Джейми опустил руку с париком и вскинул брови. Мое отражение в зеркале улыбнулось ему и продолжило:

– Англичаночка, сдается мне, ты лекарь. А ты никак поэтом заделалась?

– О нет, я не поэт, я бы никогда не написала так. – Я подтянула его чулок. – Это написал господин Хаусман. Вот он большой поэт, это правда.

– Мне хватило бы двух строк, чтобы уразуметь, насколько он кровожаден, – бросил Джейми, задетый упоминанием о виселице.

Надев парик, он попытался приладить его, рассыпая ароматическую пудру, чтобы тот лучше сидел.

– Он твой знакомый?

– Считай что так. В ординаторской – это такая комната, где врачи могут отдохнуть до того, как привезут следующего больного, – лежал томик его стихов. Я люблю читать серьезную литературу, но там, конечно, нет ни времени, ни сил, к тому же все время ждешь нового вызова. Так вот я и читала стихи, они коротенькие, зато не хуже романов.

Некоторые вещи Хаусмана ранили в самое сердце, поэтому я могла прочесть наизусть довольно многие его произведения.

Джейми взглянул на меня с опаской – а ну как я снова начну говорить о виселице? – но я молчала, и он мог продолжить свое занятие, состоящее в удивительном преображении.

Красные высокие каблуки. Черные стрелки на шелковых чулках. Серые атласные кюлоты, имевшие серебряные пряжки на коленях. Пышные брюссельские кружева на манжетах сорочки. Жабо. Серо-голубой атласный камзол, сидевший как влитой на мощной фигуре Джейми. Напудренное лицо и мушка в уголке рта.

– Так что же, англичаночка, меня, французского месье, следует повесить?

Ничего в его облике не напоминало рыжеволосого шотландского контрабандиста-бунтаря, но взбитый парик, пенящиеся кружева и сафьяновые туфли с чулками, плотно облегавшими его фигуру, делали его похожим на горгулью, о чем я не замедлила сообщить.

Неестественно красные по контрасту с пудрой губы расплылись в улыбке.

– Non, милорд похож на француза, – заметил появившийся Фергюс.

– Ага, что в лоб, что по лбу. – Джейми утерся платком и принес извинения за то, что невинная поговорка, сказанная в таких условиях, могла обидеть француза и таки сделала это.

Одернув камзол, Джейми в последний раз погляделся в зеркало. Шесть футов семь дюймов – таким рослым был этот разряженный месье в туфлях с каблуками.

– Знаешь, я как-то не припоминаю, чтобы французы были такими высокими, если честно, – усомнилась в качестве маскарада я.

Джейми вздернул плечо, и камзол отозвался шелестом атласа.

– Ты предлагаешь мне скрыть мой рост? Я бы рад, но как? Укоротить меня с помощью твоего ножичка – прошу покорно! Главное, что волосы под париком, а все остальное несущественно. Ты ведь оттянешь на себя их взгляды, правда, англичаночка? Ну-ка покажись.

Я честно встала и, как все девочки в новых платьицах, закружилась. Шелк переливался фиолетовым, кружева шевелились на ветру, созданном моим движением. Рукава открывали предплечья и заканчивались у локтей, а вырез декольте был низким.

– Сюда бы жемчуга твоей матушки…

Но их не было здесь: я оставила их Брианне, заключив в шкатулку драгоценности, фотографии и фамильные документы. Конечно, хотелось бы их иметь сейчас, ведь голая шея, не унизанная камнями, и открытая грудь так и просили какого-то украшения, а пучок волос сзади открывал дополнительное пространство для взглядов.

– Не волнуйся, я позаботился об этом.

Джейми сунул руку во внутренний карман камзола и выудил оттуда коробочку, о характере содержимого которой я вмиг догадалась. Она была презентована мне с учтивым поклоном и каким-то кренделем, произведенным ногой Джейми. «Уж не Фергюс ли научил? Откуда он знает поведение придворных?» – подумалось мне.

