Я плохо спала и проснулась, чувствуя, как раскалывается голова, с благодарностью приняв предложение Марсали протереть мне лоб. Девушка подарила мне настоящее блаженство, касаясь тряпицей, прохладной от уксуса, моего горячего лба и пульсирующих висков.

Как и все горячечные больные, я радостно уснула после этой нехитрой процедуры и, конечно, не слышала, как Марсали ушла, но сон не был так приятен, как ласковое прикосновение молодой шотландки: снились темные, запущенные штольни, обгорелые кости, стреляющие англичане и прочая муть – следствие истории, рассказанной Джейми. Испугавшись, я проснулась и даже села на койке, чего в моем состоянии делать было категорически нельзя, и я сразу почувствовала месть организма в виде вспышки боли.

– Что это? Что случилось? – крикнула я, желая услышать ответ и таким образом понять, снится мне это все или происходит на самом деле. Защищая меня от света, кто-то добрый затенил окно, и теперь я не могла видеть, что происходит в каюте, даже когда на улице стоял божий день.

Из сумрака отделилась фигура высокого человека, держащегося за голову. «Джейми дразнится», – подумалось мне, но порция китайско-французско-гэльских ругательств, донесшаяся из того угла, где он находился, убедила меня в том, что ему требуется помощь и, возможно, врачебная.

– А-а-а, проклятье! – зазвучал английский говор. – Свиной хвост! Пропади оно все пропадом!

Джейми, а это был, конечно, он, бросился к окну и рванул занавеску. В каюту полился бодрящий воздух и яркий свет.

– Джейми, чтоб тебя приподняло и шлепнуло! Какого беса, скажи на милость? Вообще, за каким чертом ты здесь все крушишь?

Свет был, может быть, приятен кому-то, но точно не мне сейчас: он колол мои веки тысячью иголок, а за голову я, в отличие от Джейми, стукнувшегося башкой о шкаф, но не повредившего прочие органы, не могла взяться без того, чтобы с содроганием не вспомнить о вчерашней операции.

– Ищу твой сундучок. Где лекарства. Где он? – Он ощупал голову. – Все, скоро мозг потечет. Смотри!

Негустая кровь на его пальцах должна была символизировать вытекающий мозг.

Я обмотала его руку платочком с уксусом, предусмотрительно оставленным Марсали, и улеглась на подушки.

– Стоило здесь разводить. Что, нельзя было у меня спросить, где ларчик? Или думаешь, что я коварно припрятала его, чтобы ты изошел кровью? Зачем метаться в темноте, а?

– Чтобы тебя не разбудить, – искренне ответил он.

От улыбки, вызванной умилением, рука пронзила меня миллионом пчелиных укусов.

– Пускай, все равно кошмары снились. А зачем тебе сундучок? Кому-то требуется моя помощь?

– А то! Мне и требуется. – Джейми прерывистыми движениями прикладывал уксусный компресс к повреждению. – Посмотри, пожалуйста. Ты не против?

Даже если бы я и была против, он все равно сунул бы мне свою ужасающую рану, поэтому я махнула рукой, чтобы он наклонился, и для верности притянула его макушку к себе, опустив ее на уровень своей груди. Там была только шишка, правда, внушительных размеров, а на ней была рассечена кожа, образовав ссадину, но более серьезных повреждений я не видела. Ну не контузия же, в самом деле. Разве что легонькая.

– Ну, твоя бесценная башка в сохранности, если хочешь знать, – сообщила я, поворачивая его шевелюру к свету. – А вообще она у тебя на редкость твердая. Потому-то ты такой упрямый, из тех, кого не прошибешь, вот уж точно.

Приговаривая так, я чмокнула его шишку, подобно любой матери, принявшей меры против лечения какой-нибудь детской «вавы».

Джейми вытаращил глаза, в которых читался немой вопрос.

– Лучше заживет, – щурясь, пояснила я.

Он широко заулыбался.

– Да-а, уж наверняка.

Желая последовать моему примеру, он коснулся губами моей повязки на правой руке и испытующе посмотрел мне в глаза.

– А так?

– О, – заверила я, – почти зажило.

Обрадованный, он достал графин с виски и налил мне стакан.

– Вообще я искал ту настойку, которой ты лечишь порезы, – признался Джейми, отпивая из стакана.

