуйте… – подняла оружие я, но он бросился на меня, и я выстрелила.

Раздался грохот, пистолет подскочил в руке, а от дыма заслезились глаза.

Я промахнулась, лишь напугав его и разозлив еще больше. Лицо преподобного Арчибальда Кэмпбелла исказила гримаса злобного удовлетворения. Он сунул руку за пазуху, вытаскивая металлический футляр в шесть дюймов.

На конце того, что содержалось в футляре, была рукоять из белого оленьего рога. Очень четко и медленно я фиксировала все детали: вот он вытаскивает нож из футляра дюйм за дюймом, вот видны зазубрины на лезвии, вот пахнет роза, которую он раздавил, бросаясь ко мне.

Нужно было принять неравный бой.

Ни по вооружению, ни по силе, ни по умению мы не были равны, но тем не менее я собиралась защищаться. Страшный удар от абордажной сабли, разрезавший кожу до кости, был сущей мелочью по сравнению с тем, что должно было меня ожидать. Я честно, не пряча глаз, лицом к лицу собиралась встретить удар, но краем глаза все же увидела, как какая-то голубая вспышка явилась позади нападавшего. Послышался смачный звук, похожий на тот, с каким падают бахчевые с большой высоты, и преподобный с пустеющими глазами отвернулся от меня.

И упал.

Он даже не поднял рук, защищаясь инстинктивно от падения, упал, как мешок с овсом, опрокинув красивый столик, рассыпав ароматическую смесь и полированные камешки. Упал, ударившись головой об пол у моих ног.

Стоя у стены, я видела вмятину на его виске и то, как его лицо постепенно принимает белый цвет. Он лежал с открытыми глазами, едва дыша.

– Первая жена, Дзей-ми быть здесь?

Мешочек со здоровыми яйцами, которым был убит преподобный, исчез в рукаве изрядно помятого халата.

– Быть… То есть он снаружи. – Моя рука дернулась по направлению к веранде. – А… ты… это правда?..

Мне стало по-настоящему страшно, и я не знала, что было хуже – если бы Кэмпбелл убил меня или узнать то, что я должна была сейчас узнать.

– Это ты?.. – Я закрыла глаза, чтобы не видеть ни его, ни его глаз, ни камешков, которыми бы он захотел убить меня. – Он правда? Ты рассказал Персивалю, что они назначили место встречи Арброут? А типография и Малкольм – это тоже ты?

Он молчал и ничего не предпринимал, поэтому я открыла глаза. Мистер Уиллоби смотрел на преподобного.

Арчибальд Кэмпбелл еще не отдал душу тому, кому он служил или должен был служить как подобает его сану, но он готовился к этому: кожа зеленела, грудь натужно вздымалась, легкие свистели.

– Выходит, мы искали англичанина, а нужно было искать человека с английским именем. Мистер Уиллоби…

Я вытерла ладони о юбку.

– Моя не есть Уиллоби! Моя есть И Тьен Чо, – в голосе китайца послышался резкий протест.

– Зачем?! Зачем ты это сделал, скажи?! Посмотри на меня, ну же, ну!

Понукаемый моим визгом И Тьен Чо посмотрел – в его черных глазах не было блеска.

– В Китай иметь пророчество. Оно говорить: быть день и быть демоны.

Он снова перевел взгляд на умирающего.

– Моя бежать, покидать Китай. Моя спасать себя. Долго просыпаться – видеть призраки. Призраки быть вокруг моя, моя быть среди призраков. Потом идти большой демон – белое лицо, огненный волос. Моя… отдать ему душу, его съесть душа моя.

Его ничего не выражавшие глаза напоминали стоячую воду.

– Его съесть моя душа. Моя не быть И Тьен Чо больше.

– Но ты обязан ему жизнью, он спас тебя!

Голова с косичкой согласно кивнула, вызвав движение шелка.

– Знать. Но моя лучше умирать, не быть Уиллоби, быть И Тьен Чо! Тьфу, Уиллоби, тьфу!

Он потерял самообладание и плюнул.

– Дзей-ми – демон, есть моя душа, говорить мой язык.

Уиллоби на глазах изменился, успокоившись и собравшись с силами для продолжения рассказа:

– Моя быть в таверна, говорить с человек, мужчина. Его спрашивать про Мак Ду. Моя пить, – безжизненно говорил он. – Моя хотеть женщина, женщины не хотеть, хохотать, говорить «желтый червяк»…

Многозначительно кивнув на штаны, где находилась та часть тела, которой европейские женщины не оказали должного уважения, он продолжил:

– Гао-фе спрашивать, моя отвечать, быть пьяный. Человек-призрак искать Мак Ду, спрашивать моя о Мак Ду. Моя говорить, что знать… не важно.

Преподобный Арчи Кэмпбелл, он же Изверг, всхлипнул и умолк навсегда. Затянутая в черное грудь больше не поднималась и не опадала. Он умолк.

– Долг. – Китаец указал на мертвого священника-самозванца. – Моя иметь долг, не иметь чести, но иметь долг. И моя платить, вот. Твоя жизнь за моя. Скажи Дзей-ми, Первая жена.

