И в этот день я пробудилась довольно поздно, после полудня, и, как и прошлое, это пробуждение было ужасным – у меня болело все тело. Во сне я разметалась и сбросила на пол все покрывала, а сорочка вымокла от пота. Ветерок приносил облегчение, но слишком слабое, чтобы удовлетвориться этим. Мистер Уиллоби сделал ровным счетом сорок три стежка, и все они жгли мою кожу огнем, как раскаленные булавки.

В свое время, готовясь к путешествию, я сделала прививки против брюшного тифа, оспы и той простуды, какой ее знали в восемнадцатом веке, но этого, конечно, было недостаточно: здесь хватало других зараз, и я не тешила себя иллюзией, что португальские пираты дезинфицируют свое оружие перед схваткой. Приходилось прибегнуть к последнему средству – использовать пенициллин.

Сейчас я бы не только не смогла найти чайник и налить из него воду, но и дойти до шкафа с одеждой. Задрожав, я опустилась на первое попавшееся пригодное для сидения место.

– Англичаночка, все в порядке?

Джейми встревожился, увидев меня сидящей в неудобной позе с закрытыми глазами и с юбкой, прижатой к груди.

– Подойди ко мне, пожалуйста. Мне нужно кое-что сделать, а сама я не справлюсь.

– Покушать не хочешь? Выпить вина? Или супу – Мерфи там такое состряпал!

Джейми подскочил ко мне, трогая мою голову.

– О господи, да у тебя лихорадка!

– Я знаю. Поэтому позвала тебя сюда – ты должен меня полечить.

Нашарив левой рукой в юбке заветную коробочку со шприцами и ампулами, с которой я не расставалась, я стиснула зубы от боли: правая рука реагировала болью на любое движение.

– Теперь ты. Помнишь? – Коробка легла на стол, а мои губы искривила усмешка. – Тогда я тебя колола, теперь ты меня.

Джейми недоуменно перевел взгляд с коробки на меня.

– Что, воткнуть в тебя вот эти штуки?

– Ну да. Не смотреть же на них.

– Что, опять в задницу? – Он припомнил боль от инъекции и скривился.

– Да, других мест для этого не существует! От меня не убудет, поверь.

Джейми вперил взгляд в шприцы, созерцая их совершенную форму и оценивая остроту игл. Солнце отражалось на металле и золотило его рыжие волосы.

– А что делать? Ты скажешь или мне самому догадываться?

Я, словно на уроке, диктовала ему, что делать, четко и спокойно проговаривая каждый шаг, а он наполнил шприц и отдал мне по моему требованию – следовало проверить, не попал ли туда воздух, – затем взял его снова. Я уже лежала ничком на койке и немало забавлялась бы, если бы не болевшая рука. Но Джейми не было весело.

– Я же не мистер Уиллоби. Я так не умею, руки неловкие. Может, лучше его попросить? – пугливо отнекивался он.

Здесь я не выдержала и рассмеялась. Он, такой сноровистый, тот, кто принимал жеребят у кобылиц, клал стены, ошкуривал оленей и набирал шрифты, говорит, что у него неловкие руки! И все это он проделывал без электрического освещения. Что же там справляться с простеньким шприцом.

– Положим, что так, – ответил он на мои доводы. – Но эти твои штуки больно жалятся. И вообще, они похожи на кортики. Ты просишь, чтобы я убил тебя?

Решив взглянуть на начинающего шотландского врача, я обернулась и увидела, что он теребит тряпицу, смоченную бренди, и кусает губы.

– Но ты ведь помнишь, как оно было, когда я делала тебе уколы, верно? Во-первых, это не так больно. Во-вторых, не так страшно; от этого люди не умирают, а, наоборот, выздоравливают. Наконец, мне за мою жизнь делали много уколов, и я тоже сделала довольно много. Я же врач.

Мне надоело то, что он мнется, когда каждая минута дорога. Пожалуй, еще разобьет ампулу с драгоценной жидкостью.

Приняв мои аргументы, Джейми заворчал, но послушно встал на колени и поводил туда-сюда мокрой тряпочкой, заменявшей нам тампон со спиртом, по моей ягодице.

– Так? Я правильно делаю?

– Отлично. Теперь приставь иглу к моей коже и введи ее, только чуть под углом, наискось. Помнишь, как я делала? Четверть дюйма пускай пройдет, почувствуешь сопротивление – ничего, не жалей меня, приложи усилие. И медленно надави на поршень.

