– Послушай, что мне с ним делать? Я не могу распоряжаться кем-то. Что значит «он твой»?

Я вяло перебирала бумаги – купчую на Темерера.

– Ну да, англичаночка, здесь ты права. – Джейми заглядывал мне через плечо, усевшись рядом.

Ероша волосы, он задумался.

– Конечно, лучше всего будет отпустить его. Это самое хорошее, что мы можем для него сделать. Но подумай, что будет с ним, если мы поступим так? По документам он принадлежит тебе, и любой человек скажет, что это беглый раб и его следует вернуть хозяйке. Это раз. Во-вторых, языков он не знает, ни английского, ни французского. Что с ним будет, если он станет жить сам по себе? Куда он пойдет, ты подумала? Да его первый же работорговец сцапает! Продолжение ты видела.

Мерфи испек для нас сырные булочки, вкусные, но пахнувшие странно на фоне запаха гуано, от которого мы не могли никуда спрятаться, и горящего лампадного масла.

– Я думала над этим, – сказала я, жуя булочку. – Лоренц утверждает, что на Эспаньоле много свободных чернокожих, живущих с земли, собственным трудом. Креолы и полукровки. Полагаю, что и на Ямайке…

Не согласный со мной Джейми взял булочку.

– Не думаю. Здесь другое. Чернокожие могут жить своим трудом, я не спорю – все могут жить своим трудом. Если умеют. Ловить рыбу, шить одежду, ходить за животными – это все те навыки, необходимые в хозяйстве, не мне тебе рассказывать. Темерер не умеет ничего: он рубил сахарный тростник и отрубил себе руку. Чтобы он мог жить на свободе, ему нужна жена. А пока он будет ее искать, его сто раз сцапают.

Я отложила еду и взялась за бумаги, в который раз перечитывая то, что мне было известно. Итак: мне принадлежит человек, и я могу им распоряжаться как пожелаю. Гадкое явление работорговли теперь легло своим постыдным клеймом и на меня. С другой стороны, я могла устроить судьбу Темерера лучше, чем кто-либо из работорговцев, а это вселяло веру в свои силы.

Его привезли из Гвинеи пять лет назад, и было ясно, что вернуть его домой не представляется возможным, как бы мне того ни хотелось. Даже если бы мы смогли уговорить кого-нибудь отправиться в Африку – полнейшее безумие, особенно если учесть то, мы что ищем Эуона, – вряд ли бы Темерер остался на свободе: скорее всего, его бы вновь сделали рабом, если не на корабле, то в первом же порту.

Лоренц сообщил, что соплеменники посчитали бы вернувшегося опасным духом, и ему бы всю жизнь пришлось скрываться в джунглях, потому что увечье нельзя никак спрятать, а по нему работорговцы и односельчане безошибочно узнали бы Темерера.

– А если мы продадим его, а, англичаночка? – предложил Джейми. – Например, найдем хорошего человека, в котором будем уверены.

– Нет, – отрезала я. – Я не думаю, что следует продать его: новые хозяева могут быть с ним так же жестоки, как и прежние, а то и вовсе продадут. И маховик закрутится снова.

Я провела рукой по лбу и потерла между бровей, чтобы прогнать головную боль.

Джейми заерзал на стуле. Он нуждался в отдыхе, поскольку весь день проторчал в трюме, описывая количество гуано, а здесь я со своими капризами.

– Согласен. Да только если мы пустим его просто так, на все четыре, и дадим деньги, сомневаюсь, что он сможет ими воспользоваться и не даст себя ограбить. Сам он умрет с голоду.

– Да.

Ох, если бы вовсе не встречаться никогда с Темерером! Не было бы того постыдного поступка работорговца, и тогда… И что тогда? Тогда бы я не имела возможности облегчить хоть чью-то участь. Мои мучения в сравнении с их мучениями – ничто.

Джейми, видя, что я тру уже виски, потянулся, рывком вскочил с койки и поцеловал меня в лоб.

– Англичаночка, у меня есть кое-какая задумка: можно переговорить с управляющим плантации Джареда. Там же сахарный тростник, верно? Вот мы и…

Вопль не дал договорить ему.

– Аврал! Свистать всех наверх! Слева по борту! Тревога!

Вопил вахтенный, а вслед за воплем послышались крики и топот множества ног, означавший, что по тревоге поднята вся команда. Закричали еще громче, и корабль мотнуло от сильнейшего толчка.

– Да пропадите вы пропадом, черти… – заартачился Джейми, но что-то затрещало и загрохотало.

Я упала, потому что табурет выпал из-под меня, а Джейми свалился, потому что стоял на полу, а каюту затрясло. Лампа, полная масла, вывернулась из консоли и упала, по счастью, потухнув, иначе было не миновать взрыва в каюте. Мы остались лежать во тьме.

– Англичаночка, ты жива? – Джейми был взволнован.

– Кажется. – Я вылезла из-под стола. – А что произошло? Кораблекрушение?

Джейми дополз до двери, открыл ее, и мы услышали, как на палубе кричат и стреляют, причем стреляют из револьверов.

– Это пираты! – выдохнул он. – Берут нас на абордаж.

Из двери проникало достаточно света, да и я уже приспособилась к темноте, чтобы видеть, как Джейми шарит в ящиках стола в поисках оружия. Взяв пистолет и достав с постели кортик, он ринулся в дверной проем, бросив мне на ходу:

– Англичаночка, забери девчонку и бегом в трюм, да только сидите подальше, у кормы, возле гуано. За пачками сидите, в общем. И не высовываться!

Он ушел воевать.

– Матушка Клэр?

В каюте нарисовался призрак – платье Марсали белело в темноте. Судя по голосу, девушка была не на шутку испугана и впервые назвала меня матушкой.

– Да, это я.

Под столом лежал упавший нож, которым вскрывают письма. Я нащупала руку Марсали и сунула ей это подобие оружия.

