Марсали, как и во время болезни, обтирала мое лицо влажным полотенцем. Мы находились – какая ирония! – в том самом кабинете губернатора, а Джейми разбирался с представителями власти.

– Папа не делал этого, и они не поверят, потому что это так! – Бедная девочка повторила это уже раз в пятый.

– Это так. Но они все равно подозревают нас, потому что Джейми привел китайца. – Это была первая связная фраза, произнесенная мной за последние полчаса.

Марсали вытаращилась.

– Они думают, что это китаец? Но этого не может быть! – ошеломленно прошептала она.

– Не знаю, не знаю.

Я чувствовала себя прескверно. Хотя я никого не убивала (но собиралась), у меня болело все тело, и я не только не отказалась от бренди, но и восприняла это как должное.

Было совершенно непонятно, что я чувствую. В моем мозгу сцены сменяли одна другую: убитая Мина и Джон в объятиях Джейми.

Даже на губернаторском столе, казалось, была эта сцена: Джейми обнимает Джона, быть может – я не была в этом уверена, – даже желает его!

– Нет, этого не может быть, в это нельзя поверить!

Эту фразу я произнесла, для того чтобы услышать звук собственного голоса, что, по моему мнению, могло бы привести меня в чувство, и нужно сказать, что эта затея удалась.

– И я, – отозвалась Марсали.

Завязалась беседа, а в состоянии шока это уже было что-то. Я слушала, как каблуки девушки стучат по паркету и как звук меняется, когда она ступает по ковру.

– Он не мог, правда, матушка Клэр? Язычник язычником, но он жил с нами, мы видели, что это хороший человек! Мы ведь знаем его!..

Могу ли я сказать, что знаю кого-нибудь? Джейми, например?

Когда мы проводили нашу первую после моего возвращения ночь в борделе, Джейми спросил меня, готова ли я принять его? Тогда этот вопрос показался мне сумасбродным, но он настаивал: «Ты можешь принять меня, каким я есть сейчас, и не видеть во мне того человека, каким я был тогда?» Я ответила, что, конечно, могу, но как бы я ответила сейчас на этот вопрос? Был ли нынешний Джейми тем, кем я знала его двадцать лет назад? Да полно, не ошиблась ли я, не выдала ли желаемое за действительное?

– Нет, я не могла ошибиться, не могла, нет! – дрожал бокал в моих руках.

У Джейми любовная связь с Джоном Греем. Хорошо, но раз он не известил меня об этом, должно же быть какое-то объяснение! Прежний Джейми бы так не поступил…

«Прежний Джейми умолчал и о Лаогере», – вдруг осознала я.

– Это не то, это другое, – проговорила я самой себе, но оказалось, что произнесла это вслух.

– Какое другое? О чем вы, матушка Клэр?

– А, нет, ничего. Задумалась. – Я потерла глаза рукой, смахивая глупые мысли. – Что ж они там так долго-то!..

Первым появился Фергюс; его сопровождал ополченец. Было уже около двух часов ночи, когда они вошли в личный кабинет губернатора.

За такой период времени никакая пудра не удержалась бы на волосах, и так и произошло: от осыпавшегося на плечи порошка француз выглядел поседевшим и постаревшим.

Не знаю, как выглядела я, но думаю, что не лучше.

– Идем, chèrie, – обратился он к Марсали. – Миледи, вы будете ждать милорда?

– Да, Фергюс, поезжайте одни. – Нужно было дождаться Джейми во что бы то ни стало.

– Хорошо, я пришлю за вами экипаж. – Фергюс, держа руку на спине Марсали, подтолкнул девушку к выходу.

Пропуская их в дверях, ополченец что-то пробормотал, судя по всему, какое-то оскорбление, потому что Фергюс напрягся и резко обернулся, убрав фальшивую руку со спины Марсали. Солдат, ухмыляясь, ждал, когда же француз вспылит по-настоящему, но тот не дал повода для расправы, а, напротив, заулыбался.

– Прими благодарность, mon ami, за помощь.

И протянул руку в перчатке.

Ополченец принял пожатие, ничего не подозревая, а Фергюс мигом рванул руку на себя, отрывая ее. Паркет осыпала струйка отрубей.

– Это маленький презент от меня. На память и добрую службу, – продолжал улыбаться француз.

Бедный служивый стоял с разинутым ртом: шутка ли, оторвал прощелыге руку!

Я прождала еще час. Явился губернатор, похожий на увядающий, но еще хранящий свежесть и форму цветок.

Бренди, которого я почти не коснулась, был отставлен, и я спросила:

– Где Джейми?

– Продолжает общение с капитаном Джейкобсом, командиром ополчения. – Губернатор уселся в кресло и произнес фразу, которую я сочла отвлекающим маневром: – Не знал, что он прекрасно владеет французским.

– Да что вы вообще о нем знаете, – съязвила я, провоцируя его на откровенность.

Я не знала, насколько хорошо они знают друг друга и в каких отношениях состоят вообще, а другого пути узнать это, кроме прямого вопроса, не было.

Джон Грей сделал вид, что не слышал моего замечания, и, сняв парик, принялся приглаживать волосы.

– В этом наряде его трудно узнать. Но удастся ли ему долго скрывать свою личность?

Мне не нравилось то, что Грей игнорирует меня и рассуждает так, будто он один в комнате. Я сочла его глубокомысленные вопросы оскорбительными в сложившейся ситуации и встала с кресла.

– Где Джейми? – повторила я.

– Сейчас он в официальной приемной. Однако же вам не следует…

Я уже высунулась в холл, собираясь идти, но очень скоро изменила свое решение.