Я выждала время, необходимое для произведения инъекции, но ее не было. Открыв глаза, я на Джейми устремила укоризненный взгляд.

Он тоже дрожал, но от нервного напряжения. Небось и ладони вспотели.

– Дай я. – Изогнувшись, я перевернулась на бок. Голова закружилась.

Я отобрала у него тряпицу и сама протерла себе место, определенное для укола. Как бы не промахнуться – руки-то дрожат от лихорадки…

– А…

– Помолчи уже!

Как-то исхитрившись, я ввела шприц в мышцу. Это было больно, а нажатие на поршень только усилило боль. Палец соскочил.

По счастью, Джейми догадался, чем он может быть полезен, и сослужил мне добрую службу: придержал мое бедро и накрыл ладонью мою руку, надавив на поршень и заставив его излить содержимое шприца в меня.

Я вздохнула с облегчением, когда все кончилось, и, повременив и собравшись с духом, поблагодарила Джейми.

– Извини, я не смог, – жалобно проговорил он, укладывая меня обратно на койку.

– Ничего, обошлось.

Под моими закрытыми веками танцевали узоры, напоминая детский чемоданчик с розовыми и серебряными звездами на темном фоне.

– Поначалу трудно, я вовсе забыла об этом. Столько лет прошло. Полагаю, что втыкать кортики в живых людей легче в том смысле, что не думаешь, каково придется человеку.

Джейми не отзывался, но шумел, наводя порядок в каюте, пряча шприцы и вешая юбку в шкаф.

Узел под кожей свидетельствовал о месте «укуса», как называл его муж.

– Прости, – я сообразила, что ляпнула что-то не то.

– Ну почему, убивая других, ты спасаешь себя. А ты, спасая других, делаешь им больно. Ты смелее меня. Так и есть, и я не против, если ты говоришь это.

Я так удивилась, что разлепила веки.

– Да ладно. Что-то я не верю, хоть убей.

– Ну и не надо, а так и есть!

Смех отозвался болью в раненой руке.

– Все равно, я говорила не об этом.

– Ммфм, – донеслось в ответ.

Мистер Уоррен распоряжался на палубе, и благодаря его умелому командованию мы прошли ночью Большой Абако и Элевтеру и отправились в сторону Ямайки с попутным ветром.

– Поверь, я ничуть не смелее. Если бы была возможность выбирать, я бы не стала рисковать, зная, что за мои действия мне грозит арест, смерть или повешение.

– И я.

– Да ведь…

До меня дошло.

– Ты хочешь сказать, что не имеешь выбора и руководствуешься необходимостью в своих действиях?

Джейми глядел в сторону, потирая нос. Он пожал могучими плечами и тихонько произнес:

– Англичаночка, я мужчина. Даже будь у меня выбор, как ты говоришь… Я бы не поступал иначе. Не в храбрости дело, понимаешь. Мы же ничего не можем изменить.

Он улыбнулся и продолжил:

– Чтобы тебе было понятнее – роды. Женщина должна, обязана родить, боится она или нет. Мы смелы, когда можем выбирать, а когда выбирать не приходится, поступаем так, как должны.

Я понаблюдала за ним. Он выглядел одновременно и по-детски с длинными золотисто-каштановыми ресницами, и как умудренный жизнью и уставший от нее муж: темные круги под глазами и морщины указывали на прожитые годы, давшиеся нелегко. К тому же последние события, как то: появление вечно ускользающей от нас «Брухи» с Эуоном на борту и мое ранение, заставили его проводить все время на ногах. Он почти не спал.

– Я говорила что-нибудь о Грэме Мензисе?

Ревность вспыхнула в голубых глазах, едва они открылись.

– Что за тип?

– Мой больной, я лечила его в Бостоне.

Грэм был старым шотландцем и не потерял характерного акцента даже после сорока лет жизни в Бостоне. Старый рыбак, в больнице он оказался в возрасте шестидесяти лет. Он уже не рыбачил сам, зато держал рыболовные суда и получал доход с промыслов других.

У Престонпанса и Фолкирка, я помнила, была люди, подобные Грэму, готовые шутить тогда, когда другим хотелось плакать. Стойкие и веселые, они не останавливались даже перед тем, чтобы шутить о болезни и смерти, благо старуха с косой всегда шагала рядом с ними.

«Смотрите, красавица, глядите в оба. Ну как отрежете не то, что следует? Не оторвите мне неправильную ногу».