– Это отвар, отвар боярышника, – поправила я. – Сейчас его нет, потому что я готовлю каждый раз свежий: он, видишь ли, плохо хранится и быстро скисает. Если кому-нибудь нужно, я займусь этим сейчас, он варится быстро.

Необходимость встать и пойти куда-либо, а еще и на камбуз, а еще и сейчас, заставила меня пообещать помощь неестественно бодрым как на мое теперешнее состояние голосом. Но что делать, я же врач, хоть и заболевший. Будем считать, что вылазка на камбуз станет той встряской, без которой я бы не выбралась из кровати.

– Ну не знаю, стоит ли бежать прямо сейчас. Но вообще помощь потребуется: у нас в трюме находится пленник. Ребята хорошо прошлись по нему, – смущенно закончил Джейми.

Мой стакан опустился вместе с рукой.

– Что значит «пленник»? Кого вы взяли в плен?

– Пирата. Человека с пиратского корабля. Вряд ли он сам является пиратом, – размышлял Джейми.

– А кто же он тогда?

Он сделал последние несколько глотков виски и развел руками.

– А черт его знает. Думаю, что беглый раб, похож, во всяком случае, – рубцы на спине выдают. Но отчего бежал, непонятно.

– И когда он бежал? – Я не могла ухватить логических связей в повествовании Джейми.

– С «Брухи», когда она стояла здесь. По крайней мере, мы так предполагаем, потому что пираты уже ушли, а Макгрегор указал на человека за бортом. Подняли его на лине.

– Надо же, как интересно. А почему бежал от пиратов? Хотел помочь нам или спастись?

Благодаря выпитому бренди я почувствовала себя лучше: боль отпустила, и я уже могла следить за событиями если не наравне со всеми, то по крайней мере воспринимать то, что приходит в каюту вместе с посланцами из внешнего мира.

Джейми не сразу ответил на мой вопрос.

– Не могу тебе сказать, не знаю. – Он запустил руку в волосы. – Хотел попросить, чтобы «Артемида» пошла на абордаж в ответ? Глупо. Нужно понимать, что наше судно гражданское, даже не торговое, строго говоря. Захватить их мы бы не смогли. Хотел спастись от пиратов? Вот это очень вероятно.

Я допила виски, мысленно вознося благодарность Джареду, придумавшему этот божественный «Ceò Gheasacach» – «Волшебный туман». Вместе с алкоголем в организм влилась бодрость тела и духа.

– Давай я пойду к нему. Мне кажется, он нуждается в помощи после долгого времени, проведенного в воде.

Признаться, я не ожидала, что Джейми вот так просто отпустит меня из каюты. Мне представлялось, что он скорее позовет на помощь Марсали, чтобы она своим весом прижала меня к койке, нежели поступит так, но он спокойно согласился с моим предложением.

– Тоже дело, англичаночка. Возвращайся к своим врачебным обязанностям. Но ты сможешь встать?

Оценить свои возможности я могла, только попробовав что-либо сделать, в данном случае встать. В лежачем положении каюта и потолок располагались на своих обычных местах, но стоило мне принять сидячее, а после и вертикальное положение, как перед глазами появились цветные точки, показывая, что мне следует лечь, иначе я упаду в обморок. Я победила, вцепившись в Джейми: точки перестали танцевать перед глазами, давление нормализовалось.

– Идем, – приказала я с тревогой глядевшему на меня Джейми.

Мужчину, к которому мы направлялись, поместили в трюм, а именно в ту каморку, где помещались проштрафившиеся матросы либо запойные пьяницы, то есть в подобие арестантского трюма на «Дельфине», только у нас в каморке располагались пленники, а рядом грузы.

Трюм, как водится, был темен, и я переживала, что грохнусь сейчас на душные доски, а Джейми придется расхлебывать заваренную мной кашу, но усилием воли я заставляла себя смотреть на глазок фонаря в мужниных руках.

Трудно было увидеть человека в темной каморке, служившей арестантским трюмом, а пленник был еще и темнокожим. «Прямо трубочист», – подумала я, видя, как темнота обретает черты лица.

Он был африканцем, который прибыл откуда угодно, но не был рожден на островах: слишком независим он был и к тому же черная с красноватым отливом кожа выдавала его. Его усадили на бочку, связав руки за спиной, а ноги спутав веревкой, но он держался гордо, по крайней мере пытался это делать, насколько позволяли обстоятельства. Так, видя, что к нему идут – а это шли мы с Джейми, – он поднял голову и выпрямил спину, будто не сидел все время понурый и задумчивый.