Сюда шел адмирал, тот самый, которого я уважительно обошла в приемной. За ним, как за флагманом, следовала флотилия в составе младших офицеров. Кабы не они, я попробовала бы еще как-нибудь повлиять, но их было слишком много и они представляли власть, от которой зависела судьба Джейми. Одного из них я узнала сразу, и он бы тоже узнал меня.

Мальчишка Томас Леонард выбрился и приоделся, сменив большой капитанский мундир на мундир первого лейтенанта, который был ему как раз впору. На его лице были видны следы недавних побоев.

Мне некуда было бежать – не под письменный стол же, – и я решилась на отчаянную выходку. Грей, видя, как я мечусь по сторонам в поисках укрытия, начал было что-то говорить мне, но я сложила руки в умоляющем жесте и прошептала так, что мне позавидовала бы любая трагическая актриса:

– Ради бога, ни слова, если вы любите Джейми!

Попросив губернатора о сообщничестве, я упала в широкое бархатное кресло и накрыла лицо полотенцем, которое оставила мне Марсали. Большого усилия воли мне стоило сделать вид, что мне плохо, что я сплю или лежу без сознания, то есть расслабиться и откинуть голову на спинку кресла.

Я успела: дверь уже открывалась, и был слышен решительный голос адмирала:

– Лорд Джон… Простите, вы заняты.

«Значит, он увидел меня и поверил в мой спектакль», – подумала я.

– Нет, адмирал, я могу с вами говорить, – нашелся Грей. Я могла только подивиться его выдержке и находчивости. – Видите ли, эта леди лишилась чувств после того, что увидела в уборной, и я пытаюсь оказать ей посильную помощь.

– Понимаю. Это действительно было ужасно, – сочувственно проговорил адмирал, а помолчав, добавил: – Думаете, что леди спит?

Последние слова были произнесены полушепотом.

– Уверен, – убежденно ответил Грей. – Иначе быть не может: она выпила слишком много бренди.

Я честно играла роль нервной дамы, хотя едва не вскочила на ноги после этих слов губернатора.

– И правильно сделала, – скрипел адмирал. – От потрясений любого рода лучше всего лечиться бренди. Я имею сообщить, что на Антигуа посланы люди за подкреплением. Если ополчению не удастся поймать убийцу, я предоставлю вам дополнительные силы для поисков.

– В этом не будет надобности, – прошипел кто-то из офицеров. – Когда мы схватим китайчонка, дополнительным силам нечего будет делать, потому что мы растерзаем его на кусочки! Не вешать же содомита просто так.

Флотилия одобрительно загалдела, но адмиральский возглас привел их в чувство:

– Джентльмены, прошу соблюдать порядок! Мы будем неукоснительно придерживаться действующего законодательства, а оно гласит, что убийца должен предстать перед судом губернатора целым и невредимым. Именем закона я запрещаю проводить какие-либо насильственные действия в отношении убийцы, когда он будет пойман. Вы не имеете права судите его, господа. Предоставьте это дело властям, и они изберут ему кару.

Это прозвучало зловеще, но офицеры шумно приветствовали слово «кара», примешивая крики «поделом ему!» и «по заслугам!».

С подчиненными адмирал говорил высоким голосом, но с губернатором он переходил на почтительный полушепот:

– Ваше превосходительство, я остановился в гостинице Макадамса и почту за честь оказать вам любую помощь, какая только потребуется.

Уходя, они ступали не так громко, из чего я сделала вывод, что мне удалось обмануть их, но я не спешила убирать с лица спасительное полотенце, пока не убедилась, что они действительно ушли. Кто-то подошел ко мне, по-видимому, Грей, и, вздыхая, сел в кресло. Через минуту послышался голос:

– Вы можете встать – мы остались одни. Надеюсь, что вы в сознании, – ехидно улыбнулся он. – Я не поверю, что женщина, победившая брюшной тиф, может упасть в обморок, подобно кокотке, от пустячного сообщения.

Я села в кресле и положила мокрое полотенце на колени. Грей сидел за письменным столом и смотрел на меня в упор.

– Сообщения бывают разными, бывают и не пустячные. – Я провела рукой по волосам, пытаясь представить, что осталось от прически. – Понимаете меня?

Руки, сложенные под подбородком, дрогнули, и Грей зашевелился, доставая мой белый шелковый веер с вышитыми на нем фиалками, который я обронила в коридоре, из ящика стола.

– Это ваша вещица? Она лежала в коридоре. – Он бросил на меня оценивающий взгляд. – Я не боролся с тифом, но, признаться, струхнул, когда увидел вас сегодня. Хотя и удержался на ногах, как видите.

– Уже хорошо, – процедила я.

Мне казалось, что я съела лягушку и теперь она барахтается у меня в животе, не могущая ни выбраться наружу, ни пройти по направлению к прямой кишке. Это ощущение не исчезало, и я выпалила то, что волновало меня более всего:

– Джейми женат, разве он не говорил вам?

Грей быстро отвел глаза, в которых отразилась глубоко затаенная боль, а затем опустил их, рассматривая свои красивые руки, перебиравшие мелкие предметы на столе.

– Говорил… Он намекнул, что вы умерли. Я знал, что он женат.

В его руках оказалось пресс-папье из серебра. Полированная поверхность и сапфир, вделанный в эту дорогую вещицу, отражали свет свечи.

– Он не говорил обо мне? – опуская голову еще ниже, спросил губернатор.

Вопрос вызвал во мне сочувствие и к самому Грею, и к тому положению, в котором он оказался. Его было жаль, но я понимала, что мне было бы больно слышать такие упоминания.

– Говорил. Говорил, что у него есть такой друг.

Грей с надеждой посмотрел на меня.

– Это правда?

– Да… Я… Вы должны узнать все. Мы думали, что второй из нас погиб. Война разлучила нас на годы. Я нашла его только сейчас спустя… Боже, неужели я приехала сюда четыре месяца назад?