– Держи, пускай будет с тобой на всякий случай. А сейчас идем, не мешкай.

Я вооружилась кучей скальпелей и более серьезным оружием в виде ампутационного ножа с длинной ручкой и провела девушку в кормовой трюм. Мы шли через весь корабль, слушая, как на палубе топочут, проклинают, кричат, стреляют и дерутся, а покрывал все эти звуки треск досок – очевидно, корабль таки взяли на абордаж и теперь борта «Артемиды» касаются бортов чужого корабля.

Трюм встретил нас запахом гуано и духотой. Света там, конечно, не было, и мы пробирались на ощупь, идя на запах, то есть туда, где пахло хуже всего – это и было самое укромное местечко.

– Кто бы это мог быть? – Марсали думала сейчас о таинственных незнакомцах, вовсю дерущих глотки на нашей палубе. Тюки с гуано заполнили весь трюм, и эхо не было слышно. – Неужели пираты?

– Очень может быть.

По словам Лоренца, Карибское море является чуть ли не угодьями люггеров и многих других суден, на которых промышляют пираты. Кажется, «Артемида» издавала запах гуано по всему пути своего следования с той поры, как мы затарились этим грузом. Какую ценность мы могли представлять?

– Хронический насморк у ваших пиратов, а то и гайморит, – констатировала я.

Марсали вскинула светлые брови.

– Не обращай внимания, матушка Клэр раздает диагнозы. Давай помолчим немножко. Хоть нас здесь и не найдут, лучше проявить осторожность.

Прекрасно зная, насколько тяжело сидеть сложа руки и знать, что мужчины решают в это время судьбы государств и свои личные судьбы в том числе, я все же предложила девушке заняться именно этим, поскольку мы не могли противостоять пиратам, имея скальпели, ножик для писем и нож для ампутаций.

Шум схватки был почти не слышен здесь, но какие-то звуки, самые громкие крики и удары, сюда все же долетали.

Услышав их, Марсали взмолилась:

– Пресвятая Дева, спаси и сохрани Фергюса!

Не было никаких сомнений в том, что Фергюс сражается рука об руку со своим милордом, с Джейми, но у нас не было никакой возможности помочь им. Оставалось надеяться, что Дева Мария услышит наши молитвы – а я молилась тоже, только про себя – и спасет наших возлюбленных. Было темно, и девушка не могла видеть, как я осеняю себя крестным знамением, касаясь того места на лбу, где Джейми оставил свой последний поцелуй. Неужели этому поцелую сулилось быть последним в его жизни?

Грохот, отличавшийся от предыдущих шумов, заставил и «Артемиду», и нас вздрогнуть.

– Это взрыв, они хотят взорвать нас! – в ужасе вскочила девушка. – Матушка Клэр, бежим отсюда! Корабль идет на дно! Скорее!

– Глупая, сиди смирно! Наши стреляют, это канонада! – скомандовала я.

Но было поздно: Марсали в панике бежала из трюма, натыкаясь в темноте на груды гуано и ругаясь при этом.

– Марсали! Девочка! Вернись немедленно!

Нужно было выбираться. Понять, где сейчас Марсали, было невозможно: гуано осыпался и искажал все звуки. На палубе действительно была канонада: там непрерывно грохотали пушки, что подняло в спертый воздух трюма новую волну пыли. Кашляя и утирая глаза, я остановилась.

Виднелось отверстие в краю отсека, ближайшего к трапу. Следовательно, выход там.

– Марсали! Ты здесь?

В ответ раздался визг. Так могла визжать только молодая девушка, а второй женщиной на корабле была я. Я поспешила к подножию трапа, и моим глазам предстала такая картина: Марсали билась в руках какого-то здоровяка, привлеченного ее молодостью и красотой. Он был без сорочки, предоставляя окружающим созерцать татуировки на жирном торсе. Монеты и побрякушки на его шее почти не издавали звона, хотя Марсали отчаянно вырывалась – с такой силой он удерживал девушку.

Он забавлялся ее попытками обрести свободу, пока не увидел меня, а тогда осклабился и выдал несколько слов на смеси испанского и какого-то другого языка. Зубов у него было мало, а мозгов, видимо, еще меньше, но глаза под заросшей шевелюрой стали маслеными. «Надо же, сколько у них девок на корабле!» – такие мысли вертелись в его голове, как полагала я.

– Отпускай! – велела я. – Basta, cabrón![37] – Других испанских слов, применимых к ситуации, я не знала.

Он, казалось, обрадовался еще больше, заулыбался еще шире и собрался было схватить меня. По крайней мере, он выпустил Марсали, а это уже было хоть что-то.

В него полетел скальпель, метко брошенный мной, но тотчас же отскочивший от его дубовой башки.

Пока он размышлял, что ему делать, Марсали юркнула у него под рукой и побежала по направлению к трапу.

Перед детинушкой встала проблема выбора, но он решил ее довольно быстро, отдав предпочтение молоденькой девочке, и, когда Марсали добежала до верха и сунулась в люк, увалень на удивление быстро прыгнул вслед за ней и вцепился в ее ногу. Девушка завизжала.

Ругаясь и проклиная женскую долю, я последовала за ними и, замахнувшись ампутационным ножом, нанесла самый сокрушительный удар, на какой только была способна. Теперь визжал пират, а я краем глаза увидела, что мимо меня пролетела какая-то часть человеческого тела.

Что же я могла ему отрубить? Это оказался палец на ноге, лежавший теперь на палубе и являвший миру мозоли и грязный ноготь. «Ну хоть от чего-то я его избавила, интересный способ проявить милосердие», – думала я, отступая от пирата, прыгнувшего на настил трюма. Он схватил меня за рукав и потянул к себе, но я дернулась, и ткань порвалась, а я тем временем пырнула ножом его в морду.