То ли моряки с «Артемиды» отняли у него одежду, то ли ее не было у него и на «Брухе», но на мужчине были только порванные штаны. Он был подобен натянутой тетиве, разве что не звенел, хотя я не сомневалась, что внутри все его естество звенит и клокочет от негодования. Напряженные мышцы красиво вырисовывались под кожей, взгляд был полон угрюмой ненависти, и все указывало на то, что он не дорого продаст свою жизнь, если придется, но не будет повиноваться ни первому встречному, каким был Джейми, ни кому бы то ни было.

Шотландец отметил и изменение положения пленника при его появлении, и взгляд, но махнул мне рукой, желая идти сам.

– Amiki, – убеждал он, поставив фонарь на бочку, не собираясь принижать достоинства негра ослеплением светом. – Amiki. Bene-bene[38], – показал он открытые безоружные ладони.

Джейми пытался говорить на «таки-таки» – диалекте, которым моряки и купцы изъяснялись в портах и который понимали от Барбадоса до Тринидада.

Пленник смотрел ничего не выражавшим взглядом, а затем показал связанные ноги, вытянув их.

– Bene-bene, amiki?

Непередаваемая ирония звучала в его голосе, принижая господина и возвышая раба.

Удивленный Джейми фыркнул и пробормотал:

– Ну лучше так, чем вовсе молчать.

– Какой язык он понимает? Английский? Французский? – спросила я, выходя из тени.

Мужчина бросил на меня равнодушный взгляд и отвернулся. Какая ему, в сущности, разница до жены господина!

– Не знаю, не признается. Пикар и Фергюс пытались что-то выведать, но им ничего не удалось узнать: только таращится и молчит. Ни звука не произнес, вот какое терпение! Вообще говоря, это первая фраза, которую я от него услышал, если честно. Думаю, что на «Артемиде» тоже первая. – ¿Habla Español?[39] – прервал свою тираду Джейми.

Если он спросил это в расчете на то, что эффект неожиданности сработает, то он просчитался – мужчина вперил взгляд в дверной проем.

– Sprechen Sie Deutsch? – попробовала я.

Ответом было упорное молчание. Других слов на немецком, кстати говоря, я не знала и исключительно для очистки совести проговорила:

– Nicht Hollander?

Джейми презрительно сощурился.

– Скажи мне, англичаночка, каким местом он похож на голландца? Я чего-то не понимаю?

– Элевтера – голландский остров. А «Бруха» была там. Возможно, он знает этот язык. Или датский – Сент-Круа, кажется, принадлежит датской короне.

Рассуждая таким образом, я внезапно сообразила: благодаря этому мужчине, если его удастся разговорить, мы сможем узнать что-нибудь про Эуона. Мальчик ведь был на «Брухе», а раб бежал оттуда! Господи, как же туго думают раненые…

– Джейми, скажи, а «таки-таки» позволит тебе узнать что-нибудь про мальчика или ты не владеешь этим языком в достаточной степени?

Он внимательно смотрел на раба, освещенного фонарем, но услышал мой вопрос.

– Я не смогу, – отрезал он. – На «таки-таки» я знаю всего несколько слов: «плохо», «сколько?», «дай», «оставь, сволочь». Этого мало, как ты понимаешь.

Раб сидел молча и не реагировал на слова, которыми мы перебрасывались. Не показал он и того, что понимает слова, произносимые Джейми на «таки-таки».

– Слушай, хватит. Какого лешего я здесь торчу?

Джейми встал, доставая кортик – раб не реагировал, – и, обойдя бочку, разрезал веревки, стягивавшие тело мужчины. Затем он снова присел перед бочкой и громко проговорил на «таки-таки»:

– Друг. Хорошо?

Это удовлетворило чернокожего: он кивнул, все так же храня молчание.

– Там гальюн, – он махнул рукой, указывая направление. – Иди туда. Моя жена, – он указал на меня, – вылечит тебя.

Мужчина слегка удивился, но послушно встал, наклонил голову, то ли в знак благодарности, то ли в залог покорности, и встал, держась за тесемку штанов опухшими руками.

Я повела бровью, на что Джейми не замедлил объясниться:

– Очень больно, когда тебя эдак связывают. Самое веселое, что не можешь помочиться сам. Хоть в штаны дуй.