«Ну что вы, дедушка, отрежу нужную», – хлопала я по обветренной руке.

«Да-а? – протягивал он, будто бы ужасаясь. – А я, старый дурак, хотел, чтобы вы неправильную удалили».

Это было в последние мгновения перед наркозом, и я надела маску общего наркоза на его улыбчивое лицо.

Ногу ампутировали успешно, восстановительный период не продлился долго, Грэма выписали. К сожалению, я предчувствовала, что это еще не все, и моя правота подтвердилась через полгода: метастазы в паховых лимфоузлах.

Узлы удалили, провели лучевую терапию с помощью кобальтовой пушки. Селезенка тоже была поражена. Близился конец, но мы не сдавались.

– Мне было легче, чем ему. Я искренне хотела ему помочь, но ведь то была его жизнь, его боль. Всего этого я не чувствовала. Теребила его, требовала какого-то энтузиазма – откуда ему было взяться? «Грэм, не отступайтесь, мы победим болезнь!» Легко сказать, когда болен не ты.

– Выходит, он отступился?

– Выходит, что так. Формально. А по факту…

– Я думал кое о чем. – Слова Грэма эхом раздались в наушниках.

– Хорошо, обязательно расскажете. Только после прослушивания, хорошо?

Я двигала стетоскоп от ребер к грудине, Грэм терпеливо ждал, пока я закончу.

– Я слушала ваш организм, а теперь слушаю ваши слова. Прошу. О чем вы думали?

– Я хочу покончить с собой.

Грэм глядел на меня вызывающе и оценивающе. Я удостоверилась, что медсестер вокруг нет и подслушать некому, взяла синий стул из пластика, на котором обычно сидели посетители, и села рядом.

– Вам становится хуже? Мы сможем помочь. – Помолчав, я добавила: – Стоит только попросить.

Но он не знал слова «просить». Грэм стойко молчал даже в самые трудные моменты, и никто не знал, что творилось у него на душе. Я не решалась вмешиваться и навязываться с помощью: пусть это и было милосердием, но насильственным. Я не могла позволить себе унизить его жалостью, а он не просил обезболивающего. Человек сам определяет, сколько может вынести.

На мои слова он слабо улыбнулся.

– У меня дочь и двое сорванцов, внуки, хорошенькие. Хотя вы и сами в этом убедились.

Его внуки навещали деда два, а то и три раза в неделю, таскали в госпиталь тетрадки с выученными уроками, хвастали автографами известных бейсболистов, которые им посчастливилось взять.

– Матушка живет в доме престарелых. В Кентербери жутко дорого, зато и чисто, и кормят хорошо, и есть с кем отвести душу.

Он бросил взгляд поверх простыни и поднял культю.

– Доктор, сколько? Месяц? Три? Четыре?

– Думаю, что три. Хотелось бы верить.

Неужто я не могла попридержать язык!

Он мотнул головой на капельницу.

– Я вот в них уже не верю. А вы?

Вокруг тянулись проводки, соединяя койки с респираторами, кардиомониторами и другой техникой.

– Каждый день мои родные вынуждены платить за меня, валяющегося здесь, по сотне долларов в день. Если три месяца, то это десять тысяч долларов. Десять! А откуда взяться деньгам? Ноги-то уже нет, какой из меня работник. Вот так я проживаю их деньги и ничего не приношу взамен. Не стоит и дергаться.

Он улыбнулся.

– Шотландцы, они такие, бережливые, да. Под старость считаю копейки и всегда так делал. Не хочу выбрасывать деньги на ветер.

Морфин использовался в курсе лечения, чтобы уменьшить боли, – именно морфин, опий слабее, – то есть он все равно был в крови Грэя. Мы придумали так: половину ампулы я откачала шприцом и долила туда воды. Морфин кололи где-то раз в сутки, значит, Грэм должен был промучиться целые сутки, чтобы потом получить возможность успокоиться навечно. Иначе поступить было нельзя, ведь сильнодействующие наркотики всегда находились под особым наблюдением и пропажу целой ампулы немедленно обнаружили бы. Можно было применить другой препарат, которого было достаточно и который изучала лично я, но я не знала, насколько он безболезненный: если бы кто-то увидел, как от моего лечения мучается пациент, меня бы обвинили в халатности, а Грэма подвергли экспертизе.

– А экспертиза – это как следствие коронера?

– Можно считать, что так. Мы сделали все по плану. Но… Мы договорились, что я введу ему препарат и уйду. Я не смогла.