Я задрожала, думая о том, что живу в восемнадцатом веке слишком многими жизнями для одного человека. Слова «А. Малкольм, печатник», украшавшие табличку в эдинбургской печатне, я прочла – подумать только! – всего четыре месяца назад.

– Я понимаю… – протянул Джон Грей. – Вас разлучил Каллоден… Господи, так вы не видели его двадцать лет?! – Теперь он был близок к обмороку. – А четыре месяца? Но…

Он задал бы еще несколько несвязных вопросов, но тряхнул головой и с интересом спросил:

– Вы знаете что-нибудь об Уилли?

– Кто это? – недоумевала я.

Грей снова влез в один из ящиков и выудил оттуда что-то маленькое, затем придвинул предмет ко мне, побуждая встать.

Он протянул мне портрет ребенка девяти-десяти лет, обрамленный рамкой темного дерева. Испугавшись, я, как во сне, протянула руку и взяла вещь.

Первое, что пришло в голову при виде портрета: этот мальчик мог бы быть братом Брианны. Вторая… о нет, вторая была о том, что этот и вправду брат Брианны!

В этом не приходилось сомневаться: раскосые глаза, высокие скулы викинга, длинный нос и даже поворот головы – все свидетельствовало о том, что отцом этого ребенка является отец Брианны… Этого нельзя было скрыть даже за мягкими детскими чертами лица и каштановым цветом волос, которому еще предстояло стать рыжим…

Не в силах держать в руках портрет, я положила его обратно на стол и положила сверху ладонь, вдавливая миниатюру в столешницу. Грей не спускал с меня глаз.

– Вам это не было известно? – с сочувствием проговорил он.

– А кто… а кто его мать? – выдавила из себя я, кашляя и задыхаясь.

Новый губернатор Ямайки не спешил с ответом.

– Ее нет в живых.

– Но кто она была?

Говорить я еще могла, а больше, кажется, ничего не могла. Пальцы онемели, в ушах звенело, и голова гудела и раскалывалась. Недаром Дженни говорила, что ее брат не может спать один! Значит, она что-то знала…

А я не знала ничего.

– Его мать – Джинива Дансени, сестра моей жены.

– Жены? – изумилась я.

Грей и так был смущен, произнося слово «жена» не так, как это обычно делают мужчины, мимоходом, а здесь и вовсе стушевался, отводя взгляд.

Теперь мне было ясно, отчего они так обнимались.

– Скажите толком, наконец, каким боком вы причастны к этому всему. Иначе говоря, какие у вас отношения с Джейми, с Джинивой и с… Уилли, – распорядилась я.

Грей уже пришел в себя и смог отрезать:

– Я не обязан это рассказывать.

Мне очень захотелось впиться ногтями ему в морду, но он заметил, как я напряглась, и заерзал в кресле, готовясь вскочить, если это будет необходимо для самозащиты.

Видя, что он подозрительно косится на меня, я попыталась взять себя в руки.

– Да, вы не обязаны, и я не настаиваю, если для вас это так тяжело. Но я, – подчеркнула я голосом, – я была бы вам очень обязана, если бы вы пояснили мне что к чему. В конце концов, вы показали мне портрет, и я имею право на объяснения. Так или иначе, мне придется расспросить обо всем Джейми, а вы бы могли облегчить его участь своим рассказом. – Небо было бархатным, и намеков на рассвет пока не наблюдалось. – До утра, я думаю, мы бы могли поведать друг другу многое.

Грей оставил наконец пресс-папье и покладисто согласился:

– Хорошо. Налить вам бренди?

– Налить, но и себе плесните тоже. Не хватает, чтобы вы упали здесь под стол.

Он легонько улыбнулся:

– Миссис Малкольм, это врачебное предписание?

– Да, вполне. Считайте, что это рецепт.

Теперь мы могли говорить более-менее спокойно. Грей перекатывал бокал между ладонями и уточнял:

– Джейми говорил обо мне, так?

Я снова выдала себя, скривившись, когда услышала, что теряю исключительное право называть мужа уменьшительным именем. Хмурый Грей предложил:

– Если вас задевает такое обращение к нему, я буду называть его Фрэзером, как делал это в тюрьме.

– Не нужно, не утруждайте себя. – Я глотнула бренди. – Я знаю то, что вы были начальником Ардсмьюира. Джейми говорил, что вы друг и заслуживаете доверия.

Такие важные для Грея сведения я произнесла с неохотой и растягивая слова, чтобы уменьшить губернатору удовольствие от этой весточки, но он все равно расцвел улыбкой:

– Я рад. Спасибо. – Грей покачивал бокал, раскрывая букет бренди и глядя в колышущуюся жидкость янтарного цвета.

Отпив глоток, он отставил бокал, чтобы впредь заниматься одним только рассказом.

– Это правда, мы познакомились в тюрьме, когда я был начальником. Позже Ардсмьюир закрыли, а все заключенные должны были отправиться на принудительные работы в Америку. Я похлопотал, чтобы Джейми оставили в Англии под надзором. Он дал слово, что не попытается убежать. Я выхлопотал ему место в Хэлуотере, где друзья нашего дома имели поместье.

Грей заколебался, но все же объяснил, опустив голову:

– Я не мог допустить того, чтобы мы расстались навсегда.

Переданные им факты об обстоятельствах рождения Уилли и смерти его матери вызвали у меня естественный вопрос:

– Он любил ее?

Лягушка все еще барахталась у меня в животе; ее не удалось изгнать даже благодаря бренди.

– Мы не говорили об этом.

Грей налил себе еще бренди, хотя кашлял, допивая предыдущую порцию. Поглядев мне в глаза, он с усмешкой признался:

– Я очень сомневаюсь, чтобы это была любовь.