– Понимаю. – Мой лепет свидетельствовал, что я догадываюсь, откуда Джейми знает такие подробности невольничьего быта, но предпочитаю не заострять на этом внимание.

– И плечи тоже очень болят, так и ломят. Будь осторожна, англичаночка.

Последнее касалось моей безопасности, и я не могла не согласиться с ним: раб мог бы причинить мне вред, находясь и в таком плачевном состоянии, если бы захотел. Не хотелось убеждаться на собственном опыте, способен ли он на это.

В любом случае мне досталось меньше, как это ни парадоксально: у меня болела и кружилась голова, но спина у меня не была исполосована, равно как и другие части тела.

Правда, моя рана была открытой и глубокой, а раны раба были по большей части поверхностными – шишка на лбу, например, и содранная кожа на плече.

Были и более болезненные повреждения: от веревок на его запястьях и лодыжках образовались глубокие следы, сочащиеся кровью. Это была работа не для отвара боярышника, но для мази из горечавки, холодной голубоватой субстанции, которую я взяла с собой. Контакт раненой кожи и мази должен был вызвать хоть какую-нибудь реакцию у пациента, но этого не произошло: я со своим лечением и мазью представляла для больного ровно такой же интерес, как и палуба.

Проводя сеанс лечения, я попутно могла рассмотреть его кожу, испещренную множеством разнообразных знаков, к примеру, три вертикальных разреза, шедших параллельно и находившихся меж бровей на лбу. Мерфи утверждал, что нанесение подобных шрамов – составляющая обряда посвящения, когда мальчик должен стать мужем.

Я ощущала гладкость мужской кожи, потной от духоты и тщательно скрываемых переживаний, но не знала, где мой пот смешивается с его выделениями: палуба качалась – я полагала, что это качка, но это могла быть и моя болезнь, – я не могла твердо стоять на ногах и касалась спины незнакомца, исполосованной рубцами, похожими на следы движения каких-нибудь страшных подкожных личинок. Спина Джейми выглядела так же.

Мне было неприятно думать о таких вещах, и я с трудом обрабатывала раны негра.

Он же вовсе не замечал ни моего присутствия, ни моих прикосновений, хотя я точно знала, что некоторые из них причиняют ему боль. Джейми наблюдал за моими действиями, а раб наблюдал за Джейми.

Причина такого молчания лежала на поверхности: человек, бежавший с пиратского корабля, где с ним проделывали неизвестно какие вещи, увозя в вечное рабство, попал на другой корабль, где с ним хотят проделать тоже нечто непонятное. У него не было оснований говорить с нами, ведь мы могли догадаться по произношению и по знанию языков, откуда он прибыл, и вернуть его назад, к хозяевам. Одно мы уже поняли: он знает или понимает английский.

Мы не рассчитывали, что он возрадуется обретению новых хозяев в лице меня и Джейми, и это тоже можно было понять. Нам предстояло убедить его, что мы не причиним ему зла, не отправим вдогонку пиратам и не будем бить, как его бивали раньше. Загвоздка была в том, как это сделать – как убедить молчуна?

Но не говорить с ним и не вызывать на откровенность мы тоже не могли, поскольку если кому-то что-то было известно об Эуоне, так только ему, человеку с пиратского корабля, даже не масонам. Жив ли Эуон Мюррей? На «Брухе» ли он?

Я закончила лечение, наложив повязки на места, натертые веревками, и Джейми, помогая мне встать, предложил чернокожему:

– Давай поедим. У нас есть еда, не отрава.

Подавая пример, он повел меня к выходу не оглядываясь. Раб последовал за нами – я видела это, обернувшись украдкой.

Мы добрались до моей каюты, отогнав матросню от дверей. Джейми попросил Фергюса принести съестного, чтобы не тащить меня до камбуза или кают-компании.

– Англичаночка, живо в постель.

Я не дала себя упрашивать, ощущая жар во всем теле и головную боль. Рука все время ныла, а это наводило на простую мысль: очевидно, придется использовать оставшийся запас пенициллина, как это ни прискорбно.

Мешкать было нельзя, ведь могло пойти заражение организма, а у нас не было второго лекаря.

В каюте был виски, и Джейми плеснул нам в стаканы. Негр, не артачась, принял свой стакан, отпил и, судя по реакции, очень удивился крепости напитка и его существованию как таковому. Не удивлюсь, если у него не было возможности пить шотландский виски в неволе.