Он кивнул на прощание и подался к выходу. Пинг Ан ждал его, перебирая перья. И Тьен Чо остановился на пороге, обернулся и произнес свои последние слова:

– Моя просыпаться на пристань, думать, что кругом призраки. – Плоские глаза его ничего не выражали и не имели привычной глубины. – Моя ошибаться – это моя. Моя быть призрак, гао-фе.

Послышался звук ветра и шелест крыльев, подошвы из войлока шаркнули в последний раз, и китаец исчез. Крик Пинг Ана заглушили другие ночные звуки.

Мне не впервой было видеть смерть и убийство, и все же я тяжело опустилась на софу, желая себе прежде всего не потерять сознания. Признание Уиллоби, который упорно желал быть И Тьен Чо и считал Джейми демоном, меня подкосило. Все было как в тумане, но, признаться, вокруг ничего не происходило, чтобы как-то воспринимать окружающее. Правда, вспомнив о том, что в комнате присутствует труп, я вздрогнула и проверила, действительно ли мертв Кэмпбелл, но бояться было нечего – он был мертв.

Решив оставить его как он есть и где он есть, я не спеша пошла на веранду, желая покинуть усадьбу, но остановилась на том самом месте, на котором со мной попрощался китаец.

Калейдоскоп событий еще не сложился в гармоничную картину, но сознание – интуиция? инстинкт ли? память ли? – уже нашло ответ на один из моих вопросов: если Джейлис оставила какой-то знак, он должен быть наверху. Когда мне удастся найти что-нибудь, я приближусь к разгадке ее секрета.

Со свечой в руках я направилась к лестнице. Роуз-холл утопал во тьме, и я заставляла себя не оглядываться поминутно, чтобы нормально добраться до верхнего этажа.

Ее рабочая комната была пуста и темна, правда, дальний угол комнаты жил своей жизнью: там виднелось легкое фиолетовое свечение, заставлявшее поежиться, и едко пахло чем-то металлическим, как во время лабораторных по химии.

«Это ртуть», – сообразила я. Пары ртути очень красивы и очень ядовиты. Чтобы защитить себя от смертоносного испарения, я прикрыла лицо платком и подошла к столу.

На столешнице была выжжена пентаграмма.

В классическом варианте там должны были быть еще и камни по краям, образующие узор, но Джейлис забрала их с собой, зато оставила кое-что другое – обгорелую фотокарточку. Края обуглились и отпали, но середина осталась, и когда я увидела ее…

Ярость и паника охватили меня одновременно. Какого черта было это делать? Зачем осквернять фотографию Брианны? Но потом до меня дошло: Джейлис не предполагала, что я появлюсь здесь еще, значит, жгла без злого умысла.

Магия – ничего другого не оставалось думать. Ну конечно, мы ведь говорили, сидя в этой комнате, о деталях прохода сквозь камни, причем это было тем, что интересовало ее больше всего. Тогда я сказала, что нужно сосредоточиться на каком-то человеке, чтобы камни пропустили тебя и чтобы наверняка попасть именно в то время, которое требуется.

Дрожа, я начала понимать весь замысел Джейлис Дункан. Отвратительное предчувствие душило меня и мешало дышать. Джейлис решила сосредоточиться на личности Брианны, чтобы попасть в двадцатый век из восемнадцатого, вернуться в свое время, проще говоря.

Но Джейлис не была бы Джейлис, если бы здесь не было чего-то связанного со Стюартами или шотландским троном, а вот Брианна как раз была связана кровными узами с родом Ловатов. Чего стоило выписать себе преподобного Кэмпбелла, чтобы тот скопировал необходимые бумаги, разобрался в таблицах…

Брайан-провидец предсказывал, что из рода Ловатов явится новый правитель – или правительница – Шотландии. Я не могла знать, известно ли это Джейлис, но Роджер Уэйкфилд, изучив генеалогическое древо Фрэзеров, пришел к выводу, что прямая линия Ловатов прервалась в девятнадцатом веке. Но нам-то было известно, что прямой потомок Ловатов жил и здравствовал в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, и этим потомком была Брианна.

Услышав низкое звериное рычание, я задумалась, что бы это могло быть, а потом с удивлением поняла, что рычу я.

Схватив изуродованную карточку, я спрятала ее в карман и покинула Роуз-холл, это жилище демонов.

Следовало найти Джейми как можно скорее.

Берег был пустынен: лодка была там, где я ее оставила, и возле нее не было никого. Было похоже на то, что никто сюда не возвращался.

Я окинула взором ночное пространство: сахарный завод, казавшийся темным прямоугольником, был отделен от меня тростниковым полем. Пахло жженым сахаром, а когда ветер переменился, запахло мхом, сырыми камнями и водорослями – сказывалась близость реки.

Там, где находилась я, берег был обрывистым и переходил в кряж, утопавший в зарослях тростника. По мягкой глине я взобралась наверх, выпачкавшись в липкой субстанции, пока держалась за прибрежные кусты, но меня мало заботил сейчас внешний вид: все мои мысли были заняты долгим отсутствием Джейми. Где же он мог так задержаться? Гуляет по ночным плантациям, когда нужно найти мальчишку!

Я сердилась и волновалась. Что, если с ним что-то случилось? У входа в Роуз-холл горели факелы, казавшиеся отсюда маленькими точками, а слева от завода тоже был свет, причем такой, какой обычно бывает от большого костра. Оттуда даже слышалось приглушенное пение – вполне мирная картина, но кто были те люди, сидевшие у костра в усадьбе? Что-то тревожило меня и не давало успокоиться, тем более что запахов стало больше – пахнуло гнилым мясом, причем совсем близко со мной. Я ступила на шаг ближе к костру и попала не пойми куда.