Кровь хлынула, ослепляя его, и пират упал на доски. Пользуясь возможностью, я бросила нож, вскочила на трап и полезла выше.

Пират недолго провалялся внизу: он немедленно вскочил и погнался за мной с явным намерением отомстить, благо теперь он имел два повода для этого, первым из которых была Марсали, а вторым – ловко отрубленный палец, результат моего орудования предназначенным для хирургических целей ножом. Он хотел было вцепиться мне в подол, но мне опять удалось вырваться, на что он отреагировал потоком бранных слов на языке, который я все-таки определила как португальский.

Сейчас спасением для меня была палуба, потому что там были люди и больше места для маневров, однако же и она – она в первую голову – представляла собой арену битвы: здесь клубились пороховые дымы, лязгала сталь, люди наступали друг на друга и снова расходились, а на доски падали поверженные, потерпевшие поражение в схватке. Непрестанно слышны были звуки выстрелов. В таких условиях я не могла рассчитывать на чью-либо помощь и, слыша, как мой преследователь дышит у меня за спиной, выбираясь из люка, вскочила на поперечину. Море пенилось и бурлило, я ползла по снастям наверх, подальше от кипевшей на борту «Артемиды» битвы.

Можно было повременить и подыскать местечко получше, но времени у меня не было, и, только поднимаясь по вантам, я поняла, что ошиблась в выборе убежища. Жирный португалец лазал по снастям куда лучше меня, потому что был моряком, к тому же пиратом, к тому же мужчиной, не стесненным длинным платьем. Ему привычно было взбираться наверх по реям, а мне вовсе нет. Я стала заложницей своего опрометчивого решения убежать наверх. Это было, возможно, хорошее решение в других условиях, но не сейчас, когда некому было снять меня и некому было убить пирата. Нож остался далеко внизу, да и что бы я им делала, держась одной рукой на веревку? Оставалось лезть все выше, а там…

Что будет там, я не знала и не особо хотела знать, зато прекрасно видела, что тросы дрожат под тяжестью моего тела и тела пиратского, а его вес оттягивает веревки назад, тем самым приближая меня к нему. Ловкий, как обезьяна, он с легкостью преодолевал расстояние, отделявшее его от меня, и с превеликой радостью плюнул в меня, когда приблизился. Так, плюясь и ругаясь, он подбирался все ближе, движимый отчаянным желанием убить меня, и, наконец, повиснув на одной руке, принялся размахивать абордажной саблей, надеясь сбросить меня вниз.

Я должна была погибнуть либо от сабли, либо от падения, либо от того и другого. Кричать не было смысла, да я бы и не смогла – настолько страшно мне сделалось, – оставалось ждать конца. Я послушно зажмурилась, понимая, что обессилела и не смогу бороться дальше.

Послышался вскрик, затем глухой стук, и свист сабли прекратился. Пахнуло рыбой. Открыв глаза, я увидела, что пирата нет на реях – он лежал на палубе. Зато рядом появился любимец китайца, Пинг Ан. Он немного раскрыл крылья, потому что не мог иначе удержаться на болтающихся веревках, и взъерошил перья; хохолок его смешно торчал.

– Гва! – сообщил пеликан, мигая желтым глазом и щелкая клювом.

Птицы любят, когда все спокойно и тихо, а здесь шумят и безобразничают. Необходимо было навести порядок, если глупые люди не понимают, что нужно вести себя как подобает. И пеликану, по счастью, удалось навести порядок, если не на корабле, так по крайней мере на реях. «Лучше рыба и дружба с китайцем, чем португальские пираты», – рассудил Пинг Ан. И рассудил совершенно справедливо.

Я чувствовала головокружение, перед глазами мельтешили точки – нужно было привести в порядок себя, коль уж на реях все спокойно. Повиснув на реях, я ощущала шероховатость веревок и заставляла свое сознание не выпускать это из внимания: если бы я отпустила веревки, я бы шмякнулась вниз, превратившись в кровавую груду мяса и костей.

Внизу, кстати, тоже поутихли. Не рискнув смотреть с такой высоты вниз, я предположила, что все кончилось и что посрамленные пираты обратились в бегство, так, по крайней мере, хотелось верить. Звуки подтверждали мою догадку: паруса хлопнули, ловя ветер («Значит, есть кому их поставить», – отметила я), ванты со звоном натянулись под моими руками, наконец, с высоты своего положения я увидела, как чужой корабль, опутанный снастями и реями так же, как и «Артемида», удалялся в море. После такого основательного знакомства с элементами оснастки мне показалось, что я до конца своих дней смогу безошибочно определить, где какая мачта находится, какие паруса она несет и какие реи ей помогают в этом.

Подумав, что болтаться наверху пристало разве Пинг Ану, но никак не мне, я не стала более находиться в его владениях и начала спускаться, но очень медленно, чтобы не упасть от головокружения и страха. На палубе горели фонари и лежали тела убитых, а тело вполне живого Джейми, чью рыжую шевелюру я высматривала среди убитых, боясь увидеть ее там, восседало на бочке возле штурвала со стаканом виски в руке. Китаец, как водится, был рядом и наливал живительный напиток Уилли Маклауду, тяжело опиравшемуся на мачту.

Меня начало знобить.

«Нервы, – подумалось мне. – Шок, конечно же. А виски и правда отличное успокоительное, нужно запомнить».

По вантам я скользнула на палубу, содрав ладони в кровь. Липкий пот неприятно щекотал меня, но в то же время по телу проходила дрожь.

Джейми сидел закрыв глаза, но, видимо, услышал, что райская птичка приземлилась на палубу, и посмотрел в мою сторону. Заметив облегчение, с каким он воззрился на меня, я подалась к нему. Обняв его за плечи, я спросила:

– Все хорошо?

– Да, со мной да. Так, полоснуло немножко, вот и все, – объяснил он, ловя направление моего взгляда.