Рыбка сверкала чешуйками, по краям которых виднелась позолота.

– Брошка. Я вот что подумал: она черная, так что ты можешь набросить на шею белый шарф.

– Точно, будет очень красиво! Но из чего она сделана? Такая твердая. Дерево?

– Нет, коралл. Вчера мы с Фергюсом были в Монтего, там и купили.

Гуано наконец был доставлен ямайскому заказчику, и мы смогли разжиться деньгами и товарами. Белый атлас, предложенный Джейми, изумительно подходил к фиолетовому шелку.

– Да уж, все взоры будут обращены на тебя, англичаночка. Хотя нет, не все – половина, потому что половина будет глазеть на китайца.

– Мистер Уиллоби тоже пойдет с нами? А это не… – осеклась я, представив, что может наделать пьяный китаец в обществе, полном лощеных женщин. Пока что мистер Уиллоби смирно сидел, но…

– Да, ты права, там будет вино. Но виски, джин, портвейн и пунш будут тоже, не говоря уже о шампанском. И французский бренди в маленьком бочонке, подарок от месье Этьена Марселя де Провака Александра.

Последние слова он проговорил с поклоном, представляя свою скромную особу многочисленному обществу.

– Нет, англичаночка, не волнуйся, я посмотрю за ним. Слышишь, маленький извращенец? Если ты полезешь к тамошним девкам, я оторву твой шарик, ты понял?

Джейми имел в виду подвеску на вышитой черной шелковой шапочке китайца. Этот знак принадлежности к профессии, указывавший на ум и мастерство, мистер Уиллоби потерял в своих странствиях или вынужден был продать, но в порту Монтего им встретился торговец кораллами, который вырезал вожделенный шарик за небольшую плату. Китаец, гордый и исполненный достоинства, сдержанно кивнул. Казалось, даже его спина выпрямилась после получения шарика.

– Джейми, подумай хорошенько, может быть, мы не пойдем?

Представляя, как напудренный парик падает с головы Джейми и сам губернатор видит рыжие волосы, отнюдь не похожие на волосы истинного француза, я чувствовала пустоту в желудке, а тугой корсаж усугублял мои страдания. Наверняка все знали приметы разыскиваемого преступника Джейми Фрэзера, первейшей из которых был примечательный цвет волос.

– Мы пойдем, англичаночка. Никто меня не узнает, не трусь. Даже если туда захотят прийти спасенные тобой люди с «Дельфина».

– Хотелось бы верить, – жалобно протянула я. – А ну как они заявятся туда?

– Да нет, вряд ли. Что им там делать, сама посуди. – Запуская руку в парик, он почесал за левым ухом. – Фергюс, откуда ты это притаранил, а? Здесь вшей как ни у кого в штанах не бывает!

– Что вы, милорд, я взял его напрокат. Мастер побожился, что содержит свои изделия в порядке и промывает их иссопом и крапивой.

Фергюс уступал милорду и не имел парика, напудрив свои волосы. Правда, на нем был новый синий бархатный костюм, что делало его по-своему привлекательным.

После негромкого стука в дверь вошла Марсали, тоже имевшая обновку – бледно-розовое платье, расшитое ярко-розовыми лентами, очень шедшее к ее юному бледному личику.

Мне показалось, что она сияет тем особым внутренним сиянием, которое излучают только забеременевшие молодые девушки, и я решила проверить свои подозрения, когда мы проходили, держа полы юбок, по узкому коридорчику.

– Марсали, у тебя осталось еще пижмовое масло или дать новое?

– А? – переспросила она с отсутствующим видом. – Что, матушка Клэр?

Фергюс с изысканным поклоном открывал дверцу кареты, и все внимание Марсали было занято только им.

– Ничего особенного.

В конце концов, этим вопросом мы могли заняться много позже, а сейчас нас заботили более важные вещи.

Губернаторский дом сиял: вдоль всей длинной веранды на шестах размещали фонари, освещая подъезд, а фонари, висевшие на деревьях, освещали дорожки сада. Высокие двери особняка поминутно открывались, чтобы впустить в дом новых гостей.