Вероятно, это должно было прозвучать как пошлость, но я очень надеялась, что сомнения Грея были верны.

– Кстати говоря, о мальчике я тоже не знал, потому что Джейми ничего не рассказывал, что у него происходит, но слухи сделали свое дело. Всем было ясно, что старик Эллсмир не сможет стать отцом ребенка и что Джинива, скорее всего, имеет любовника, но кто он, можно было только гадать. Конечно, когда Уилли было уже лет пять, стало ясно, что предполагаемый отец и есть настоящий. Этого нельзя было скрыть.

Губернатор продолжал пить.

– Любопытных было много, и поговаривали всякое, но были и такие, кто молчал, например моя теща.

– Правда?

– Ну да, а как же иначе! У нее не было выбора. Точнее, был: молчать и считать внука девятым графом Эллсмиром или сообщить всем, что он бастард, а его отец – преступник-шотландец, переспавший с господской дочерью?

– Представляю.

Я представляла не только это, но и то, как юная леди Джинива Дансени обнимает рослого рыжего конюха.

– Да, так было необходимо, – подытожил Грей. – Джейми поступил разумно, оставив имение.

– Вы занялись мальчиком после его бегства?

Стояла ночь, но какие-то звуки в резиденции все-таки были слышны. Впрочем, лорд Джон Грей закрыл глаза не потому что любил тишину.

– Да, он поручил мне заботиться о нем.

Эллсмирская конюшня была хороша во всех отношениях: просторная, теплая зимой и прохладная летом, она служила и тайным местом встречи Грея и Джейми.

– Изабель держит зло на вас, – проговорил Грей, глядя, как Джейми ходит за гнедым, а тот смирно стоит, предоставляя себя надежным рукам.

– Угу.

Дансени должны были быть довольны всем, но если это было не так, то это уже не заботило Джейми.

– Она говорит, что Уилли знает о вашем отъезде. Он кричал весь день и перебил всю посуду.

Жила на шее Джейми набухла, но Фрэзер молчал, оставив лошадь и водя скребком по стене конюшни и пряча глаза.

– Вы ведь могли ничего не говорить ему. Не стоило, правда.

– Да. Чтобы не расстраивать леди Изабель, – буркнул Джейми.

Закончив скоблить стену, конюх похлопал жеребца по крестцу, завершая, как показалось Грею, этим все свои дела в Хэлуотере. Завтра он покинет имение. У Грея перехватило горло, но он отошел от стены, у которой стоял, и потащился вслед за Фрэзером.

– Джейми, – осторожно коснулся он его плеча.

Тот обернулся, не успев спрятать боль в глазах, и смотрел теперь с высоты своего роста и с грусти своего положения.

– Вы правильно поступаете.

Джейми насупился, не понимая.

– Да? Вы так думаете?

– Да, и так думаю не только я. Есть вещи, которые нельзя не заметить, понимаете? То, что вас никто еще не раскусил, не значит, что это не произойдет в ближайшее время. Они, – указывал на коня Грей, – всегда похожи на отцов так или иначе. Что уже говорить о вас.

Шотландец слушал и бледнел.

– Вы должны это понимать, видеть, в конце концов. Хотя нет, у вас же нет даже зеркала, верно?

Джейми наконец отозвался, бесстрастно сказав:

– Верно, поэтому я смотрюсь в водную гладь.

Он вздохнул и посмотрел на дом, застекленная веранда которого выходила на лужайку – Уилли так любил выбегать сюда после ланча, – а потом повернулся к Грею и решительно предложил:

– Давайте прогуляемся, – и покинул конюшню.

За Фрэзером, шедшим к нижнему пастбищу, поспешил Грей. Мужчины прошли около четверти мили и остановились у пруда на прогалине, освещенной ласковым солнышком.

Грей понял, что происходит не так, как ему хотелось бы: Фрэзер шел быстро, и он едва поспевал за ним, задыхаясь и поминутно отставая. Вот плоды лондонской жизни! А Фрэзер не устал, он сильный…

Джейми сказал напрямик:

– Я хотел бы попросить вас кое о чем. Окажите мне любезность.

В устах шотландца слово «любезность» звучало неестественно: все в этом человеке было прямо, как взгляд его раскосых глаз, а если он что-то утаивал, то имел на это веские причины либо же впоследствии делал это достоянием гласности.

– Я никому не расскажу, если вы об этом. – Грей подумал и добавил: – Надеюсь, вы не сочли меня способным раструбить эти сведения деликатного характера.

– Нет, не об этом. Я и не думал, можете ли вы или не можете рассказать всем. Я хотел попросить…

– Я сделаю это, – быстро и уверенно ответил Грей.

– Но знаете ли вы, о чем я прошу? Возможно, вы будете тяготиться тем, что дали сейчас слово. Моя просьба…

– Насколько я могу уразуметь, все, чего вы хотите сейчас, заключается в одном: приглядывать за малышом, так? Я могу извещать вас, как он поживает. Вы этого хотите?

– Да, конечно… Если это возможно. – Кивая, Джейми посмотрел на усадьбу. – Вы можете отказаться. В самом деле, ездить из Лондона сюда только за тем, чтобы известить потом беглого преступника, как поживает его бастард? Не слишком ли многого я хочу?

– Нет, – возразил Грей, – ваша просьба не содержит в себе ничего такого, чего я бы не мог выполнить. Собственно говоря, сегодня я приехал сообщить вам, что я женюсь.

– Как… на женщине? – изумление Джейми было неподдельным.

– К сожалению, закон запрещает жениться мне на мужчине, как бы я этого ни хотел, – строго заметил лорд. – Да, я женюсь на женщине, и эта женщина леди Изабель.

– Боже правый! Вы не можете!