На меня напал кто-то или что-то, толкнув меня в колени, ударив по лодыжкам и повалив наземь. Сама ночь протестовала против того, чтобы я раскрывала ее секреты.

Я закричала и услышала другой звук, исходивший не из моих легких: кто-то громко шипел. То, с чем я столкнулась, было живым, хрипевшим и пахнувшим падалью.

Это нечто обладало силой, позволившей сбить меня с ног, так что я приземлилась на ягодицы, но немедленно вскочила и побежала прочь, не желая быть сбитой или, что хуже, съеденной. Существо преследовало меня, угрожающе шипя и снова пытаясь ударить, но мне удавалось хранить равновесие. Убежать подальше, прочь от этого страшного места – других мыслей у меня не было, и я бежала не разбирая дороги и не видя ничего во тьме, пока мужчина не остановил мое бегство.

С размаху я налетела на его неожиданно возникшее передо мной тело. В его руках был факел, но от толчка он упал в траву, зашипев так, как мой преследователь. Человек сильно прижал меня к себе, обдав запахом мускуса, – это был чернокожий раб, как я увидела после; позади закричали.

– Что миссис делать тут? – изумился он, но тут же переключил внимание с моей персоны на то, что творилось у меня за спиной.

Он больше не держал меня крепко, и я смогла обернуться.

За мной гнался крокодил, которого теперь окружили шестеро мужчин в набедренных повязках. Четверо из них держали заостренные колья; видеть их можно было благодаря державшим факелы.

Рептилия составляла двенадцать футов в длину, а если говорить о ширине, то она напоминала бочку из-под рома. Кожа ее была похожа на непробиваемую броню.

Но и этого оказалось мало: самым страшным был хвост, с помощью которого едва не был сбит один из негров. Крокодил же на это только шипел и улыбался – так мне казалось при виде острых зубов в приоткрытой изогнутой пасти.

– Крокодилу улыбаться вам не стоит и пытаться, – пришла на ум строчка из детского стишка.

– Миссис, мы не пытаться, – успокоил меня раб.

Мужчины что-то затевали: они намеренно дразнили крокодила, тыкая в него кольями и зная, что это не причинит ему серьезный вред. Он же, разозленный, всячески пытался извернуться и укусить охотников, при головокружительных поворотах рыл землю лапами, а в качестве устрашающей меры лязгал зубами. Видимо, негры ставили своей задачей разозлить животное, и им это удалось: неуклюжий на вид крокодил умел мгновенно бросаться на людей, в чем я уже убедилась на своем опыте, и сбил с ног одного из мужчин, поскользнувшегося на мокрой глине.

С такой же быстротой мужчина, который остановил мой бег, запрыгнул на спину крокодила, а остальные с криками махали факелами перед носом рептилии, чтобы поверженный загонщик смог благополучно убраться с места проигранной им битвы. Для этой цели один из них даже треснул животное по голове колом.

Прыгнувший на крокодилью спину орудовал вовсю: он держался за шею животного и не давал ему раскрыть устрашающую пасть, зажимая вытянутое рыло.

На крик охотника выступил еще один мужчина, доселе стоявший в тростнике и потому не видный мне. Он подскочил к крокодилу, припал на колено и быстро связал челюсти ящера веревочной петлей под одобрительные крики наблюдателей.

Затем мужчина встал и стал командовать остальным, что еще им следует сделать. Я понимала его, хотя он не говорил по-английски: нужно было связать крокодилу хвост, иначе он мог сломать позвоночник тому, кто подвернулся бы. Я поражалась, как же мне посчастливилось, и я цела и невредима.

Словно во сне я наблюдала, как вожак раздает команды и как охотники берут крокодила в тесное кольцо. Они слушали Измаила, бывшего их вожаком… Но это меня не удивило, настолько я была поражена происходившим.

– Хау! – возглас Измаила имел очевидное значение, но он проиллюстрировал его и поднятием рук.

Два человека скользнули кольями под брюхо зубастой твари, а еще один чернокожий, отвлекая ящера ударом по голове, сунул свой кол под его грудь.

– Хау! – Это значило «переворачивайте».

Плеск влажной глины обозначал, что мужчины добились своего, и в самом деле – отблеск факельного огня высветил чешую на бронированном брюхе.

Обрадованные люди завизжали, но Измаил повелительно крикнул им слово, заставившее их умолкнуть. Затем он вытянул руку, повернув ее вверх ладонью.

Этот требовательный жест так напомнил мне мою работу за операционным столом, что я едва удержалась, чтобы не произнести, хотя бы мысленно, слово «скальпель». На миг мне показалось, что я в операционной.

В ответ на требование Измаила один из охотников вложил в его ладонь нож, которым рубят сахарный тростник, вынув его из-за набедренной повязки, тогда Измаил, почувствовав в руке тяжесть оружия, развернулся и мгновенно всадил нож в то место на шее рептилии, где заканчиваются челюсти.