На его голове красовался свежий бинт, слегка смоченный кровью. Рана была небольшой, должно быть, след от выстрела. «Узнать, где пуля», – отметила я и продолжила осмотр. Грудь сорочки была вымазана в крови, но то была старая кровь, коричневая, а рукава были в свежей крови.

– Джейми! – Невесть откуда взявшийся туман закрывал его лицо. – Ты в крови! Ты ранен?

Он внезапно сорвался с бочки и метнулся ко мне, хватая за руки и плечи. Мои конечности онемели, в них слегка покалывало, и я плохо ощущала его прикосновения. Свет начал мигать и меркнуть, густой загар на физиономии Джейми сменился ужасной бледностью.

– Господи! – послышался его отдаляющийся голос, исчезающий в черноте. – Англичаночка, это же твоя кровь, ранена ты!

– О какой смерти ты говоришь, деточка? От этой жары да, можно умереть. Но от чего еще? – заворчала я, выбираясь из-под покрывал. – Помоги, а? Я в них утону.

Возле меня торчала Марсали, всхлипывая просившая меня не умирать. Поняв, что я в сознании и даже понимаю ее речь и говорю с ней, храбрая девчонка обрадовалась и повисла у меня на шее, еще больше вдавив меня в подушки. Ни одного покрывала – а часть их составляли одеяла и плащи – она не убрала.

– Матушка Клэр, папа не велел вас раздевать. Вам нельзя на холод.

– Что значит «нельзя»? Я что, маленькая, что ли?

Это была каюта капитана, наполненная солнечным светом и, как следствие, духотой. А здесь еще и запах гуано добавился – я слышала его даже отсюда.

Меня завернули, как куклу, в тряпицы, и я пожелала поскорее покинуть эту удушливую обитель, но правая рука вспыхнула огнем, словно молния в нее угодила.

Перед глазами запрыгали мушки или зайчики – как их там называют, я не помнила, но казалось, что прыгают страусы, – стало темнее.

– Не барахтайся, хватит! – приказал суровый шотландский голос, донесшийся до меня сквозь удушливо-тошнотворную волну.

Джейми поддержал меня, приподнимая за плечи и затылок:

– Отлично. А теперь ложись снова, на мою руку. Как оно, англичаночка?

– Если честно, то хреново, – призналась я. – Тошнит.

Перед глазами танцевали цветные спирали, а желудок давал о себе знать, то проваливаясь в пустоту, то извергая из себя содержимое в виде булочек Мерфи. Но самым важным было то, что правая рука постоянно болела, а если я поворачивалась или тем более рвала, боль была похожа на боль от вертикального прикосновения раскаленного ножа.

– О боже…

– Все? – уточнил Джейми и, услышав утвердительный ответ, положил меня на подушки.

– «Все» в смысле «скоро ли я кончусь»? Нет, не надейся. Не скоро, но кончусь.

Я проговорила эту впечатляющую фразу и разлепила один глаз.

Джейми прислуживал мне, стоя на коленях перед койкой: со своим ростом он бы никак не вместился в крохотную каюту. Повязка все еще была на его голове, хотя кровь уже не шла, зато была на рубашке – моя кровь. В таком виде он мог сойти за того галантного пирата, обольстившего Тессу, но я-то знала, что пираты совсем другие, нежели их описывают в бульварных книгах.

Правда, было кое-что хорошее: каюта не ходила ходуном, как прежде, когда я открывала глаза, и Джейми твердо стоял на ногах, не боясь нового нападения пиратов. Я открыла второй глаз.

Джейми соорудил подобие улыбки:

– Ты жива, англичаночка. Фергюс будет рад, он так переживал за тебя.

Уж не знаю, сговорились ли они, только в каюту вбежал француз и расцвел в улыбке, увидев меня живой и в сознании. Убедившись, что со мной все в порядке, он поспешил, судя по направлению топота, на палубу, где оповестил о радостной вести команду, а та, вконец смутив меня, с воодушевлением закричала.

– Что произошло?

Мой вопрос был адресован Джейми, но он переадресовал его мне.

– Что произошло?

Наливая воду в чашку, он вскинул на меня сердитые глаза, снова встал на колени и сунул чашку мне под нос, одновременно поддерживая меня.

– Она еще спрашивает, а! Взбалмошная девчонка! Хотя какая уже девчонка – просто глупая бабенка! – фыркал Джейми. – Что произошло! Да у нас-то ничего, а что произошло у тебя, а? Что я говорил тебе? Чтобы ты сидела смирно в трюме! А ты что? Упала с небес на землю вся в крови, вот что! – набросился на меня муж.

На корабле не было особой надобности бриться – я любила его и таким, – так что Джейми зарос щетиной, а кровь делала выражение его лица свирепым. Он навис над моей койкой и уставился на меня так зло, что я зажмурилась, не видя другой возможности спрятаться. Если бы не болевшая от каждого движения рука, я бы с превеликим удовольствием забралась под одеяло.

– Гляди мне в глаза!

С неохотой я подняла веки.

Джейми был взбешен.

– Что ты вытворяешь, черт тебя побери? – Думаю, его мощный рык слышали и на палубе. – Зачем ты туда полезла? Теперь ты лежишь у меня на руках и чуть ли не бредишь! Вся рука разорвана, видно кость! Слава богу, я успел перевязать. Ну а если бы ты упала с реи в море?

Он грохнул кулаком по койке. Боль пронзила мое тело, но я сочла нужным закусить губу и сдержать стон.

– Слушай, ты вообще когда-нибудь будешь меня слушать? Ты вечно лезешь куда тебя не просят!

– Вечно. Я такая, – съязвила я, не удержавшись.

Уголок рта Джейми дернулся.

– Знаешь, о чем я мечтаю? Чтобы ты была привязана к пушке, причем мордой вниз, дабы не придумала, куда еще влезть, а я бы держал второй конец веревки. Уиллоби!