Джаред помог нам с экипажем, и мы приехали как подобает, но не стали сразу заходить в дом, ожидая, чтобы собралось побольше народу – в толпе легче затеряться. Джейми не подавал виду, что нервничает, но его непрестанные увещевания, чтобы я не беспокоилась, и пальцы, теребившие ткань, выдавали волнение.

Представители островных властей стояли в фойе шеренгой, приветствуя гостей вместе с новым губернатором. Я, отвлекая внимание, пошла вперед, кивая мэру Кингстону с супругой и робея при виде адмиральских эполет и шитого золотом мундира. Высоченный «француз» Джейми и крохотный китаец, казалось, нисколько не удивили адмирала, наверное, он видывал и не такое, проводя большую часть жизни в портах, а на балах и приемах видя экзотику не меньшую, нежели на отдаленных островах.

Новый губернатор, лорд Джон Грей, тоже был в парике, но его можно было узнать по тонкому лицу и хрупкой фигуре. Отчего-то он держался поодаль, и я вспомнила слухи о том, что жена отказалась ехать на Ямайку вслед за ним.

Формальная любезность, выказанная им в мой адрес, сменилась теплым удивлением при узнавании.

– Миссис Малкольм! Как я рад, что мы снова видимся! – он взял меня за руки.

– Я тоже рада, господин Грей. Я должна просить вас извинить меня: на корабле я не могла отнестись к вам с должной почтительностью, не зная, что вы губернатор.

Он махнул рукой, показывая, что мое волнение по этому поводу пустяковое. Здесь, внутри особняка, горели свечи, и лорд Джон Грей предстал в их свете очень симпатичным молодым человеком. Оно и неудивительно: я ведь видела его прежде в полутьме.

– Вы ничуть не виноваты передо мной, миссис Малкольм, поверьте. У нас были достаточно веские причины, чтобы не обращать внимания на подобные мелочи, как соблюдение этикета. Позвольте я сделаю вам комплимент, вы заслуживаете похвалы не только как врач, но и как хорошенькая женщина. Сегодня вы особенно очаровательны. Это действие островного воздуха, я полагаю? – он улыбнулся. – Даже для старых матросов длительное пребывание на корабле вредно, а что уж говорить о молодых женщинах, да еще таких, которые столько выдюжили на себе! Мне хотелось увидеться с вами раньше, но мистер Леонард сказал, что вам худо. Как ваше здоровье, осмелюсь спросить?

– Спасибо, ничего.

Дела… Конечно, после всего пережитого мне действительно было худо, но Том Леонард скрыл мое отсутствие, отговорившись моей болезнью. Интересно, скрыл он это от команды или только от губернатора и внес ли в судовой журнал пометку «хирург К. Малкольм болеет»? В сущности, я понимала, что мальчик не мог выдумать ничего более правдоподобного, но все равно была удивлена.

– Я могу представить вам мужа?

Джейми как раз говорил о чем-то с адмиралом – при этом был китаец, – а завидев мой знак, подошел к нам.

Зеленое, как крыжовник, лицо губернатора поразило меня. Мистер Грей таращился на нас примерно так, как это делала сестра мистера Кэмпбелла. Бегающий взгляд и дрожащие руки – он что, призраков увидел?

Джейми спокойно наклонил голову в приветствии:

– Рад встрече, Джон.

Эта тихая фраза осталась без ответа: губернатор хватал воздух ртом.

– Я найду вас, и мы поговорим, но не сейчас. Сейчас меня зовут Этьен Александр, – известил друга Джейми.

Разговор, точнее монолог Джейми происходил на английском, а мгновение спустя мой муж взял меня за руку и громко произнес по-французски:

– Разрешите представить – моя жена Клэр.

– К-клэр? Как Клэр?

Лорд Грей совсем расклеился, и я боялась, что он может лишиться чувств. Странно, с чего бы так пугаться, услышав обыкновенное женское имя.