Это стремительное и мощное движение дало свои плоды: из шеи крокодила хлынула кровь, черная в ночной тьме. Люди, убившие животное, отступили назад, глядя на агонию с почтением к силе умирающего и с удовлетворением охотников.

Измаил распрямил плечи и принял вертикальное положение, белея рубашкой в темноте. Кстати говоря, он был единственный, кто был одет с ног до головы, – на остальных были только повязки.

Когда все закончилось, я ощутила, насколько же устала и как болят израненные ноги, поэтому выпачкала юбку там, где она не была еще выпачкана, – на заднице.

При виде белокожей барышни, плюхнувшейся прямо в глину, рабы очень удивились и загалдели, по-видимому, обсуждая, откуда я взялась и что делаю здесь. Измаил узнал меня, но промолчал.

Мне было безразлично, кто и как на меня смотрит, поскольку я дышала так же натужно, как и крокодил.

Рептилия издыхала, глядя на своих убийц турмалиновыми зрачками, которые, впрочем, не выражали ничего, кроме предсмертной тоски.

Очевидно, я частично потеряла сознание или по крайней мере чувствительность, ибо ни холод, ни сырость глины, на которой я сидела, ни вид черной, густой крокодильей крови не трогали меня, а голоса людей долетали издалека.

Кто-то поднял меня в воздух, затем повел куда-то. В колеблющемся свете факелов виднелось шествие, длинная вереница движущихся людей, частью которой я невольно стала, но мне хотелось, только чтобы меня уложили на землю и накрыли чем-нибудь.

Говорить я не могла и машинально переставляла ватные ноги. Камыши, через которые мы шли, били по лицу и шелестели, касаясь человеческих тел. Эти заросли своим шуршанием напоминали поле, но колосьев здесь не было, был только шелест и треск, даже люди, продиравшиеся сквозь камыши, не говорили и, казалось, ступали неслышно.

Не могу сказать, как долго мы шли, да только за это время я пришла в себя и могла уже соображать, кто я, и посмотреть, где же я нахожусь. Глаз я не открывала и пыталась определить, что происходит, на слух. Судя по всему, ничего, кроме ушибов и царапин, мое тело не получило, значит, я была способна двигаться и даже быстро бегать, если потребуется, но куда бежать?

Куда делся Джейми? Что его задержало? Нашли они Эуона или нет? Насколько далеко я забралась в джунгли и что будут делать шотландцы, когда вернутся к лодке?

В конце концов, что здесь делает Измаил? Добывает крокодилью кожу?

Люди праздновали, кричали, смеялись за стенкой хижины, где я находилась, а в проеме открытой двери были видны силуэты пляшущих. Если их там много – а то было так, ведь самая земля была плотно утрамбована десятками ног, – мне не удастся ускользнуть незамеченной. Пахло перебродившим ямсом или чем-то таким же противным и дешевым.

Вопль огласил округу. Я догадалась, что все ринулись к костру, у которого что-то происходило. Скорее всего, они побежали жарить крокодила: его как раз подвесили к шестам и пронесли мимо хижины.

Выглянув из своего укрытия, я подумала, как лучше сбежать отсюда. Камыш или тростник могли бы надежно укрыть меня, если бы мне посчастливилось туда добраться. Каким образом можно было вернуться к реке, не зная дороги и не имея факела? Лучшим вариантом выхода из ситуации представлялось отыскать Роуз-холл, чтобы там ждать Джейми с подмогой, но это тоже упиралось в отсутствие факела и страх перед мертвым преподобным, лежавшим на черном полу. Я была благодарна Измаилу за свое спасение, ничего не скажешь, но оставаться праздновать что-либо с ним у меня не было желания.

В дверях появилось некое существо, напугавшее меня пуще прежнего, – крокодил ростом с человека и на человеческих же ногах.

– Нет кричать, женщина. Это моя.

Я узнала голос Измаила, показавшийся глухим.

– Ага, да. Я узнала, не волнуйся, – в холодном поту проговорила я.

Беглый раб был в маске, сделанной из крокодильей головы: язык и нёбо были вырезаны, и глаза Измаила находились над верхней челюстью, тогда как нижняя висела, в то же время закрывая лицо мужчины.

– Эгунгун не есть твоя? Все хорошо? Мэм не болеть?

– Нет-нет, спасибо, все в порядке. Спасибо, что спасли меня. А не мог бы ты снять крокодила? А то с него капает.

Он не ответил и сел на корточки, рассматривая меня. Измаил явно был чем-то озабочен и недоверчиво блестел на меня темными глазами из-под маски.

– Мэм, твоя быть тут… Зачем? Что твоя делать здесь?

У меня не было выбора, и я сказала как есть. Все-таки у него была возможность убить меня или причинить какой-либо вред, пока я была в забытьи, но он не сделал это.

– Твоя не быть здесь в ночь, – хмуро сказал он. Слово «ночь» прозвучало как-то по-особенному.

– Да… Я тоже хочу уйти. Ты не сможешь отвести меня к реке, туда, где растет большое дерево? Иначе муж отправится на мои поиски! – погрозила я.

– Моя думать, миссис брать мальчишка с собой, – сказал Измаил вслух, будто отвечая на свои мысли.

Речь, безусловно, шла о Джейлис. При этих словах я почувствовала, как сердце ухнуло и упало.

– Миссис Эбернети ушла с Эуоном? Но куда? Зачем он ей?