Джейми взял свой стакан и сел за столик, указывая незнакомцу место напротив; я же лежала на койке.

– Я Фрэзер, – он тыкнул себя в грудь. – Капитан. Моя жена, – последовал кивок в сторону койки.

Раб решил говорить и отставил стакан с напитком.

– Они звать моя Измаил, – послышался его низкий голос. – Моя не пират. Моя повар.

– О, подарок для Мерфи, – лукаво подмигнула я.

Джейми не стал отвлекаться на мои реплики и задавал пленнику вопросы, не настаивая на ответе, но создавая условия, чтобы тот отвечал. Я отметила, что характер вопросов довольно своеобразный: Джейми спрашивал вскользь, походя, но о том, что представляло для нас наибольшую важность. Раз уж негр заговорил, нужно было вытянуть из него все возможное, и мы это делали. По залегшей межбровной морщине и по дрожанию негнущихся пальцев я видела, что Джейми напряжен.

– Ты был коком на «Брухе»?

– Не эта корабль, моя не делать ничего на этот корабль. Они забирать меня с берега, называть Измаил, говорить: мы убить тебя, если твоя не идти с нами. Моя не пират, нет, – настаивал пленник, не желая показаться нам пиратом.

В этом был свой резон: за пиратство вешали на рее. Мы, конечно, не стали говорить Измаилу, что и нас могут повесить, и внимательно слушали его сбивчивый рассказ.

– Я понял.

Джейми взял верный тон, призванный внушить спокойствие и одновременно выпытать как можно больше, вызвать на откровенность, сделать так, чтобы негр видел, что ему не доверяют, и захотел рассказать нам правду, но в то же время не напугать его и заставить замкнуться в себе.

– А как ты попал к пиратам? – Измаил потемнел, и Джейми поспешил прибавить: – О нет, я не спрашиваю, где они схватили тебя, это меня не интересует. Мне, в сущности, все равно, кто ты, но хотелось бы верить, что не пират. Потому что можно многое порассказать, да только я не всему поверю. Как ты попал к ним и сколько они тебя держали у себя?

Это был хитрый ход: мы принимаем слова Измаила на веру, но требуем доказательств, иначе отправим его на невольничий рынок либо предадим английскому правосудию как предполагаемого пирата.

Он обо всем догадался и мотнул головой, опуская глаза.

– Моя быть на речка, кушать рыба, ловить рыба. Приплыть корабль, большая. Люди спускать лодочки. Белые люди в лодках. Они видеть моя, громко кричать. Моя бежать, они догонять, ловить, тащить на корабль. Хотеть продавать, – зловеще заключил он.

– Понимаю…

Джейми так и подмывало спросить, где же находится эта река, но он промолчал: от любого неосторожного слова негр опять мог уйти в себя. Этого только не хватало.

– Послушай, а не было ли на корабле мальчиков? Маленьких или постарше, любых? Ты случайно не видел?

Измаил, не ожидав такого поворота событий, распахнул заблестевшие глаза.

– Твоя хотеть мальчик, любить мальчик? Там быть мальчики.

Недоумевая, что белый господин в присутствии жены спрашивает о маленьких мальчиках, негр поглядывал на меня, но я молчала. Зато покрасневший Джейми рассердился:

– Моя любить только один мальчик, мой племянник! Его у меня украли, и теперь я обрыскал все… Я буду очень обязан тебе, если ты поможешь мне в поисках, – холодно договорил он.

Хитрый негр хмыкнул.

– Твоя что дать моя? Моя помогать – что давать твоя?

– Дам денег в золоте и высажу где пожелаешь. Идет? Но взамен потребую доказательств. Иначе не поверю.

Измаил развалился в кресле, подражая Джейми.

– Твоя говорить, на кого похож мальчик, – торжествующе оповестил он.

– Нет, расскажи сам, кого ты видел, – отрезал Джейми. – Сколько их было и как они выглядели.

Измаил улыбнулся.

– Ваша умный. Знать?

– Да уж догадываюсь, представь себе. Валяй рассказывай, – Джейми оборвал его рассуждения.

Измаил покосился на Фергюса, принесшего поднос с фруктами, и взял одну дольку. Француз тоже искоса поглядывал на негра.

– Двенадцать мальчишка. Говорить странно, как ваша.