Моя левая рука превратилась в руку старого рыбака Грэма Мензиса, узловатая ручища с набухшей веной посередине.

– Игла вошла сюда… – Я указала место, где вена пересекает лучевую кость. – Но поршень я не могла нажать. Я понимала, что совершаю убийство человека. И тогда он положил ладонь поверх моей и надавил… Ему хватило храбрости уйти.

Рассказывая, я смотрела в одну точку, ничего не видя перед собой, но необходимость стряхнуть воспоминание заставила меня взглянуть на Джейми.

– Я держала его все время. Чувствовала, как замедляется и останавливается пульс. А когда он остановился, вошла медсестра.

Одна из самых молоденьких и впечатлительных девушек, она поняла, что здесь что-то не так, что врач сидит над покойником и ничего не делает. И что рядом лежит шприц из-под морфия.

– Конечно, она рассказала руководству.

– Я так и знал.

– Но я взяла себя в руки и сожгла шприц. У них не было доказательств против меня. Дело замяли – не было оснований продолжать, слов свидетельницы слишком мало, чтобы судить. А через неделю меня повысили. Я должна была стать заведующей отделением, важной шишкой, сидящей у себя в кабинете на шестом этаже и в глаза не видящей пациентов.

Я поморщилась и принялась растирать запястье.

– Они боялись, что я поубиваю всех.

Джейми накрыл мою руку своей.

– Англичаночка, когда это случилось?

– Перед нашей с Бри поездкой в Шотландию. Меня надолго отпустили, будто бы я перетрудилась, вот мы и поехали.

В моем голосе звучала злая ирония.

– Понятно.

Лихорадка все еще продолжалась, но рука Джейми была теплой.

– Хорошо, а если бы ты осталась работать? Ты бы приехала… ко мне?

– Сказать по правде, я не знаю. В Шотландии я и Бри встретили Роджера Уэйкфилда, он помог нам найти тебя. Погоди-ка… Грэм просил съездить в Шотландию! Передать привет Абердину, родным местам. Но туда я так и не доехала.

– Побываем. Хоть там и не на что смотреть. Побываем, когда вернемся с мальчишкой.

Не только я, но и Джейми почувствовал духоту. Он встал приоткрыть кормовое окно, когда я, рассматривая его затылок, внезапно спросила:

– Чего ты хочешь?

Обернувшись, он ответствовал:

– Апельсина можно бы. В столе же должен лежать, да?

Джейми полез в стол, где в ящике стояла чаша с апельсинами, выделявшимися своим цветом на белом фоне документов и писем.

– Будешь?

– Можно, – я не спрятала улыбки. – А вообще я спрашивала о более глобальных вещах, о твоих жизненных целях. Чем ты хочешь заниматься, когда мы вернемся с Эуоном?

– О!

Он уселся со своей яркой находкой.

– Или я ошибаюсь, или никто никогда не спрашивал, чего я хочу, – с удивлением произнес Джейми.

– Наверное, это потому, что ты редко мог делать то, что тебе хочется. Но сейчас ты можешь. Когда найдешь Эуона.

Он повертел апельсин, перебрасывая его из руки в руку и катая между ладоней.

– Англичаночка, мы не сможем жить в Лаллиброхе сейчас. Я надеюсь, что сможем когда-нибудь вернуться туда, но пока не могу сказать ничего определенного.

Он уже знал от меня о кознях сэра Персиваля и о том, кем был тот моряк с косичкой, но Джейми пока не знал, что делать с этой информацией и как ему следует вести себя в отношении Тернера.

– Я понимаю это. Потому и спрашиваю. – Я умолкла, не требуя немедленного ответа.

Большую часть времени после Каллодена Джейми проводил если не в формальном изгнании, то по крайней мере будучи изгоем. Он имел несколько имен и жил одновременно несколькими жизнями, но теперь, когда враги связали воедино ниточки, ведущие к тем людям, под личиной которых скрывался мой муж, все оборвалось.

Чем зарабатывать себе на жизнь? Вот какой вопрос встал перед ним, перед нами. Ни одним из прежних видов деятельности он больше не мог заниматься, а все связи были в основном в Шотландии. Можно было жить во Франции, но там нас можно было найти относительно легко, даже если бы Джаред пособил и помог с работой. Можно было бы вернуться в Лаллиброх, но там уже был другой лэрд, Эуон: Джейми сам оформил бумаги, чтобы усадьба перешла семье Дженни. Это был дом, где его всегда ждали, возможно, единственное место на свете, куда он мог вернуться в любое время и в любом состоянии и рассчитывать, что его обогреют, накормят и укроют от преследователей. Но по бумагам Лаллиброхом владел другой человек, значит, фамильное фрэзеровское наследие безвозвратно утрачено.