Нижняя челюсть закрывала его лицо, и улыбки я не видела, но глаза улыбались.

– Миссис любить мальчишки.

– Да уж… А она не говорила, когда приедет?

Измаил вскинул голову, но я уже догадалась, что сзади меня кто-то стоит.

– Мы знакомы. Да? Я вас знаю? – молодая женщина нахмурилась.

– Д-да, мисс Кэмпбелл. Как у вас дела?

Я уже видела, что она выглядит лучше, чем в Эдинбурге: ее лицо перестало быть одутловатым, а кожа – дряблой. Теперь мисс Кэмпбелл была одета в белый хлопок, а не в шерсть, и эта ткань не только давала коже дышать, но и выгодно оттеняла загар, которым она покрылась. Мисс Кэмпбелл даже была подпоясана обрывком того же белого хлопка, только выкрашенного в синий цвет.

– О, мэм, очень хорошо, вы не поверите, как хорошо.

Я действительно плохо верила: перемена, произошедшая с ней, была разительной, но взгляд ее был отстраненным, мисс Кэмпбелл плохо понимала, где она находится.

О пугающей маске Измаила она не сказала ни слова, а он, по всей видимости, не носил ее каждый день. Все внимание женщина перенесла на меня, а содержание ее вопросов подтверждало мои догадки.

– Мэм, я так рада, что вы изволили пожаловать к нам. Мы столько уговаривали вас, и вот вы наконец прибыли. Желаете что-нибудь? Чаю? Вин у нас, к сожалению, нет, потому как мой брат уверен, что алкоголь является возбуждающим средством.

– Правильно полагает, – отозвалась я.

Измаил, не дослушав разговор до конца, встал и поклонился. Маска хлопнула челюстями.

– Бебе, ты готова? Огонь ждет тебя.

– О, огонь! Да, я иду. Миссис Малкольм, не хотите ли присоединиться к нам? Приготовим чай. – Я встала, и она вцепилась мне в руку: – Я люблю глядеть в огонь. А вы? Вам не приходилось видеть там образы?

– Э-э, бывало.

Измаил, стоя у входа в хижину, развел руками и последовал за нами, когда миссис Кэмпбелл увлекла меня за собой.

Перед хижинами развели костер, но так, что он не касался деревянных лачуг. Убитого крокодила освежевали, его шкуру повесили на раму, чтобы все видели результаты удачной охоты.

Мясо крокодила было наколото на заостренные колья, и я не удивилась бы, если узнала, что это дурно пахнущее нечто является наибольшим лакомством у туземцев.

У костра толпились люди: мужчины, женщины и дети, всего около трех десятков. Один мужчина пел под аккомпанемент старенькой гитары.

Выходя из хижины, я услышала «хау!», и воцарилась тишина – нас почтительно приветствовали. Крикнувший обратил внимание, что здесь присутствуют высокие гости.

Измаил не спеша ступил вперед, улыбаясь своей крокодильей мордой. Темные глаза созерцали наше появление, а лица цвета полированного агата или жженого сахара выжидали.

У костра стояла скамья, служившая своего рода местом собраний, и мисс Кэмпбелл пошла прямиком туда, словно ходила так уже не раз, поманив меня за собой.

В меня вперились десятки разнообразных взглядов, выражавшие и враждебность, и недоверие, и любопытство, но мисс Кэмпбелл все-таки интересовала людей больше, чем я. «Удивительно, – думала я, украдкой наблюдая стоявших людей, – насколько меняются африканцы, живущие в Европе или Америке среди белых людей». Джо, толком не знавший Африки, был больше европейцем или американцем, нежели африканцем, а в его облике черты черной расы были едва уловимы, если равнять его с далекими предками.

Мужчина, сидевший с гитарой, взял барабан, зажал его между ног и начал ритмично, но мягко стучать, так, как стучит человеческое сердце. По бокам инструмент был обтянут пятнистой шкурой какого-то животного.

Мисс Кэмпбелл спокойно и скромно сидела, слушая барабан. Она сложила руки на коленях и, улыбаясь, смотрела в огонь.

Рабы расступились, пропуская вперед девочек с большой корзиной в руках, увитой белыми розами. Внутри корзины что-то двигалось, как с опаской отметила я.

Покосившись на головной убор Измаила, дети поставили корзину к его ногам, а он коснулся их головок розовато-желтыми ладонями и отпустил.

Люди подошли поближе к скамье и к корзине, чтобы поглядеть, что там будет, а барабан заиграл быстрее, но все так же тихо. Женщина с бутылью в руках дала сосуд Измаилу и скрылась в толпе.

В бутыли, судя по запаху, содержалось что-то спиртное. Измаил облил землю вокруг корзины содержимым бутыли, а корзина угрожающе зашевелилась.

Дальше действовал мужчина, в чьих руках был посох с ветошью. Сунув его в огонь, он подождал, когда ткань загорится, а потом ткнул горящим посохом в спиртовой круг у корзины.

Люди ахнули, потому что спирт вспыхнул, образовав голубое пламя, и тут же угас, а из корзины донесся петушиный крик.

Мисс Кэмпбелл покосилась на корзину, но промолчала.

Истошное «кукареку!» стало своеобразным сигналом к началу действа. До этого мы видели только прелюдию, как оказалось; сейчас же заиграла флейта и люди загудели.