Джейми блеснул глазами и послал мне взгляд.

– Все так говорят, как я? Это шотландцы?

Объяснить Измаилу, кто такие шотландцы, было тяжело, но он нашелся сам:

– Говорить, как злая собака. Гррр! У-у-у-уф!

Он передразнил скалящегося пса, а Фергюс закусил губу, чтобы не захохотать в голос.

– Это и впрямь шотландцы. – Я и Фергюс умирали со смеху, но старались не подавать виду, так что мне пришлось взять инициативу в свои руки и заставить Измаила продолжить рассказ: – Двенадцать шотландских мальчиков, что дальше?

Джейми с раздражением бросил на меня взгляд и стал говорить сам:

– Мы поняли, спасибо. А как они выглядели?

Измаил рассматривал манго, словно раздумывая, стоит его есть или плод ненастоящий. Интерес и голод превозмогли, и он утер губы тыльной стороной ладони.

– Моя видеть мальчики один раз.

Он стал вспоминать, и оттого, что он хмурился, затянувшиеся шрамы на лбу приблизились друг к другу.

– Желтый волос – четыре мальчик. Коричневый волос – шесть. Черный – два. Моя выше, чем два мальчик, а один такой, как надсмотрщик.

Теперь стало понятно неприязненное отношение Измаила к Фергюсу. Верно, в числе его надсмотрщиков были европейцы, быть может, даже французы. Фергюс вскинулся и возмущенно поглядел на нахального негра, но промолчал.

– Один мальчик крупный, но меньше ваша.

– С ростом все понятно. А что на них было надето?

Джейми не спешил и выяснял все детали, могущие навести нас на след Эуона, но в то же время не показывал, к кому из мальчиков проявляет наибольший интерес. Рост, вес, цвет радужки, наличие шрамов и отличительных признаков, сутулость – все это становилось предметом его расспросов, все, что можно было рассказать и что запомнил Измаил.

Мужские голоса имели спокойную тональность, звенящий голос Фергюса не встревал в разговор, и я закрыла глаза. Усталость дала себя знать, но, по счастью, у меня больше ничего не болело и не кружилось.

Джейми и впрямь говорил чудно, как будто пес порыкивает. Раньше я такого не замечала. Согласные, вот что дает такой фонетический эффект.

Я примешала к этому свое фырканье, попытавшись издать похожий брюшной звук, и ощутила дрожание мышц под руками, которые сложила на животе.

Измаил говорил так же низко, как и Джейми, но его речь лилась плавно – хоть этого нельзя было сказать о его грамматике, – подобно тому, как льется растопленный шоколад, сдобренный сливками; она убаюкивала и усыпляла.

«Удивительно, как похоже на голос Джо Эбернети. Совсем такой, каким он диктовал отчет о вскрытии».

Голос Джо мог сделать красиво звучащими даже такие вещи, как отчет о вскрытии жертвы несчастного случая. Эбернети производил вскрытие трупа, надиктовывая отчет на магнитофон. Руки его на фоне бледности мертвого тела казались еще чернее.

«…мужчина, около шести футов, худощавого телосложения…»

Услышав голос Джо наяву, я вздрогнула и проснулась. Это было невероятно, но он звучал. За столом сидел…

– Нет! – воскликнула я, немало напугав этим мужчин.

Волосы спутались и налипали на руку, когда я отбрасывала их назад.

– Нет-нет, ничего, продолжайте. Сон дурной.

Они продолжили говорить, а я принялась размышлять.

Внешнего сходства ничуть не было: телосложение Джо делало его похожим на медведя, а Измаил был тоненьким и жилистым, очень сильным, если судить по рельефу мускулатуры.

Выражение лица и цвет кожи тоже разнились: широколицый Джо приветливо улыбался, Измаил выглядит так, словно прячется от кого-то, преследуемый кем-то, а потому не доверяет никому и имеет настороженный волчий взгляд. У Эбернети была кожа цвета свежего кофе, а у Измаила она имела красновато-черный оттенок, будто догорающие угли в костре. Штерн говорил, что таковы рабы с побережья Гвинеи, не так высоко ценившиеся на рынке рабов, как иссиня-черные сенегальцы, но выше желтовато-коричневых яга и конголезцев.