На зов явился китаец, да не один, а с подносом – чайник с пылу с жару и целая бутылка бренди.

– Чай!.. Питье богов! Спасибо, мои милые!

Как они угадали? Горячий чай с бренди помог мне как нельзя лучше, я снова почувствовала себя человеком. От него стало тепло и на душе, и, разумеется, в теле. Несмотря на то что в каюте было жарко, а на мне к тому же лежала и куча одеял, я пила с удовольствием и попросила налить еще.

– Самый лучший чай – английский. – Аромат чая, сдобренного бренди, приятно щекотал ноздри. – Англичане умеют заваривать его лучше всех. Но китайцы еще лучше.

Я одарила мистера Уиллоби широкой улыбкой, а он просиял, гордый тем, что смог сберечь национальную традицию будучи вдали от дома, и поклонился мне по всем правилам чайной церемонии.

Джейми не разделял нашей радости.

– Пей, пока дают. Потом будет некогда.

Такие речи были ему не свойственны, и я скосила на него глаза.

– Не понимаю. А что будет потом?

– Суп с котом. Будем лечить твою рану, как допьешь. – Иллюстрируя свои слова, Джейми посмотрел, сколько воды осталось в чайнике, и нашел, что скоро придется приступить к лечению. – Ты когда-то говорила о том, сколько крови в теле человека, я запамятовал.

– Кварт восемь наберется. А тебе зачем?

Он оставил в покое чайник и одарил меня внимательным взглядом.

– В луже, которую мы оттирали с палубы, наберется кварты четыре. Так что пей, пополняй запас.

Джейми налил мне еще чашку и ушел, оставив мне чайник.

– Он зол на меня, да? И поделом… – спросила я у мистера Уиллоби.

– Дзей-ми кричать, да. Не злиться, нет, – заверил он меня. Легонько тронув мое плечо, он сочувственно поинтересовался: – Рука госпожа болеть?

– А то! – вздыхая, пожаловалась я.

Китаец подмигнул и обещал, что «его помогать».

По информации мистера Уиллоби, команда понесла небольшой урон, заключавшийся в нескольких ушибах и синяках. Более крупными потерями стали несложный перелом и контузия. Приятно слышать, что медицинская помощь нужна только мне. Я была рада, что все обошлось таким образом: это было в разы лучше, чем иметь на руках десяток исходящих кровью больных.

В проходе затопотали Джейми и Фергюс; последний принес лекарства, а с ними бутылку бренди.

– Ну что ж, приступим, – решительно проговорила я.

Впервые мне приходилось оценивать свое состояние таким образом. Лежа я мало чего могла видеть, а зеркало показало, что рана не очень страшная, и все же…

– У-у-у… – протянула я, озирая себя.

Джейми оценил мое состояние более эмоционально и не так культурно.

По передней стороне бицепса тянулся длинный глубокий разрез. Рана не доходила до локтя приблизительно на дюйм, зато ее края расходились, а в центре зияла кость.

Я не знала, сколько времени прошло после перевязки, но кровотечение продолжалось, несмотря на тугую повязку. Правда, оно было медленным. По-видимому, был поврежден какой-то из неглавных сосудов.

В руках Джейми находился мой сундучок с лекарствами. Муж перебирал баночки, ожидая, что я подскажу ему, что взять.

– Шовный материал и иголка.

Проговорив эти слова, я сообразила, что рану нужно зашивать, а это значило, что я должна была выдержать наложение швов без наркоза. Тридцать или сорок швов, и всего лишь бутылка бренди.

– Опий вышел весь? – пробормотал Джейми, приблизительно зная содержимое моего ларца.

Мы мыслили одинаково.

– Да, на «Дельфине» я использовала последнее.

Чайник уже был пуст, и чашка тоже. Я налила в нее доверху бренди и глотнула, стараясь не пролить. Руки мои дрожали.

– Спасибо, Фергюс, но мне хватит и одной бутылки, здесь уже есть одна.

Джаред делал бренди очень крепким, и я была уверена, что меня вырубит уже с одной бутылки, даже с чашки. Весь вопрос был в том, стоит ли выпить и отключиться с помощью этой импровизированной анестезии или нужно контролировать ход операции. Я не могла зашить себе рану левой рукой и потому, что я не героиня, и потому, что я правша. Фергюс мало чем мог помочь. Значит, зашивать будет Джейми, в нежности и надежности чьих больших рук я не сомневалась. Но он вряд ли когда-нибудь занимался подобными вещами, так что нужно проследить, чтобы он проделал все необходимые действия правильно.

Пока я думала, какие функции будет выполнять Джейми, он взял вторую бутылку, принесенную Фергюсом, и заявил:

– Попить тебе хватит и одной, это верно. А вторая предназначена для промывания раны.

– О господи!..

На «Дельфине» я настаивала на необходимости наличия чистого спирта для промывания ран и всяческой дезинфекции, для чего мы даже соорудили перегонный куб. Тогда я разводила его с водой, выполняя свои врачебные обязанности, но запас этой жидкости закончился, а на «Артемиде» пока не требовался. В моем случае дезинфекция была необходима как воздух, я напрочь забыла о ней, погружаясь в забытье и выныривая из него. Но сейчас, поняв неизбежность попадания бренди на руку, рассеченную до кости, я почувствовала все то, что, очевидно, чувствовал мистер Томпкинс, когда я зашивала ему ногу. Шотландцы и моряки были самыми храбрыми людьми, которых я когда-либо видела, и стойкими воинами, молчавшими, когда я вправляла вывихнутые суставы, лечила переломы, зашивала раны без наркоза и вырывала зубы, но когда я лила спирт на их порезы и раны, они отчаянно вопили. Я могла только представить себе, насколько это больно.

– Постой, есть еще вода, ее можно вскипятить… – вскинулась я, жалобно поглядывая на Джейми.