– Ну отчего же, – поморщился Грей. – Я вел процесс о своей правоспособности в Лондоне и выиграл его, так что я смогу обеспечивать ее и выполнять все обязательства, каковые обычно выполняют мужья. Согласитесь, что не обязательно получать удовольствие от всех производимых действий.

Джейми молча помигал.

– У старого лорда Дансени осталось не так много сил, чтобы тащить на себе Хэлуотер. Гордон умер, женщины сами не справятся. Мы, наши семьи, дружны вот уже много десятилетий, поэтому Дансени воспринимают меня как члена семьи и считают одной из лучших партий.

– А-а, – с иронией протянул Джейми, немало обидев этим Грея.

– Да, вот так! Брак важнее плотской любви, – отрезал Грей.

Шотландец, казалось, вспомнил что-то. Он подошел к краю пруда, ступил в грязь и тину и долго смотрел, как от ветерка на воде поднимается рябь. Лорд приводил в порядок волосы, спутанные во время быстрой ходьбы.

Джейми вернулся спустя время и неловко посмотрел в глаза Грею.

– Да. Я думал о вас дурно, а вы и в мыслях не имели обесчестить эту леди. Простите меня.

– Что вы, милый Фрэзер. Я буду постоянно видеть мальчика, а это самое важное.

– Вы покинете службу?

– Придется выйти в отставку, – печально подтвердил Грей. – Не думаю, чтобы я был в состоянии посвятить себя войску целиком и без остатка.

Джейми задумался еще больше.

– Я… был бы премного благодарен вам, если бы вы смогли быть опекуном Уилли и стать отцом… для моего сына, – сдавленно проговорил Фрэзер, впервые называя Уилли сыном на людях.

В раскрытый ворот рубашки было видно, как ходит ходуном его мощная грудь от тяжелых глубоких вздохов, а потом Грей заметил, что кожа его собеседника меняет цвет, становясь красной.

Так и было: Джейми Фрэзер, этот бесстрашный шотландец, покраснел как девочка и мрачно предложил:

– Когда вам угодно, то пожалуйста… Я должен отплатить…

Грею захотелось смеяться до чертиков при виде этой занятной картины, но он подавил это желание и хотел ласково коснуться руки Джейми, но тот напрягся в ожидании прикосновения, не желая убирать руки, но и с трудом принимая ласку от мужчины.

– Милый Джейми, вы хотите предложить мне свое тело? – Грей хотел смеяться, но ситуация раздражала. – В обмен на то, что я стану отцом для вашего сына?

Джейми покраснел еще больше и стал похож на пациента ожогового отделения.

– Я готов… Если нужно… Хотите?

Грей не сдержался и огласил лужайку таким взрывом смеха, что не скоро смог прийти в чувство и сел на траву.

– Господи, да что вам в голову-то пришло! – Он достал кружевной платок, утирался и приговаривал: – Ну и сделка!

Джейми молчал, спокойно стоя в утреннем свете. Бледность неба подчеркивала огненный цвет его волос.

– То есть вы не хотите меня? – несмело улыбнулся он.

Грей встал и отряхнул одежду.

– Думаю, что я всегда буду хотеть вас и всегда буду помнить о вас. Вы меня искушаете, – тоже улыбнулся он.

Сбрасывая траву на землю, он серьезно спросил:

– Неужели вы подумали, что я буду принуждать вас к тому, чего вы не хотите по доброй воле? Нет, – покачал головой Грей, – нет, за подобные услуги я не собираюсь брать плату с кого бы то ни было. Будь на вашем месте кто-либо другой, я оскорбился бы, но, зная ваши обстоятельства…

– Простите, – снова извинился Джейми.

Грей, не зная, что предпринять, провел рукой по щеке Джейми, которая уже приобрела обычный цвет.

– К тому же вы не имеете любви к мужчинам. Стало быть, не можете дать мне ее. А как можно дать то, чего не имеешь?

Джейми, наконец, перестал волноваться и просто сказал:

– Я даю вам свою дружбу. Ее хоть вы принимаете или она не представляет ценности?

– Что вы… Для меня это большая честь. Спасибо.

Они не решались обняться или пожать руки, и Грей, чтобы как-то закончить разговор, сослался на поздний час и множество дел у Джейми, и шотландец согласился с этим доводом.

– Да уж, дел у меня невпроворот, последний день, как ни крути.

– Да уж, последний.

Грей взглянул на солнце, на дорогу и одернул жилет, готовясь в путь, но Джейми помялся и шагнул к лорду. Грей был ниже, поэтому Фрэзер наклонился и взял его лицо в свои широкие теплые руки.

– О… – только и выдал лорд Джон Грей.

Джейми вздернул уголки рта в улыбке и сказал:

– По крайней мере я ничего не испортил.

Он ушел в заросли ив, оставив Грея на сияющем солнце у сверкающего пруда.

– Это был единственный раз, когда он захотел коснуться меня. Наше объятие вы, верно, видели. Я вручил ему портрет Уилли – второй я храню у себя, – и он отблагодарил меня таким образом.

Ужас, ревность, ярость, потрясение и жалость – чего только я не чувствовала, сидя с бокалом бренди в руках в кабинете губернатора, причем чувствовала все сразу, а это рождало более сложное ощущение.

Почти что на наших глазах зверски убили женщину, с которой недавно говорила и я, но все было забыто: между нами лежал портрет Уилли, нереальный и в то же время реальнее самой кровавой действительности.

Джон Грей посмотрел мне в глаза и сказал еще кое-что, что поразило меня не меньше уже слышанного:

– Там, на корабле, мне показалось, что я узнал вас, но подумал, что ошибся: вы ведь умерли, должны были умереть, как я считал.