Мы не могли, если бы и хотели, долго стоять, ведь поприветствовать губернатора собралось много народу, и все знатные господа, и, боясь наделать скандала, мы проследовали в салон. Я наивно надеялась, что взмах моего веера приведет Грея в чувство, но нет: он стоял белый как мел, глядя нам вслед.

В салоне было множество людей, составивших пеструю толпу. Низкий потолок, подчеркивавший рост Джейми, и слишком долгий разговор с губернатором – все это могло обратить на нас внимание, выдавая подозрительных особ, но публика, всецело занятая болтовней и поклонами, ничего не видела.

Звуки оркестра заглушали человеческие голоса, поэтому желающие поговорить с глазу на глаз направляли стопы на террасу. Двери с другой стороны зала вели к уборным.

Проблема, кто введет нас в общество, отпала, поскольку мистер Уиллоби вольно и невольно привлекал взгляды. Экзотический китаец интересовал многих, в особенности дам.

– Мой друг, мистер И Тьен Чо. Он пожаловал сюда из самой Поднебесной.

Джейми представлял китайца пухленькой девушке в желтом платье.

– О! – воскликнула она и принялась усиленно обмахиваться веером. – Подумать только, прямиком из Китая! Какая честь! Какое же расстояние вы покрыли? – щебетала она, не рассчитывая получить ответ. – Добро пожаловать, мистер Чо…

Девушка сунула китайцу пухлые пальцы в надежде на поцелуй, но мистер Уиллоби, низко кланяясь, держал руки в рукавах. Услышав любезность, но произнесенную по-китайски, барышня растерялась.

Джейми, видя, что китаец смотрит на туфельки госпожи, овладел собой и галантным жестом взял ее ладонь в свою и проговорил с французским акцентом:

– Мадам, меня зовут Этьен Александр. Прошу позволения представить вам мою жену, Клэр.

– О, конечно, это весьма учтиво с вашей стороны.

Краснея от удовольствия, что можно вдоволь поговорить с кем-нибудь новеньким, она протянула мне руку:

– Марселина Уильямс. Вы не слышали об Иуде, моем братце? Ему принадлежит кофейная плантация «Двенадцать деревьев». Я приезжаю сюда, когда устанавливается погода, и чувствую себя замечательно, верите?

– Нет, милая мисс, мы никого не знаем здесь: мы только с Мартиники. Муж торгует сахаром, – уверенно соврала я.

– О! Тогда позвольте познакомить вас со Стивенсами, это мои близкие друзья. Кто-то из них когда-то вроде бы бывал на Мартинике. Джорджина Стивенс премилая особа, она вам понравится, вот увидите.

Я покорно проследовала за Марселиной, пока она не выдала нового «о!», но зря надеялась покончить этим со знакомствами, потому что за час меня представили десятку людей, с каждым из которых следовало обменяться хотя бы коротенькой фразой.

Так, благодаря мисс Уильямс, запустился маховик знакомств. Интересно, Джейми просто удачно угадал, к кому следует подойти, или видел, что эта девчушка выболтает все, что знает, кому бы то ни было? Сам Джейми с достоинством играл роль предпринимателя-сахаропромышленника, и возле него тоже вились люди, рассчитывая поставлять с его помощью тропический сахар во Францию. Не удивлюсь, если он даже заключил какую-нибудь сделку в салоне губернатора.

Увидев меня мельком, Джейми поклонился по-французски галантно и продолжил разговор. Странно, зачем он все-таки привлекает к себе столько внимания? Я надеялась, что он объяснится или что хотя бы мне станет ясно, к чему это все, если я увижу результат.

Приехавшие в нашей карете Фергюс и Марсали ни с кем не знакомились по понятной причине – им вполне хватало общества друг друга. Фергюс поддерживал девушку рукой в перчатке, приделанной к рукаву на месте крюка. Парню тоже было что прятать, или он попросту не хотел привлекать к себе ненужное внимание, и теперь он поддерживал Марсали за спину черной кожей, в которой были отруби. Вряд ли кто заподозрил что-то.