Он с укоризной послал мне взгляд голубых глаз.

– Ага, тяни-тяни. Тогда можешь сразу брать свечу в руки.

Приказав французу взять бутылку, Джейми рывком поднял меня, усаживая себе на колени, и обездвижил мои руки – левую прижал к телу, правую же поднял раной вверх.

Я могу ошибаться, но у Эрнеста Хемингуэя есть фраза: «Предполагается, что от боли вы лишитесь чувств, но, к сожалению, этого никогда не происходит». Старик Хэм никогда не чувствовал, как спирт попадает на открытые раны, либо я чего-то не понимаю.

Но как я ни рада была потерять сознание, этого не произошло, а если и произошло, то потеря была кратковременной, потому что вскоре послышался голос Фергюса, увещевавший меня:

– Миледи, пожалуйста, кричите не так страшно: люди пугаются.

Добрый мальчик! Он пытался ободрить меня шуткой, а сам дрожал как осиновый лист. Моряки же время от времени заглядывали в окна или даже приоткрывали дверь; на их лицах читались страх и жалость.

Мне многого стоило кивнуть им, но необходимо было как-то поблагодарить этих людей. Джейми держал меня – или держался за меня? – я не могла сказать наверняка – и тоже дрожал.

Мужчины довели меня до низкого капитанского кресла. Джейми взял кривую иглу и кетгут. Его лицо было мрачным. Мою руку жгло словно в огне.

Мистер Уиллоби, о существовании которого я уже успела забыть, подскочил и сказал Джейми, забирая иглу:

– Моя шить, моя все сделать. Ваша нет, ваша потом.

Вместе с иглой он исчез куда-то. Судя по всему, он хотел «помогать» мне, как и обещал.

Джейми не перечил. Каюту огласил наш общий вздох облегчения, изданный нашими с Джейми легкими. «Очень хотелось бы, чтобы мы смогли вздохнуть вот так, когда все кончится», – подумалось мне.

– Представь, я сказала дочери в качестве материнского назидания, чтобы она общалась исключительно с высокими мужчинами, а то все коротышки обычно делают гадости. – Я оттягивала время, заполняя его звуками своего голоса, боясь заполнить его криком.

– Считай, что мистер Уиллоби – исключение из правил, – отозвался Джейми, отирая мне лицо. – Англичаночка, я не желаю знать, что было в твоей голове, когда ты туда полезла, только не повторяй больше таких выходок.

– А что мне оставалось… – начала было я, но приход китайца помешал мне закончить фразу. Мистер Уиллоби принес свернутый в рулончик зеленый шелк, такой, какой приносил тогда, когда лечил Джейми от рвоты.

– Ой, ты принес те иголки? – радость узнавания мелькнула на лице Джейми. – Все будет хорошо, англичаночка, он тебя вылечит, уж я-то знаю. Это не так больно, как тебе кажется.

Я протянула, насколько смогла, раненую руку китайцу, а он осторожно щупал ладонь, надавливая, проводя подушечкой пальца, дергая, и в конце концов нажал на условную точку на запястье между лучевой и локтевой костью.

– Внутренние врата. Покой. Мир. Делать все спокойно и мило.

Ох, как же мне хотелось, чтобы у меня все сделалось спокойным и милым!

Целясь иглой в точку на моей коже, он точно попал куда хотел. Введение иглы было болезненным, но ровно таким, каким бывает укол при штопанье, а после боль прошла и введения остальных игл – их было по три в каждом запястье и самая большая в верхней части правого плеча – я не ощутила. Мистер Уиллоби нашел и другие точки на моем теле, в особенности на шее и плече, но не сказал, какой эффект производит нажатие на них.

Я не склонна приписывать ослабление боли исключительно акупунктуре, но боль чувствовалась не так сильно, плечо и раненая рука онемели, и я более-менее равнодушно смотрела, как мистер Уиллоби берет уже мою иглу и заштопывает мне рану. Его рукам я доверяла: он держал меня мягко, но крепко, и я расслабилась.

– Выдыхай, скоро все закончится. Все уже закончилось, можно сказать.

Если бы Джейми промолчал, я бы не поняла, что задержала дыхание. Боль от кривой хирургической иглы можно было терпеть, а вот страх перед болью заставил меня скукожиться.

Китаец ловко орудовал иглой, словно только то и делал, что штопал да зашивал открытые раны. Под нос он напевал песенку, содержание которой, весьма фривольное, Джейми недавно перевел мне. Влюбленный парень перечисляет достоинства любимой, подробно описывая части ее тела. Я не знала китайского и не могла узнать, когда речь пойдет о ногах, но по реакции мистера Уиллоби можно было догадаться об этом, а мне совершенно не хотелось на это смотреть.

– Чем это тебя так угораздило? Я бы не смог вот так сидеть и смотреть. Ты смелая, – изрекал Джейми, тоже скрывая страх за словами. – Малайский нож, что ли? Или абордажная сабля?

– Сабля, точно она. Я помню, – поделилась я. – Вообще он бежал за…

– Из-за чего весь сыр-бор? На что мы им сдались? – Джейми уже не интересовался личной жизнью нападавшего. – Ну не дерьмо же они хотели отобрать.

– Да уж не его. А может, они не знали, что на борту столько гуано?

Это предположение было уже совсем детским: не услышать запах гуано было делом не из легких, если вообще осуществимым.

– Корабль хотели заполучить, я думаю. Мы маленькие, и нас легче взять на абордаж. Команда небольшая, судно не военное. Легкая добыча.

Песня прекратилась: мистер Уиллоби закончил шить, оборвав повествование о китайской возлюбленной на описании пупка, как мне показалось.

– Как назывался тот корабль? У меня, ты понимаешь, немного времени было на расспросы. Пиратов кроме «Брухи» хватает, но ведь она была здесь недавно, три дня назад…

– Как же я не догадался, олух! – хлопнул себя по лбу Джейми. – Ну да, она! Размер совпадает, широкий испанский бимс…

– И тот, кому Пинг Ан дал по башке, говорил на смеси…

Голоса из коридора не дали мне договорить.