– Так мы же ночью виделись! – наобум сказала я, сообразив потом, что сказала глупость. В голове кружилось от бренди и сонливости, а губернатор что-то скрывал. – Погодите, как же вы могли меня узнать? Джейми показывал вам мой портрет? Или как… – недоумевала я.

– Горы возле Кэрриарика, темный лес. Двадцать лет назад. Мальчик со сломанной рукой. Это был я, вот.

Грей поднял вправленную когда-то мной руку.

– Боже!

Я мигом поднесла бокал к губам, но не рассчитала и сделала слишком большой глоток. Сквозь слезы я снова поглядела на Грея: да, это он, только черты его лица с возрастом погрубели.

Сухим голосом он сообщил причину, по которой запомнил меня:

– Первой девушкой, чью грудь я увидел, были вы. Я это запомнил и не смог забыть.

– Полно вам, вы ведь уже благополучно забыли все женские груди, – уколола его я. – Вы простили Джейми тот поступок? Тогда он сломал вам руку и грозился расстрелять, безумец.

На щеках Грея появился румянец.

– Я… э-э… в общем да… да.

Между нами стоял Джейми Фрэзер, но он же был и связующим звеном между нами. От его воли зависели наши судьбы, он принимал решения, а мы повиновались, следуя за ним либо оставаясь там, где он приказывал нам остаться. Грей порывался сказать что-то, но не мог, тогда он закрыл глаза и снова открыл их, решившись:

– Миссис Фрэзер… вы знаете…

Лорд сидел сцепив руки и глядел вниз, на пол. На одном из пальцев блестело кольцо с сапфиром.

– Вы знаете, вы можете себе представить, – тихо начал он, – что ваша любовь никогда не принесет любимому счастья? Ни счастья, ни просто радости, ни даже покоя? И не оттого что кто-то из вас неправильно поступает или что-нибудь в этом роде, а оттого, что вы им не подходите?

Я представляла. Представляла симпатичного брюнета, лежащего на каталке, видела, как пульсирует красный свет мигалки, смотрела на белые больничные простыни, чувствовала бостонский зимний холод. А здесь был тропический вечер и лорд Джон Грей.

«Оттого, что вы им не подходите».

– Я знаю… – я тоже сцепила руки на коленях.

Я настаивала, чтобы Фрэнк меня бросил, но он не хотел, не мог. А я, любя Джейми, не могла любить его.

«Фрэнк. Прости меня, Фрэнк, если можешь».

– Клэр, вы верите в судьбу? Думаю, вы, как никто другой, должны знать об этом все.

– Верю ли я? Верю, но мне известно об этом не больше вашего. Иначе я бы давно была с Джейми, – тихо прибавила я.

Грей взял портрет мальчика со стола.

– Я также ничего не знаю об этом. Я дал ему то, что мог, то, что он хотел от меня взять не обидевшись. И он тоже дал мне… даже больше, чем мог.

Помимо воли я коснулась живота. Джейми всем делал драгоценные подарки. И это обходилось ему очень дорого.

Дверь открылась резко – ковер заглушил шаги, – и ополченец спросил:

– С леди все в порядке? Капитан Джейкобс и месье Александр закончили беседовать, экипаж ждет леди.

Я быстро встала.

– Все хорошо, спасибо. Я готова ехать.

Я не нашлась что сказать губернатору.

– Благодарю за…

Он легко вышел из-за стола и провел меня к выходу.

– Мадам, примите мои извинения. Вы пережили ужасные события, но, надеюсь, быстро забудете о них. Всего доброго.

Навощенный паркет – не за что уцепиться. Оно и правильно: нечего посторонним думать, что мы вели задушевные беседы.

У самой двери я не выдержала и захотела сказать ему нечто большее, чем несколько учтивых ничего не значащих фраз.

– Мистер Грей, хорошо, что вы не знали, кто я такая, когда видели меня на «Дельфине». Тогда… вы понравились мне.

Ровно миг он глядел как официальное лицо, но затем маска спала:

– Тогда… тогда и вы понравились мне.

Казалось, что рядом в карете сидит чужак, а не Джейми. В серых рассветных лучах его лицо было серым, но не только от неверного света: Джейми смертельно устал и осунулся. Не желавший ни секунды более продолжать нелепый спектакль, он снял парик, едва мы миновали резиденцию. Лощеный француз уступил место взъерошенному шотландцу, чьи волосы темными в утреннем сумраке волнами свободно рассыпались по плечам.

– Ты думаешь на Уиллоби?

Я не хотела вступать в разговор, но молча сидеть тоже было невыносимо.

– Я не знаю, англичаночка. Они выпытывали у меня об этом, но я правда не знаю. Кабы я знал!..

Он хлопнул себя рукой по колену и потом потер лоб.

– Ума не приложу… Я знаю его прекрасно, а здесь такое… Ответ один: вино. Я думаю, что если это он, то вино всему причиной. Сама видела, в кого он превращается, когда напивается. История с тем таможенником, например. Он ведь убил тогда!..

Слушая, я видела, как Джейми подпирает голову рукой.

– Хотя не думаю, чтобы здесь было похожее, – рассуждал муж. – Здесь все же женщина. Помнишь, как он честил наших женщин? А если эта миссис Алкотт дразнила его, флиртовала…

– Она так и делала, – подтвердила я.

Джейми кивнул, будто знал все заранее, а сейчас лишь ждал подтверждения своим словам.

– Многие мужчины сходят с ума, когда их приманивают, а потом отказывают им. Не знаю уж, как там было, да только европейцы и китайцы, должно быть, по-разному понимают флирт. Если китайцы вообще флиртуют. Она, как я понимаю, завлекла его, обнадежила и прогнала, а бедняга понял все слишком буквально, обиделся, не понял, за что его гонят. К тому же выпивка, он на нее падок. А ножей там хоть отбавляй…

Ножи я и сама видела в коридоре, но вряд ли в дамской уборной были ножи. Джейми вздохнул и принял более удобное положение.