Я вальсировала с плантатором Карстерсом, не надеясь ничего выпытать, но надеясь произвести впечатление своей хорошей физической формой на общество. Карстерс постоянно отпускал шутки, но эти потуги были жалкими: он не выдерживал темпа танца и задыхался, к тому же англичанин был невысоким.

Мистеру Уиллоби полностью воздало по заслугам общество разряженных и нарумяненных женщин, дивившихся крохотному человечку и таскавших ему лакомства, до которых он сам не мог достать.

От танца с англичанином была какая-никакая, но польза: он подвел меня к группе дам, среди которых я продолжила расспросы насчет Эбернети, мол, их рекомендовали мне и не знает ли кто-нибудь из присутствующих, где их можно найти и что это за люди?

Миссис Хэлл, хорошо сохранившаяся матрона, махнула веером:

– Нет, они, кажется, вовсе не появляются в обществе.

– Нет, Джоан, что ты!

Миссис Йокам, сидевшая подле, делано изумилась – именно так, как изумляются перед тем, как запустить слух.

– Эбернети! Помнишь джентльмена, купившего Роуз-холл? Плантацию выше по Йалле?

– Ну конечно помню! – расширила глаза миссис Хэлл. – Тот, который умер, не успев порадоваться покупке?

– Да-да, именно он, – встряла в разговор третья леди. – Судачили, что это малярия, да только я думаю, что это вовсе не она, потому как беседовала с доктором, который пользует ногу моей матушки, лечит ее от водянки, так вот он…

Кумушки болтали только так, рассказывая все известное и неизвестное им, а особенно преуспела в этом Рози Макивер, имевшая хотя плохую память, но цепкую на отдельных людей, от которых она протягивала ниточки к другим людям.

Я не сразу смогла уследить, что к чему, а поняв, о чем говорят, задала интересующий меня вопрос, который мог бы показать странным внимательным людям, а кумушки судачили, поглощенные процессом передачи сведений из уст в уста.

– Не знаете, миссис Эбернети нанимает людей или пользуется услугами только рабов?

Мне высказали сразу несколько компетентных точек зрения на этот счет: и что она держит белых слуг, и что не держит, и еще что-то. При дальнейших расспросах оказалось, что в Роуз-холл никто из дам не вхож.

Покончив с таинственными обстоятельствами смерти мистера Эбернети, сплетницы принялись обсуждать поведение нового викария мистера Джонса, который будто бы снюхался с Миной Алкотт, вдовой. Одни объясняли все молодостью викария, другие, имевшие счеты с вдовой, осуждали ее и говорили что-то о ее репутации, третьи вспоминали о моральных принципах и считали, что священники обязаны вести себя подобающе и подавать пример мирянам. Извинившись, я ушла, не в силах более выдерживать болтовню.

Идя в уборную, я прошла через весь зал и попутно глядела, где находится Джейми (я не могла узнать его по волосам, но рост выдавал его с головой). У стола с закусками он оживленно беседовал с девушкой, крайне похожей на Брианну – такой же рослой и рыжеволосой.

Я улыбнулась, думая о том, что эта барышня в хлопковом платье наверняка воображает себе, будто ею заинтересовался богатый сахароторговец, а на самом деле Джейми пытался представить, что она – его дочь.

Дамскую уборную составляли три приватные кабины, гардеробная, где гостьи могли оставить шляпки, шали и верхнюю одежду, и главное помещение с большим трюмо. Более того, на туалетном столике размещались все необходимые принадлежности, а в углу стояла кушетка красного бархата, на которую мне отчаянно хотелось прилечь, но я никак не могла себе этого позволить: следовало продолжать расспросы, присоединиться к другим кумушкам и послушать, что говорят там. Туфли жали, но я, играя роль жены сахаропромышленника, не обошла еще и всей залы.