Вошедший Фергюс пребывал в смешанных чувствах: с одной стороны, он чувствовал неловкость за прерывание нашего разговора, с другой – стремился что-то сообщить нам. В руках у него были какие-то побрякушки.

– Милорд, на палубе мертвый пират. Его нашел Мейтленд.

Джейми вытаращился на меня.

– Мертвый? Совсем?

– Ну не наполовину же, – удивился Фергюс.

За его спиной торчала довольная голова Мейтленда, пришедшего за славой. Точнее, часть моей славы должна была перепасть ему.

– Голова разбита, оттого и умер, – блеснул медицинскими познаниям француз.

Джейми, Фергюс и Мейтленд разом вопрошающе посмотрели на меня. Не могу сказать, что я была горда, оттого что убила врага: тогда я была так напугана, что готова была поскорее умереть, нежели провисеть на реях хоть миг. Но я не могу сказать и того, что чувствовала жалость к убитому, – он заслужил свое.

Джейми затеребил макушку.

– Англ…

– Я хотела все рассказать, но ты не слушал, – холодно заявила я.

Бренди и иглоукалывание сделали свое, и я была настроена миролюбиво, хоть и слегка чувствовала возбуждение. Не зная, сколько пиратов убито в схватке командой «Артемиды», я все же почувствовала причастность к такому важному событию, как изгнание захватчиков с корабля.

– При нем нашли вот это, – Фергюс бросил что-то на стол.

Это было ожерелье с шеи того пирата: серебряные пуговицы, срезанные или сорванные с мундира военного, отшлифованные части раковины морского ушка, обломки перламутра, но больше всего было монет с проделанными в них дырочками для нанизывания на шнурок.

– Кое-что заслуживает вашего внимания, – авторитетно проговорил Фергюс.

Он повертел в руках серебряную монетку. Она, в отличие от других, не была тусклой или затертой, и на ее аверсе четко выделялись две головы Александра.

Великолепно сохранившаяся тетрадрахма IV века до Рождества Христова.

Слабость и нешуточное нервное напряжение после всего пережитого взяли свое, и я немедленно уснула сразу после окончания операции, благо бренди подействовало усыпляюще. К сожалению, этот эффект не продлился долго, и уже к наступлению ночи боль вернулась. Рука болела в ответ на биение сердца, распухшая, словно искусанная тысячью пчел.

Растущая луна посматривала своим полуприкрытым глазом на корабль, медленно продвигающийся по морю. Когда мы легли на нужный курс, она исчезла, оставив почему-то недоброе впечатление по себе. Было похоже, что начинается лихорадка: тело горело.

Хотелось пить в тропической духоте, и я честно встала с койки, не решаясь никого тревожить по таким пустякам. Требовалось всего-то достать кувшин с водой со шкафчика на противоположной стороне, но головокружение и общая слабость, а самое главное боль, заставляли меня усомниться в своих возможностях. Еще миг, и я бы полетела кубарем на пол, но голос из темноты, превратившийся в голос Джейми, вовремя подсказал мне остановиться.

– Болит?

– Ну есть такое, – сдавленно ответила я.

Неся раненую руку здоровой, я попыталась сделать шаг.

– Хорошо.

– Что хорошо, что болит? Ну надо же! – не скрыла возмущения я.

Джейми нервно засмеялся и уселся, показав рыжую шевелюру на фоне темного окна.

– Видишь ли, если рана болит, она заживает. Скажи, когда он поранил тебя, ты что-нибудь чувствовала?

– Ничего, совсем ничего.

Лучше бы я тогда почувствовала. Воздух холодил руку, но это было приятно после духоты ночи, промочившей мне потом сорочку.

– Я видел это, и это было едва ли не самое страшное, что можно себе представить. Не чувствуют обычно смертельные раны.

Я засмеялась, быть может, некстати. От смеха боль усилилась.

– Откуда ты знаешь, что эта рана смертельная? – Я все-таки добралась до чайника и теперь наливала воду левой рукой. – И вообще, откуда такие сведения?

– От Мурты.

На корабле не было слышно, как вода наполняет чашку, потому что ее заглушал плеск волн, а сама вода показалась мне черной. Джейми еще не говорил со мной о Мурте. Ни разу с тех пор, как я вернулась. Фергюс сообщил только, что крестный отец Джейми погиб во время битвы под Каллоденом.

– Это произошло под Каллоденом.

Джейми говорил тихо-тихо. Его голос перекрывало скрипевшее дерево и свист ветра, но он не делал попыток говорить громче.

– Там… сжигали трупы. Да, сжигали. – Теперь я поняла, почему он так тяжело перенес поиски Эуона в груде полусожженных тел на платформе среди папоротников. – Я видел это и представлял, что будет со мной, окажись я в огне.

Луны уже не было видно, но она бросала свой свет на лицо Джейми, делая его мертвенно-бледным, похожим скорее на череп с провалами глазниц или на посмертную маску, нежели на живое лицо.

– Я шел туда, желая умереть. – Это Джейми произнес чуть громче. – Но другие не хотели умирать. Если бы только меня убили сразу, в начале битвы! Я бы не увидел ничего из того, что было потом. Но я прошел через все поле – через все! – и видел, как товарищи гибнут, разорванные на куски.

Он вскочил и возвысился надо мной.

– Но почему? За что мне это? Отчего они мертвы, а я жив, отчего? Скажи, Клэр!

– Значит, так было нужно. У тебя сестра, семья, арендаторы. Я, в конце концов.

– Хочешь сказать, что у них не было семей? Были. Я это точно знаю. И любимые, и сестры. Они не ушли неоплаканными, но они ушли. А я нет! За что мне это?