Но голоса, голоса, черт возьми, были до ужаса похожи: закрыв глаза, я не могла отличить голоса Измаила от голоса Джо, упорно возникавшего в моей памяти. Парадоксально. Эбернети прекрасно знал английский, а речь Измаила являла собой образчик того карибского английского, известного всем как «рабский». Других признаков сходства не было. Я приоткрыла глаза, не желая быть замеченной Измаилом во время наблюдений, и прошлась по его телу внимательным взглядом. Теперь в глаза бросилось то, чего я раньше не видела из-за того, что его кожа была испещрена татуировками, шрамам и ссадинами.

Чуть ниже плеча у него был срезан лоскут кожи. Именно срезан, то есть повреждение носило рукотворный характер. Кожа была совсем розовой, а это значило, что ранение свежее, недавнее. В кубрике было темно, и я не сразу сообразила, что бы это могло быть, а сообразив, охнула.

«Отказаться от рабских имен», – приблизительно так говорил Джо о своем сыне. Леонард Эбернети переименовал себя, не желая называться европейским именем.

Кусок кожи, срезанный Измаилом, содержал клеймо, которое нельзя было иначе вывести. Клейма же информировали, кто является хозяином того или иного раба. Негр избавился от клейма, чтобы его не вернули прежним хозяевам, по-видимому, нещадно его бившим.

Удивительное совпадение – Измаил. Неужели это был безвестный дед сына Джо? Сам пленник не отождествлял себя с этим именем («Они звать моя Измаил»), но не стал называть своего настоящего, племенного имени.

Имя Измаил слишком походило на имя, выдуманное фантазией работорговца. Но каким же было настоящее имя пленника? Ленни мог проследить родословную вплоть до этого колена, я не отрицала такой возможности. И тогда, подобно своему далекому предку, он отказался от постыдных имен, данных рабам господами и взял себе прозвище как символическое родовое имя. Но…

Потолок каюты ограничивал безбрежный полет моей мысли. Эбернети и Измаил. Следовало кое-что проверить.

Фергюс продолжал стоять, подпирая стену, но он заметил мой тайный знак и подошел ко мне, готовый выполнить любое мое желание.

– Я хочу выйти на воздух. Выведешь меня?

Джейми, говоривший об оснащении «Брухи» и составе ее экипажа, бросил на меня озабоченный взгляд, но я улыбкой показала ему, что все в порядке.

– Куда дели бумаги на барбадосских рабов? И где Темерер?

Бумаги оказались у Фергюса за пазухой.

– Вот документы. Раб, наверное, в кубрике. А что угодно миледи?

Листы за короткое время пребывания на «Артемиде» успели набрать грязи, сделавшись еще более склизкими и неприятными на ощупь. Впрочем, может быть, это работало мое воображение.

– Вот! – Я нашла лист, который читал Джейми. – Эбернети! Эти рабовладельцы выжигали клейма в виде геральдической лилии на левом плече своих рабов. Фергюс, тебе знаком этот знак? Ты видел его где-нибудь ранее?

Парень не понимал.

– Хорошо, идем, я покажу тебе, – я потащила его в кубрик.

Цветок над литерой «А», три дюйма в длину и три в ширину, выжженный на пару дюймов ниже плеча. Тенерер и Измаил имели одинаковые клейма, только последний избавился от своего, не желая принадлежать Эбернети. Самым удивительным было то, что цветок не был в строгом смысле геральдической лилией: это была эмблема Карла Стюарта и якобитов – роза с шестнадцатью лепестками. Вот это да! Здесь, на Ямайке, так далеко от Шотландии, кто-то из патриотов решил проявить преданность делу молодости и, движимый благими намерениями, совершить подлог, выдав свой герб за геральдическую лилию.

– Миледи, вы не хотели бы прилечь? – Фергюсу не очень нравилось, что я разглядываю Темерера.

Тот очень спокойно отнесся к осмотру, явно не первому в его рабской жизни и, увы, не последнему.

– Ваше лицо… простите, миледи, но оно похоже на гусиный помет – такого цвета. Милорд будет зол, что вы ушли без него, а тем более если вы упадете.

– Я не хочу и не собираюсь падать в обморок. А мой цвет лица пусть заботит кого-нибудь другого: я второй день как после операции, между прочим. Это объяснимо. Лучше давай поговорим о другом. Фергюс, мне срочно требуется твоя помощь.