Мы с Джейми составили список кингстонских плантаций, где работали осужденные и наемные рабочие, но о плантации Эбернети удалось разузнать пока совсем немного. Я полагала, что Джейми не замедлит обратиться за помощью к губернатору, иначе зачем вообще было появляться на людях? С другой стороны, это же восемнадцатый век: одну меня бы нигде не приняли.

Кстати, о губернаторе. С чего бы он так странно отреагировал на мое имя? Видел же он меня раньше, да и Леонард, думаю, рассказал обо мне достаточно многое. Я не могла взять в толк. Узнал же он меня? Узнал, пусть я уже не в рванье и растрепанная, а несу на голове прическу и дюжину заколок с бриллиантами, и лицо мое не в разводах грязи, а в пудре миссис Макивер. Странно.

Я еще раз погляделась в зеркало, хлопнула глазами, подражая кумушкам из салона, поправила волосы, пряча их под заколки, и вернулась в залу.

За время представлений, приветствий, танцев и прочей суеты я ничего не могла поесть и теперь направлялась к столу с закусками. Кроме изысканных вин и сыров там были пирожные, печенья, конфеты, рулеты и, разумеется, фрукты. Их-то я набрала себе на тарелку и повернулась было, чтобы идти, когда столкнулась с мужчиной, одетым в черное. Заизвинявшись при виде пятнышка от манго на костюме незнакомца – мужчина отступил на шаг, – я подняла глаза. Незнакомец оказался преподобным Арчибальдом Кэмпбеллом.

– Преподобный… Какой сюрприз… – пролепетала я.

– У вас все в порядке, миссис Малкольм? – как мне показалось, с подозрением глядя мне в декольте, спросил он.

– Спасибо, вашими молитвами.

Вот это номер: пастор думает, что меня зовут миссис Малкольм, а меня представляли сегодня как мадам Александр, а о Джейми он и не слыхивал. Только бы те, кто знает меня как жену торговца сахаром, не оказались рядом!

– Я слышала о том, что случилось с вашей сестрой, это правда? Она не давала о себе знать каким-либо образом? – я попыталась перевести разговор на интересующую его тему, прежде чем он начнет расспрашивать о моих делах.

Мистер Кэмпбелл чопорно кивнул.

– К сожалению, нет, а мои поисковые возможности очень малы. Один из моих прихожан любезно согласился представить меня губернатору, чтобы я изложил ему свое дело и попросил помощи. Поверьте, миссис Малкольм, никакое событие меньшей важности не привело бы меня… сюда.

Пастор считал события, происходящие вокруг него, и самое место греховными, и с этим трудно было не согласиться: члены светского общества пускались на любые ужимки ради достижения своих целей, например, рядом с нами находилась компания из трех молодых людей, отчаянно пытавшихся завоевать внимание молодых леди дешевыми остротами, а те сочувственно улыбались, оказывая им собственные знаки внимания.

– Преподобный, если бы я только могла как-то поспособствовать…

Ну и чем я отличалась от означенных молодых людей? Желая увести пастора от стола, я рассыпалась в любезностях, ничуть не собираясь помогать его сестре. Разумеется, во мне говорил и врач, ведь я пользовала ее, пусть и в течение получаса. Правду говоря, я не была психиатром и никак бы не смогла спасти ее, но все же пользовала.

– Нет, здесь нельзя ничем помочь! – возопил Кэмпбелл, зло взглянув на меня. – Это все проклятые паписты Стюарты и буйные горцы: одни хотели неправедно взойти на трон, другие пошли за ними и чуть не привели бандитов к власти. Но терпение Господне не безгранично, Он все видит и уже покарал Стюартов, а после уничтожит и того негодника Фрэзера. Тогда-то сестра исцелится.

– Кого, простите? Кто этот негодник?

Кэмпбелл не знал Джейми лично, но мог бы обратить внимание на подозрительно высокого француза. Нужно было срочно удостовериться, что Джейми нет рядом, и, к счастью, так и было.