– Господу Богу известно все, но я не Господь Бог. – Он провел рукой по волосам. – Только бы это, но нет. Начать с того, что я сказал, будто плохо знаю китайца, будто мы познакомились, только отплывая с Мартиники на пакетботе, будто считаю его хорошим малым, но больше ничего не могу о нем сказать.

– Что они ответили? Поверили?

Джейми ухмыльнулся:

– Ненадолго, англичаночка, ненадолго, поверь. Через недельку пакетбот вернется, и капитан расскажет на допросе, насколько близки были мы с Уиллоби. Грубо говоря, поведает миру, что фальшивые супруги Малкольм и узкоглазый убийца замышляли убийство еще на пакетботе.

– Ничего хорошего, – пробормотала я, вспоминая презент Фергюса солдату. – И так благодаря пропавшему китайцу мы находимся под подозрением.

– Это что, а вот дней через шесть его не найдут, и тогда начнется кутерьма. За это время добрые кингстонские кумушки могут разнести сплетни о гостях «Дома голубой горы». Тоже хорошо, тоже замечательно: слуги прекрасно знают, кто мы.

– Пускай пропадут пропадом!

– О, узнаю настоящую леди, – важно пробасил Джейми. – У нас есть всего шесть дней, пока не началась свистопляска. Значит, найти мальчишку нужно за это время – другого не будет. Отправлюсь в Роуз-холл.

Джейми, как и я, не спал всю ночь и теперь сладко зевал. До самого «Дома голубой горы» мы хранили молчание. Дом спал, когда мы пробрались в наши комнаты.

Я не стала развешивать одежду по вешалкам, а просто сбросила верхнее платье на пол, бросила на окошко булавки и пришла в спальню в одной ночной сорочке, белевшей во тьме. Джейми тоже был полуодет; он стоял в рубашке и глядел в окно.

Услышав, что кто-то идет – а это могла быть только я, – он сделал предостерегающий жест, чтобы я не шумела, и показал:

– Вон, ты только посмотри на них.

Ламантины, серые и толстые, плескались в лагуне, показывая округлые бока и снова погружаясь в воду. Они переговаривались между собой, издавая жутковатые завывания, а ранние птицы уже слетались на деревья. Больше в мире никого не было.

Встающее солнце позеленило воду, и лагуна заиграла красками. Мы были очень утомлены, но от этого чувствовали друг друга еще острее.

Благодаря Джону Грею я узнала о жизни Джейми все, что мог рассказать чужой человек, и больше не ревновала. Но почему же сам Джейми ничего не сказал, почему утаил от меня, что у него есть сын? Боялся? Не захотел доверить мне такую тайну? Любил ту женщину – мать еще одного ребенка? Грей не мог знать всего, и об этом следовало спросить самого Джейми, как ни тяжело мне это было.

Даже если она умерла, он может чтить ее память и любить ее не меньше. Меня же он любил все эти годы.

Нужно было заставить себя спросить, иначе я буду мучиться. Я сглотнула ком в горле и открыла рот, оценивая состояние Джейми.

Он хмурился и размышлял о чем-то. Я сочла это состояние благоприятным для своего вопроса и несколько бесцеремонно ляпнула:

– Что за грустные мысли?

Бессознательно я оттягивала время, боясь услышать признание в любви незнакомке. Просить Джейми успокоить меня было гадко: ему тоже требовалась помощь, не все же мне ее оказывать.

– Думаю о китайце. О чем же еще мне думать, – сказал Джейми, глядя на ламантинов в лагуне.

Убийство оставалось убийством, убийца скрылся, но между нами появилось нечто новое, и это требовало куда больше внимания, чем все убийства вместе взятые.

– И что ценного приходит в голову? – поинтересовалась я.

– Что Уиллоби не мог этого сделать. Это раз.

Стекло хранило следы пальцев Джейми.

– А второе… то, что он был крайне одинок, даже среди нас.

– Странник в чужой стране, – задумчиво проговорила я. Припомнился белый полет стихотворения мистера Уиллоби, которое он вверил морю и ветру.

– Именно так.

Джейми поелозил по волосам.

– Мужчина, будучи таким одиноким… Может быть, ты обидишься, но я все же скажу: мужчина ищет женщину, чтобы забыть свое одиночество.

Шотландец опустил взгляд на пол.

– Поэтому я женился на Лаогере. Нельзя сказать, чтобы я не жалел ее – я жалел. И девочек ее жалел. И уж тем более нельзя сказать, что я не мог жить без того, чтобы не спать с кем-нибудь!

Губа его дернулась, но он продолжил:

– Мне нужно было во что бы то ни стало знать, что я не одинок, а если женщина не могла жить со мной, то хоть забыть свое одиночество. Китаец хотел, чтобы женщина помогла ему забыть себя, но она не захотела этого делать, она отказала ему, – бесстрастно заключил он, глядя вдаль.

– Так что он вполне мог убить ее.

Посередине лагуны плыла самка ламантина, неся на себе детеныша.

Это зрелище наверняка вызвало у Джейми те же мысли, что и у меня, потому что он вздохнул и поворотился в мою сторону.

Он выглядел усталым, но решительным, таким, каким он обыкновенно шел на битву.

– Клэр…

По имени к своей «англичаночке» Джейми обращался в исключительных случаях.

– Клэр… Я хочу кое-что тебе сказать.

– Что такое? – я ответила машинально, а потом поняла, что не хочу слышать от него ничего такого, и отпрянула, зная, что он сейчас скажет.