Измаил, подойдя к скамье-помосту, взял руку девушки, лежавшую на колене, и повязал запястье Маргарет красной тканью, а после снова положил ее руку на колено.

– Это же мой платок! – сказала она, утирая им нос.

Но вряд ли это кто-то заметил, поскольку все взгляды были устремлены на Измаила, говорившего что-то толпе. Петух, предчувствуя недоброе, бился в корзине, отчего увивавшие ручку розы ходили ходуном.

– Пусть это будет последний раз, – зло проговорила девушка. – Следующий раз будет третьим, не к добру это.

– Да? – ничуть не удивился Измаил, обливая алкоголем помост.

Мне хотелось верить, что Маргарет не убежит с криками от огня.

– Да, Арчи так сказал: «Прежде чем петух пропоет трижды, ты предашь меня». Женщины всегда предают, – так говорит он. Как думаешь, так и есть?

– Ну, это как посмотреть, – в раздумье протянула я.

Маргарет говорила будто бы сама с собой, не замечая толпы, не слыша музыки, не видя корзины и Измаила, который собирал какие-то мелочи у людей.

– Я голодна и хочу чаю.

Измаил услышал это желание и – я поразилась – достал из мешочка у пояса узелок с фарфоровой чашкой, надтреснутой, но еще пригодной для питья. На ободке даже красовались остатки позолоты. Он поставил чашку на колени девушке, радостно воскликнувшей:

– Прекрасно, а печенье у него есть, хотела бы я знать?

Она так обрадовалась этой мелочи, что даже захлопала в ладоши.

Измаил, не глядя на девушку, принялся выкладывать дань вдоль помоста: кости с выгравированными линиями, жасмин, примитивные статуэтки из дерева, одетые в лоскутья и с глиной, державшей волосы на голове.

Затем Измаил снова что-то сказал в толпу, опустил факел на помост, и там тоже взметнулось пламя, а когда оно угасло, наполнив воздух запахом бренди и опаленной земли, достал из корзины петуха.

Черная птица была большой и жирной и не хотела даваться в руки людям, но отбиваться от них при всем своем желании тоже не могла, будучи связанной.

Измаил поклонился девушке и дал ей птицу.

– Благодарю, – церемонно сказала она.

Петух, разозлившись еще больше, заорал. Девушка встряхнула его и сердито заявила:

– Гадкая птица!

Перекусив петуху шею, она отгрызла ему и голову, а потом прижала окровавленную тушку к груди, напевая:

– Вот теперь, вот сейчас все в порядке у нас.

Ее платье было выпачкано в крови, лившейся в чашку. Люди вскричали, но затем наблюдали происходящее молча под звуки барабана.

Обезглавленный петух был отброшен в сторону, где его немедленно подобрал мальчишка.

Мисс Кэмпбелл провела рукой по окровавленной юбке и подняла чашку в приветственном жесте.

– Вначале наливаем гостям. Сколько вам порций, миссис Малкольм?

Измаил дал мне роговую чашку и показал, что я должна из нее пить.

В сосуде оказался ром свежей перегонки, но он был так крепок, что я закашлялась. Кроме того, он был на чем-то настоян – пахло травой.

Люди уже пили вовсю, передавая чашку друг другу. Измаил настоял, что я мало выпила, но я, памятуя о том, что должна быть трезвой, только сделала вид, что отпила.

Маргарет пила «чай» маленькими глотками, а люди принялись раскачиваться взад-вперед. Измаил тоже не составил исключения; я видела, с какой натугой вздымается его шея и как крокодилья кровь течет по белой рубашке. Одна женщина из толпы запела, тогда он присоединился к ней, воздев руки.

Я ощутила, что меня пробирает дрожь: в этой маске его низкий голос имел такие же вкрадчивые тона, как и голос Джо Эбернети, но с той лишь разницей, что Джо говорил не так властно.

Зажмурившись и открыв глаза, рассчитывала увидеть Джо в золоченых очках и с золотым зубом, но увидела злобные желто-зеленые крокодильи глаза.

Люди пели, в перерывах между куплетами испуская стоны.

Чтобы не потерять головы, я уцепилась за скамью. Травы в роме были дурманящими; хорошо, что я выпила немного. Мне хватило и этого: в ушах жужжало, а глаза слипались.

Голос Джо, как мне казалось, продолжал звучать у меня в голове, но когда барабан смолк, я очнулась.

Треск костра и шелест листьев, да топот крысиных лапок на листве – других звуков не было.

Понемногу я чувствовала, что ясность мысли возвращается ко мне, но не к людям. Они, походившие взорами на стену зеркал, стояли неподвижно, не мигая. Невольно на ум пришли легенды о зомби и колдунах вуду, которые отбирали волю у людей. Многоногие твари-легенды, хотя бы одной ногой опирающиеся на правду.

Измаил снял свою устрашающую маску и заговорил:

– Они явились! У вас есть вопросы?

Молодая женщина упала перед помостом и положила руку на деревянную скульптуру с изображением беременной. Было ясно, чего она просит, обращаясь с мольбой к Маргарет.

Мисс Кэмпбелл ответила старушечьим голосом:

– Айя, гадо.