– Этот человек совратил Маргарет. Из-за него она забыла о Всевышнем и бросила семью. Даже если не лично он совратил ее, он способствовал ее безумному поступку и всему тому, что произошло потом. Он в ответе за то, что она бросила уютный безопасный дом и пустилась в греховное странствие, подвергнув себя тысячам опасностей. Господь уже наказал ее безумием, осталось наказать Джейми Фрэзера. И так будет, ибо Богу все известно! Распутника ждет справедливый суд и кара.

– Д-да, судя по всему. Простите, отче, там моя подруга, вон там.

Мистер Кэмпбелл призвал бы на голову Джейми еще множество кар. Я видела, что это доставляет ему удовольствие, и попыталась улизнуть, пока дело не приобрело угрожающий оборот, но, как на грех, случились слуги с мясными блюдами. Пришлось стоять и выслушивать невыносимое пасторское бормотание:

– Господу Богу все известно, от Его взора ничто не укроется. Нечестивцы будут наказаны…

Пастор считал, что Бога можно использовать для сведения личных счетов, и озирался в поисках новых нечестивцев, которых следовало бы наказать. Таковых он нашел очень быстро, благо неподалеку находилась еще одна группа веселых людей, а заправилой там был мистер Уиллоби.

Коротышка походил на китайский фонарик во всех смыслах слова: он собрал вокруг себя женское общество, прилетевшее словно мошки на свет, и теперь забавлял их и забавлялся сам, чуть не зацепив поднос проходившей служанки.

Преподобный не преминул высказать свое мнение насчет происходящего:

– Женщине не подобает вести себя вызывающе. Главное – это умеренность и скромность, а не щегольские наряды, глубокие вырезы и вычурные прически. Незамужняя особа, а тем более вдова, не имеет права обращать на себя внимание неподобающим образом. Разнузданные забавы в общественных местах – верх непристойности! Так ведут себя только падшие женщины, каковой является, например, миссис Алкотт! Как она только позволяет себе такие неподобающие выходки, она же вдова!

Миссис Алкотт, веселая вдова из Кингстона, о которой судачили все кому не лень, была привлекательной женщиной. Ее светло-каштановые волосы обрамляли улыбчивую головку.

Китаец вошел в раж и теперь ползал на четвереньках: хитрюга прикинулся, будто бы потерял сережку, и шарил по полу, заглядывая иногда и под платье вдовы, отчего та охала, но не протестовала всерьез. «Фергюс мог бы положить этому конец, – подумала я, – главное, придумать, как это лучше сделать, чтобы не привлекать лишнего внимания».

Преподобный Кэмпбелл вернул на стол едва отпитый бокал лимонада, резко повернулся и ушел, расталкивая по дороге обитателей Содома и Гоморры.

Я была рада не столько его уходу, сколько тому, что все обошлось малой кровью и скандала, связанного с обличением Джейми, не произошло. Пастор был так же любезен, как и палач, хотя лично я предпочла бы общаться с последним.

Провожая глазами фигуру Кэмпбелла, я заметила другую фигуру, Джейми. Он шел к двери, которая за весь вечер ни разу не открылась, из чего я сделала вывод, что там начинаются непосредственно владения губернатора. Движимая любопытством, я решила проследить за мужем и узнать, что таится за этой таинственной дверью, но из-за наполненности салона смогла сделать это не сразу.

Когда я попала в коридор, открывшийся за дверью, силуэта Джейми уже не было видно. Проход был освещен свечами, чьего света, конечно, не хватало, чтобы осветить все как следует, но вкупе со светом факелов с террасы, попадавшим сквозь створчатые окна, можно было видеть коллекцию оружия на стенах.

Интересно было бы узнать, чья она. Кто повесил сюда эту холодную сталь – Джон Грей или старый губернатор, построивший здесь резиденцию?

Здесь никто не ходил, а если бы и ходил, то шаги не были слышны из-за турецкого ковра на паркете.

Итак, шагов я не услышала, зато слышала мужские голоса, что-то обсуждавшие. За углом начинался короткий боковой коридор, в одну из дверей которого можно было видеть свет. Оттуда послышался голос, принадлежавший Джейми – его бы я не спутала ни с одним другим.