Джейми удержал меня за руку и сунул в мою ладонь какой-то предмет. Нетрудно было догадаться, что это было: изгиб деревянной рамки и следы краски на ней.

– Клэр… я не говорил тебе… у меня есть сын… – выплюнул Джейми.

Я поглядела: это был такой же портрет, какой показал мне Грей. На нем был тот же самоуверенный мальчонка с дерзким взглядом слегка раскосых глаз, которого я видела в кабинете губернатора и который мог бы быть Джейми в детстве.

– Об этом не знает никто, даже Дженни.

А вот этому я не поверила и решила переспросить:

– Что, правда не знает?

Ламантины, заслышав наши голоса, отплыли, но вскоре вернулись, увидев, что мы не представляем для них опасности.

– Нет, не знает… Это было, когда я был в Англии. Об этом никто не знает, потому что он носит чужое имя, потому что… потому что он бастард, незаконнорожденный.

Мне почудилось или Джейми покраснел? Солнце ли упало и порозовило его своим лучом?

– Я оставил его, когда он был совсем ребенком. И больше не видел.

Он закусил губу и забрал у меня портрет, свободно лежавший в его широкой руке. О, Джейми многое бы отдал, чтобы на его руке действительно покоилась детская головка!

– Я не решался сказать тебе… А ну как ты подумала бы, что у меня дети повсюду, где я ночую? Или что Брианна, которой я никогда не видел, не так любима мной, как Уилли… Да, я не видел ее, но от этого люблю не меньше, а может, и больше.

Он посмотрел на меня в упор и громко спросил:

– Ты не держишь на меня зла?

– Я… – Собравшись с духом, я все-таки спросила: – Скажи, Джейми, ты любил мать этого мальчика?

Он не стал прятать глаз, но, видимо, опечалился.

– Нет, Клэр, нет… Она заставила меня спать с ней, я же не желал ее, но и не знал, как остановить. А потом она умерла.

Джейми закрыл глаза от боли.

– Видит бог, я не желал ее смерти, но я убил ее, и убил не любя, так, шутки ради.

Я провела рукой по его щеке. Он накрыл мою ладонь своей и крепче прижал к себе. Восходящее солнце осветило геккона, сидящего на стене: он был таким же желтым, как и штукатурка.

– Каков Уилли? Можешь рассказать?

Джейми, перед внутренним взором которого представал сын, начал говорить не открывая глаз:

– Маленький упрямец. Избалованный мальчишка, барчук. У него были ужасные манеры в детстве, он шумел и никогда не сдерживался, если хотел сделать какую-то пакость. Но он красивый. И сильный, сорванец.

Джейми заговорил тише, и я вторила ему:

– И он твой сын.

– Да, и он мой сын. – Он прижал мою руку с такой силой, что я ощутила, как в кожу впиваются колючие щетинки. Джейми не скрывал слез, отражавших рассветное солнце.

– Верь мне, – попросила я.

Он кивнул, не выпуская моей руки.

– Я верю. Но боюсь огорчить тебя. Потому молчал. Не мог подобрать слова, чтобы рассказать тебе о Джиниве, об Уилли, о Джоне. А о Джоне ты знаешь?

– Да, он сам мне рассказал сегодня.

Джейми удивился, но расслабленно кивнул. Напряжение, с которым он задавал этот вопрос, исчезло.

– Я не знал, просто не представлял. Тем более что ты хотела покинуть меня, когда узнала о Лаогере. Но ведь есть разница. А я боялся, что ты не поймешь.

– В чем же состоит разница?

– В том, что Джинива хотела меня, но только мое тело. Лаогера хотела носить мое имя и жить благодаря моим заработкам, ведь ей нужно было кормить детей.

Он прекратил рассматривать геккона и обернулся ко мне.

– Джон… – последовало пожатие плечами. – Он хотел другого, но понимал, что я не смогу дать ему это, потому не настаивал. Теперь, когда ты знаешь все, веришь ли ты мне, что я всегда любил и люблю только тебя?

Я почувствовала почти физически, как между нами встает этот жестокий вопрос, вопрос, от которого, быть может, зависит наша дальнейшая судьба.

– Что ж, раз ты спрашиваешь… Верю.

– Но почему? Почему ты так уверена, что я больше не обману тебя?

– Да потому, Джейми Фрэзер, что ты честный человек, вот и все. И потому что я люблю тебя, храни тебя Господь.

К горлу подступали слезы, и я едва расслышала его шепот:

– Ты. Ты и только ты. Тебе хочу поклоняться и тебе хочу служить, отдать всего себя, тело и руки, имя и душу. Ибо ты веришь мне и любишь меня.

Я тронула его ладонью и уверенно сказала:

– Ты больше не один. И никогда не будешь одинок.

Джейми взял мое лицо в свои нежные руки.

– Я клянусь тебе в этом. Когда я выходила за тебя, я просто говорила нужные слова, но теперь клянусь от чистого сердца.

Схватив ладонями его кисть, я отыскала на ней биение пульса и прижала свое запястье к его запястью. Его пульс был моим пульсом, биение моего сердца – биением его.

– Кровь от крови моей…

– Плоть от плоти моей… – хрипло закончил Джейми.

Договорив слова клятвы, он встал передо мной на колени и, к моему удивлению, проделал то, что делают горцы, когда приносят клятву вождю, – вложил свои сложенные ладони в мои.

– Душу свою вручаю тебе, – наклонил он голову, коснувшись ею рук.

– Пока жизни нашей не выйдет срок, – завершила я. – Но мы еще живы и будем жить долго-долго, правда ведь?

Джейми встал с колен и отступил на шаг; я же легла на кровать и призвала его к себе, в вечный дом, где его всегда ждут и готовы любить и верить. Наше единение больше нельзя было расторгнуть.