Девушка, заслышав это, простерлась ниц, а когда Измаил пнул ее, поднялась легко и радостно, приговаривая «Мана… мана… мана…».

Парень, брат просившей о беременности, выступил следующим. Он коснулся головы и обратился:

– Grandmère. Женщина, которая мне нравится, любит ли она меня?

Он потупился, теребя в руках веточку жасмина, а старуха рассмеялась с беззлобной иронией:

– Будь уверен, но она ответит еще троим. Ищи другую, не такую щедрую, более достойную.

Парень уступил место старику, с горечью показавшему на одну из глиняных фигурок.

Маргарет ответила голосом разозленного взрослого мужчины:

– Сетато бойе.

Мне стало не по себе, когда я увидала ее. На ее лице играли отблески костра, и на нем же сменялись разные образы, делая выражение ее лица подобающим характеру говоривших ее устами. Сейчас на просителя смотрели настороженные глаза, а губы приобрели властный изгиб.

«Они пришли».

Да, это были «они». Измаил наблюдал за тем, как Маргарет отвечает на вопросы. Или тот или та, кто был вместо Маргарет.

Люди подходили один за другим и обращались к девушке, кто по-английски, кто по-французски, кто на диалектах, на которых говорили рабы, а кто-то на африканских наречиях. Когда обращались на европейских языках, Маргарет называли бабушкой, дедушкой или тетушкой.

Ответы давали мужчины и женщины среднего и пожилого возраста, постоянно сменявшие друг друга.

Недаром она говорила про образы, которые видела в огне…

Теперь было понятно, зачем Измаил прибыл сюда, хотя ему грозили белые люди. Он хотел власти – власти, ради которой можно забыть все.

А Маргарет? Она предсказывала будущее и тоже была готова заплатить любую цену за эту возможность.

Церемония продолжалась по мере того, как люди узнавали ответы на свои вопросы и как заканчивалось действие дурмана. Кто-то засыпал, усевшись на землю, кто-то уходил домой.

У костра остались несколько мужчин, но они были непохожими на остальных, привыкшими командовать и распоряжаться. Если вначале они держались поодаль, то теперь, когда толпа рассеялась, выступили вперед.

– Мон, они все, – указал их вожак на спящих. – Теперь ты.

Измаил нервно улыбнулся, но поворотился к Маргарет. Ее взгляд был отсутствующим.

– Боуасса. Боуасса, твоя идти, – негромко позвал он.

Я не знала, кто был этот Боуасса, но отпрянула от Маргарет, и не зря.

– Я здесь, – послышался низкий голос, более неприятный, чем у Измаила, и напугавший одного из мужчин.

– Боуасса, скажи, что я хотеть знать.

Девушка склонила голову и с юмором посмотрела на Измаила.

– Ты хотеть знать, мон? Зачем? Я сказать – твоя идти, я молчать – твоя идти.

Измаил мягко улыбнулся.

– Это так. А они… – он указал на мужчин, – они тоже с тобой?

– Да. – Оракул ухмыльнулся. – Причудница умирать в три дня. Вы быть со мной.

Боуасса зевнул и рыгнул изящным ротиком Маргарет.

Мисс Кэмпбелл снова приняла отсутствующий вид, а мужчины принялись обсуждать услышанное. Измаил указал на меня, и они отошли в сторону.

Едва они ушли, он поник.

Я хотела уже узнать, что здесь творится, но увидела человека, выступившего из зарослей сахарного тростника.

Это был Джейми, высокий, как и этот тростник. В отблесках огня его лицо казалось огненно-красным, как и волосы.

Он показал, чтобы я молчала. Я, готовясь к прыжку мимо Измаила, подобрала подол, но не знала еще, как быть с Маргарет.

Взглянув на нее, я опешила: губы ее приоткрылись, глаза сузились и стали раскосыми, а все выражение лица было нетерпеливым и воодушевленным.

– Папа? – спросила Брианна.

С ужасом я поняла, что слышу голос своей дочери.

– Бри?

Она повернулась ко мне и назвала меня:

– Мама.

– Брианна? – осторожно спросил Джейми.

– Папа. Это ты. Ты снился мне, – убежденно произнесла она, повернувшись в его сторону.

Джейми побледнел – я видела это даже в свете костра – и хотел даже перекреститься, подняв руку.

– Не бросай маму. Идите вдвоем. Я буду хранить вас.

Измаил воззрился на Маргарет, а она снова проговорила с мягкостью и хрипотцой:

– Я люблю тебя, папа. И тебя, мама, тоже.

Маргарет поцеловала меня, и я ощутила запах и вкус свежей крови на губах. Уже в объятиях Джейми я осознала, что он чертит крест на моей спине.

– Все хорошо. Все уже позади.

Он заставил себя говорить спокойно, а я заставила себя оглянуться.

Маргарет Кэмпбелл мурлыкала какую-то песенку и играла петушиными перьями, а Измаил гладил ее по волосам. Сцена была вполне мирной. Он, видимо, спросил что-то, а она безмятежно взглянула на него и заверила, что «ничуточки» не устала.

– Чудесный был вечерок, правда?

– Да, бебе. – Его голос звучал на удивление мягко. – Ты отдохнуть, да?

Маргарет не ответила. Измаил щелканьем языка подозвал двух женщин, взявших ее и уведших прочь с ласковыми словами.

Сам он остался, глядя в огонь.