– Слушаю вас, миледи. – Он подхватил меня под локоть, когда я не сдержала свое обещание не падать и пошатнулась от того, что на «Артемиду» налетел ветер. – Но прежде вы ляжете. А расскажете уже лежа.

Я не была уверена на все сто процентов, что не упаду, и с радостью согласилась, все-таки решив рассказать французу все стоя, без посторонних ушей.

– Ох, англичаночка, наконец-то ты пришла. Зачем так долго гуляла? Ты еще нездорова, не следует подвергать себя таким опасностям. Как чувствуешь себя? Выглядишь ты хреново, лицо цвета испорченного заварного крема, – засуетился вокруг меня Джейми, когда я снова ступила в каюту.

Удивительно, но про помет упомянул галантный Фергюс, а не наоборот.

– Все в порядке. Не нужно так беспокоиться о моем лице. – Поскольку Измаил все еще был в каюте, я спросила, договорили ли они и могу ли я спокойно отдохнуть.

Измаил твердо выдержал взгляд Джейми, который не то чтобы не сулил ничего хорошего, но не был очень уж доброжелательным. Какая-то напряженность сохранялась, несмотря на долгие в меру откровенные разговоры.

– Да, мы договорили, но, быть может, вернемся к нашему разговору чуть позже. В любом случае, англичаночка, ты можешь отдыхать.

Джейми попросил Фергюса, прислуживавшего нам сегодня, отвести негра вниз, накормить и одеть и подождал, пока они скроются из виду.

– Ты правда плохо выглядишь, без обид. Стоит принести бутылочку?

– Потом. Слушай, я нашла ниточку, за которую можно потянуть. Я догадываюсь, откуда прибыл Измаил.

Джейми с надеждой уставился на меня:

– Да? И откуда же?

Я рассказала об избавлении негра от предполагаемого клейма, а также о сведениях, представленных бумагами.

– Даю пять из десяти, что оба с Ямайки. Плантация миссис Эбернети.

– Пять из десяти…

Мне подумалось, что Джейми неохотно верит мне, и я готова была привести еще какие-нибудь доводы, но он сказал:

– Надеюсь, ты права, англичаночка. Этот засранец, конечно, не признается, хоть клещами из него тяни, откуда он драпанул. Я бы поступил точно так же, будь я на его месте, – горячо заключил муж.

– И я… Так что там с дюжиной шотландских мальчиков? Эуон был среди них?

– Полагаю, что да. – Рука Джейми сжалась в кулак. – Двое мальцов очень уж похожи. Пиратским кораблем была «Бруха». Если стало известно, как ты говоришь, откуда нарисовался Измаил, мы обязаны найти мальчишку!

Хоть негр и не признался, в устье какой реки его сцапали, зато проговорился, что еще дюжину людей постигла такая же участь после него, причем этими людьми были как раз ребята из Шотландии.

– Дюжина малых. Что с ними делать? Кому такое могло понадобиться?

Джейми нахмурился и рисовал себе самые фантастические картины, равно как и я, поэтому я решила немного позабавить его.

– А что, если это коллекционер? Человек, интересующийся монетами, камушками, кладами и шотландскими мальчишками.

Джейми мог бы и буркнуть колкость в ответ, но, напротив, оживился.

– Думаешь, что Эуон и сокровища теперь в руках одного человека?

– Как знать. – Я пошутила, но когда Джейми перевел разговор в более серьезную плоскость, отказалась продолжать, желая как следует выспаться. – Может, Измаил что-нибудь сообщит, вы ведь поговорите еще раз. За ним будет смотреть Темерер, я сказала Фергюсу.

Потеря крови естественно привела к нехватке кислорода, восполнить которую я пыталась зеванием.

– О, это очень хорошее решение, англичаночка, – одобрил удивленный Джейми.

Отдавая такое приказание, я руководствовалась больше интуицией, нежели здравым смыслом: думать в моем состоянии было затруднительно.

Джейми, видя это, встал и провел по моей руке в одобрительном жесте.

– Все, не думай о глупостях, лучше отдохни. Я попрошу Марсали, чтобы принесла китайский чай.

– Виски! – неожиданно для себя потребовала я.

– Ну хорошо, виски так виски, – заулыбался Джейми.

Он осторожно уложил меня на подушки, погладил по голове и поцеловал в лоб, памятуя, что это способствует лучшему заживлению ран.

– Теперь лучше?

– Ох, намного. – Улыбаясь, я закрыла глаза.