– Не знаю, милый. – Я прижалась к его щеке.

Он поддержал мое движение и посетовал:

– Я всегда, всегда думаю об этом. Особенно о Мурте. Но не могу ответить, почему так.

Джейми поспешно отвел глаза. Я понимала: где бы он ни был, перед его мысленным взглядом всегда будут идти и падать убитые, а он будет с ними так или иначе.

– Если бы мы выступили раньше!.. Ведь были силы, была возможность. Но его высочество сидел на заднице, и люди стояли в строю, изнывая от тоски, голода и холода.

Карл Стюарт впервые взялся командовать войсками в этой кампании и теперь все время откладывал наступление, озирая вересковую пустошь с командных высот. А англичане не мешкали и выводили пушки, пристреливали их и в конце концов начали обстрел.

– По себе знаю: это было облегчением. Мы все знали, что скоро отправимся в ад, если уже не там, так, осталась формальность – нужно быть убитым, всего-то. – Глаза Джейми затуманились. – Мы видели эти пушки, из жерл которых на нас глядела смерть, и ничего не предпринимали, ничего! Просто стояли и смотрели. А они командовали, тоже ждали, чтобы поскорее убить нас.

Шотландский строй был неровен сам по себе, а когда начался обстрел, он поредел еще больше. Канонада перекрывала их боевой клич, издаваемый по-гэльски, но они кричали, с клинками в руках наступая на врага.

– Там был такой дым, что твой шотландский туман. Пара футов, и не больше, такой обзор. Я разулся и побежал вперед.

В лунном свете я увидела, что он искривил губы в улыбке.

– Знаешь, я даже был счастлив тогда. Единственное, чего я боялся, так это того, что меня покалечат и смерть не будет мгновенной. Но она была желанной. Я так хотел умереть… Ведь тогда я встретился бы с тобой, англичаночка. Этого-то я и хотел.

Я приблизилась к нему, и он отреагировал, взяв мою руку.

– Все падали вокруг меня. Картечь и мушкетные пули пролетали со свистом, они жужжали прямо возле моего уха, но от меня все отскакивало, будто я был зачарованный! Колдовство, не иначе. Какой-то злой колдун постарался, чтобы я все это узрел.

Англичане не заметили его, а он благодаря туману проскользнул через все поле и добрался до их позиций. Можно только представить, что они подумали, увидев его – верно, приняли за демона мести, – но Джейми не дал им времени на размышления.

– Я плохо соображал тогда. Не очень понимал, к чему эта жестокость: мы ведь уже проиграли. Их жизни не воскресили бы моих друзей, как мне этого ни хотелось. Но я уже не мог остановиться. Мне нужно было убивать. Ты можешь в это поверить?

Я могла в это поверить, но плохо себе представляла это. Точнее, представляла слишком хорошо: вот Джейми со сверкающим широким клинком, вот умирающие от его ударов британцы, вот смрад от начинающих разлагаться трупов, скрытых в тумане.

Он судорожно сжал мою ладонь, я поддержала его.

– Нужно убивать, – глухо повторил он. – И я убивал их. И убил бы еще даже сейчас, если бы мог.

Джейми говорил рассудительно, как человек, долгое время размышлявший над занимавшими его вопросами и взвесивший все.

– Не я один такой, всем мужчинам хочется утащить врага за собой в ад. Я отдался этому желанию сполна. Их было четверо, орудийный расчет. У них был нож и пистолет, все. У меня был только клинок. Но я убил их. Они не ожидали меня. Но я пришел. И убил их. Передо мной все вертелось, в груди полыхал пожар, было очень шумно и жарко. Они были беззащитны передо мной. Потом я сообразил, что нахожусь в тылу врага.

И Джейми отправился назад к друзьям, чтобы разделить их участь.

– Мурта подпирал собой кочку посреди поля. На его теле было более десятка ран. На голове самая страшная. Мне подумалось, что старик мертв.

Но когда Джейми взял сухопарое тело крестного, тот открыл глаза.

– Он узнал меня и заулыбался…

Было известно, что Мурта сказал перед смертью – он был в сознании. Это были слова, содержащие обращение к любимым детям. «Bhalaich, отчего ты дрожишь? Это пустячные раны, не обращай внимания. Мне вовсе не больно. Я жив».

– Я думал тогда, что он успокаивает меня. Но он и правда не чувствовал боли. Смерть уже смотрела на него и покрывала своими крылами.

Джейми долго молчал, вспоминая. Его рука бездвижно находилась в моей; изредка он проводил большим пальцем мне по костяшкам пальцев, но мыслями был там, под Каллоденом. Потом он тихонько потрогал мою правую руку.

– Я никогда себе не прощу. Столько людей ввязалось в это из-за меня! Многие из них погибли только потому, что знали, кто я такой, и их убили. Мне кажется, что я всюду сею зло и хаос, к чему ни притронусь. Ты терпишь сейчас такую страшную боль потому только, что любишь меня и потащилась за море вместе со мной. Я убиваю тебя. Но мне нужно слышать твой голос, иначе я буду думать, что ты тоже уже мертва. Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Вместо этого я поцеловала его голую грудь: было жарко, и он спал голышом.

– Я жива. Это мой выбор – пойти с тобой. И Мурту убил не ты. И мальчишку мы найдем обязательно. Дай мне влезть в постель.

Я уже дремала, когда услышала голос с пола.

– Мне не нравилось возвращаться домой, когда я жил с Лаогерой. Но она никогда не убегала. Я всегда находил ее там, где оставил. Без меня она ничего не предпринимала.

Джейми сопел во тьме, и я послала вниз уничижительный комментарий:

– Хочешь сказать, что привязывал ее к пушке? Жену в карман не спрячешь. Или ты хочешь попробовать? Где оставил, там и взял, так, что ли?

Он издал звук, одновременно похожий на смех и на кашель, а потом уснул богатырским сном.