Джейми мотнул головой, показывая, что у него есть вооруженные спутники.

– Мон, твоя мог идти один. С вами говорить лоа – моя не грозить. Но лоа раньше не говорить с букра. Странно.

Он помолчал и сказал:

– Теперь ваша идти.

– Нет, не сейчас. – Джейми отпустил меня. – Я пришел за мальчиком, которого зовут Эуон. Отдай мне его, если он у вас.

Измаил, нахмурившись, ответил:

– Ваша забывать мальчик, он уйти.

– Куда?

– Мон, – окинув внимательным взглядом Джейми, проговорил Измаил, – он идти с Причудницей. Он ушел. И ты уходить, ты умный.

Услышав шум барабана, он предупредил:

– Остальные быть здесь. Моя не бить тебя, но моя не они.

– А кто они, Измаил? – поинтересовалась я.

Мне уже было интересно, что здесь происходит, хотя контакт с лоа, признаться, подействовал гнетуще.

– Думаю, что это мароны. Я угадал? – встрял Джейми.

Измаил гордо кивнул:

– Твоя слышать Боуасса. Его лоа благословить, наша идти. Барабан звать, наша идти, все, кто силен.

Он отвернулся, чтобы уйти, но Джейми снова остановил его:

– Погоди, скажи мне, куда миссис Эбернети увела мальчика?

– В Абандауи.

– А где это? – допытывался Джейми.

Я положила руку на его запястье и сказала, что знаю, где это, на что Измаил вскинул удивленные глаза.

– Это на Эспаньоле. Штерн рассказал ей, а потом и мне.

– Что это – городок, поселок, плантация? Как туда добираться?

– Джейми, это пещера, – с дрожью сказала я.

– Абандауи быть волшебное место. Причудница брать тебя наверх, в тайный комната? Так говорить Клотильда.

– Да, это так.

Тогда Измаил сделал шаг ко мне и спросил то, от чего Джейми дернулся:

– Женщина, у тебя отходить крови? Или уже все, нет?

– Еще отходят. А что?

Онисегун Измаил заметно нервничал, глядя то на нас, то на хижины, откуда шли люди и где шевелились кусты.

– Быть женские крови – нет волшебство. Крови есть – есть женская сила, но волшебство нет. Ба быть ведьма, знахарка, она колдовать.

Он добавил:

– Ты колдовать, как и Причудница. Но это убивать тебя и ее. Твоя слышать речь Боуасса? Причудница умирать в три дня. Брать мальчик, и мальчик умирать тоже. Твоя идти, мон, – твоя умирать.

Измаил скрестил руки, показывая, будто они связаны, а потом разорвал путы.

– Я сказать тебе, амики.

Он ушел во тьму, к невидимым людям.

– Святой Михаил, защити нас, – Джейми затеребил волосы. – Англичаночка, ты точно знаешь, где это их волшебное место? Сможешь найти?

– Не знаю, смогу ли, но оно в горах Эспаньолы и там есть река.

– Возьмем с собой Штерна. Идем, ребята ждут нас у реки.

Мое внимание привлекло странное зарево – что-то горело.

– Эта плантация Хоува. И усадьба «Двенадцать деревьев» тоже.

Оранжевых пятен было несколько, и мне припомнились слова Измаила о том, что на зов барабанов пойдут те, кто силен.

Мы видели, как из хижин выходят рабы, как женщины в белых тюрбанах несут детей. Маргарет Кэмпбелл тоже была в тюрбане.

Джейми позвал ее по имени. Рабы хотели защитить ее, но он показал, что безоружен, и снова обратился к девушке:

– Маргарет, ты узнаешь меня?

Ее пустые глаза ничего не выражали. Джейми взял ее лицо в ладони.

– Маргарет… Ты видишь меня? Узнаешь?

Она заморгала, а затем вернулась к жизни, но медленно и с недоверием. Смущение и испуг отразились на ее лице, а потом глаза заблестели, губы изогнулись и зазвучал чистый, звонкий, высокий голос молодой девушки:

– Узнаю, Джейми, я тебя вижу. Давненько мы не виделись? Ты был занят? Как Эван? Что о нем слышно? У него все в порядке? – спокойно расспрашивала она, в то время как Джейми боролся со своими чувствами.

– Д-да, все в порядке. Говорил, чтобы я передал тебе вот это, когда увидимся.

Он наклонился и нежно поцеловал девушку.

Женщины, глядевшие на эту сцену, принялись беспокойно обсуждать произошедшее, а когда Джейми отступил на шаг, они взяли девушку буквально в кольцо.

Сама Маргарет блаженно улыбалась, не замечая никого вокруг.

– Спасибо, Джейми. – Ее уже тащили дальше, когда она добавила: – Скажи Эвану, что я скоро приду к нему.

Женщины увели ее – призраки призрака.

– Позволь им уйти, – мягко сказала я, видя, что Джейми порывается остановить ее. – Пускай идет с ними, там ей лучше. Все равно она уйдет.

Он с болью кивнул.

Уходя, мы заметили, как в окнах Роуз-холла мелькают огни и как второй этаж, где находился кабинет Джейлис, освещается пламенем.

– Пошли, нечего здесь делать, – увел меня муж.

Нырнув в заросли тростника, мы услышали запах жженого сахара.