– Джон, боже мой!

Мой муж всегда или почти всегда говорил довольно спокойно и сдержанно, а здесь звучало неприкрытое волнение и сильное чувство, название которому я боялась дать.

Не открывая дверей, я видела, что Джейми пылко обнимает губернатора, так, как обычно обнимал меня. Джон мог заметить меня, поскольку, в отличие от Джейми, стоял вполоборота, но… но он смотрел на Джейми с нескрываемым вожделением.

Опешив, я выронила веер и бежала назад.

В салоне было несколько местечек, где можно было спрятаться или хотя бы укрыться от любопытных глаз. Одним из таких была пальма в кадке в углу комнаты, куда не падал свет сосновых факелов.

Я похолодела от страха и недосказанности.

Когда Джон Грей услышал, что я жена Джейми, он по понятной причине смутился и огорчился. Но сам Джейми… С ним не все было так просто, как мне казалось.

К чему эти упоминания о ночных занятиях заключенных? А то, что Грей заведовал тюрьмой в Ардсмьюире?

Я не могла поверить, чтобы Джейми любил другого мужчину. Но неужели это правда?

Закрыв глаза, я еще глубже забилась в тень.

Не может быть, я не могла поверить, чтобы Джейми забыл, что проделывал с ним в тюрьме Джек Рэндолл! Шрамы побледнели, как и воспоминания, но не стерлись же совсем! Не верилось, что после всего этого Джейми сможет принимать мужские знаки внимания или сколько-нибудь терпимо к ним относиться.

«Клэр, не будь дурой, тебе все могло показаться, все на самом деле не так». Хорошо, а как тогда обстоят дела на самом деле? Если это просто дружба, пусть и близкая, то почему Джейми ни разу не рассказывал о Грее? На корабле он намекнул, что его единственным другом сейчас является Иннес. Почему ни слова не было сказано о Грее? Почему поспешил на Ямайку, услышав, что Грей там? От этих вопросов, раскалывающих мой череп, мне стало плохо.

Поскольку все скамеечки были далеко, я оперлась спиной о стену и стояла так, когда через дверь, которую я только что в спешке покинула, вышел лорд Джон Грей. Его, сияющего и счастливого, я меньше всего хотела видеть сейчас. Его счастье, что у меня была только заколка, иначе не вернуться бы ему к гостям.

Отставая футов на шесть, за ним шествовал Джейми, отстраненный, но не могущий скрыть следов сильных эмоций – возбуждения? мрачного предчувствия? страха и радости? Я втихомолку наблюдала за ним: что же он будет делать? Он, как я и предполагала, ходил по залу, высматривая не иначе как меня, не касаясь ни закусок, ни напитков.

Не выходя из своего убежища, я дождалась, пока он не уйдет на террасу, а затем быстро проследовала в уборную – там-то он точно меня не найдет!

Там пахло очень приятно – духами и пудрой, но к этим запахам примешивался еще какой-то, такой, который безошибочно распознают все медики. Предчувствуя недоброе, я замерла и осмотрелась.

Людей здесь не было, а голоса из салона сюда едва доносились. Зато здесь было кое-что другое, точнее кое-кто – Мина Алкотт.

С перерезанным горлом она лежала навзничь на кушетке, той самой, на которой я хотела отдохнуть совсем недавно. Задранная до шеи юбка, свешенная голова, ужас в застывших глазах. Красный бархат стал совсем темным, а под головой Мины растекалась лужа крови, пачкая ее красивые, некогда уложенные на голове волосы.

Это зрелище было слишком поразительным, чтобы я могла шевельнуться и уж тем более позвать на помощь. Это сделала женщина, вошедшая вслед за мной и веселым голосом, так похожим на голос Мины, попросившая спутников подождать ее.

Еще не слыша визга, я увидела то, что поразило меня еще больше: цепочка маленьких следов от туфель с войлочными подошвами, вымазанных в крови.