Джейми фыркнул, и я подумала, что ход наших мыслей, должно быть, совпадает.

– Мне нельзя ни на Ямайку, ни на другие острова, которые находятся под юрисдикцией британской короны. Капитан Леонард, конечно, надеется, что мы с тобой утонули, но как только мы явимся на Ямайку или куда-нибудь, чем ведает их губернатор, они нас выдадут, это как пить дать. Жить там нельзя. Правда, с грузом Фергюса там тоже опасно появляться.

– Ты не думал о том, чтобы отправиться в Америку, в колонии?

Джейми потер кончик длинного носа.

– Не знаю, англичаночка. Я не думал, если честно. Британцы не смогут достать нас, если мы будем в Америке, но…

Он замялся и принялся чистить кортиком апельсин.

– Англичане тебя там не достанут, не беспокойся. Сэр Персиваль тем более: ну какой ему резон искать тебя за океаном? За это денег не заплатят, одни траты. Военный флот силен и страшен только на море. А губернаторы Вест-Индии не властны в колониях на континенте.

– Так-то оно так. Но ехать в колонии… – Апельсин взлетел в воздух, но был пойман ловкой рукой Джейми. – Так же пустыня. Дикий край. У нас там никого нет, а там довольно опасно. Я не могу рисковать твоей безопасностью.

Я ухмыльнулась. Он понял причину моего смеха, но все-таки продолжил:

– Знаю, что я утащил тебя невесть куда, а там тебя похитил этот мальчишка Леонард. Но жить в колониях – это нечто совсем другое. Там нас могут съесть каннибалы.

Меня немало позабавила серьезность, с которой он произнес это.

– Ну что ты такое говоришь, какие каннибалы в Америке? Нет их там.

– Как же нет, когда есть! В отчете католического миссионерского общества, который мне довелось печатать, написаны всякие ужасные вещи, например, что ирокезы, северные язычники, ловят людей, привязывают их и столбам и измываются над ними как хотят, а потом вырывают и съедают их глаза.

– Это чтобы бедняги не могли видеть, как едят их сердца? – глумливо поинтересовалась я.

Джейми надулся, и мне пришлось извиниться.

– Нельзя же верить всему, что пишут всякие дураки.

Джейми с силой сжал мою левую руку.

– Проклятье! Англичаночка, ты будешь слушать или нет? Я не шучу.

– Я и не думаю, что это шутки. Но ты не был в Америке. А я прожила в Бостоне двадцать лет.

– Прожила. Но был ли это нынешний город? Я в этом очень сомневаюсь.

Он был прав: в Бостоне старинными считались здания, построенные в тысяча семьсот семидесятых годах. Латунные таблички, привинченные на их фасады, утверждали, что они представляют историческую ценность.

– Да… Но все города меняются. И сейчас, насколько я знаю, в Америке уже есть города и довольно большие. Там не пустыня, поверь.

Джейми отпустил меня и продолжил вертеть апельсин.

– Я верю. О тамошних городах я почти не слышал, но все говорили, что в Америке очень красиво. Да только я не дурак. – Он разломил апельсин. – Я печатал этот отчет сам, как и многое другое, и имел возможность сравнить, в какой книжке что пишут. Те, кто их пишет, могут быть дураками и шарлатанами, но они на них зарабатывают. Я могу отделить зерна от плевел, ты не думай. Можно определить, где вымысел, а где правда.

– Не всегда. Книги – это такая вещь, в которую можно запихнуть все что угодно, особенно если речь идет о вещах, неизвестных читателю. Тогда приходится верить автору на слово, а это чревато. Положим, ирокезы действительно так пытают пленников и выедают их сердца, но они ведь живут не на территории всего континента. По размерам Америка в сотни раз больше Англии.

– Ммфм, – звук свидетельствовал о том, что Джейми не вполне удовлетворен моими аргументами.

Глядя, как он делит апельсин, я размышляла вслух:

– Когда я поняла, что хочу вернуться, подняла всю литературу и прочла все, что касается жизни в Англии, Шотландии и Франции вашего времени. Вряд ли есть такая вещь, которая меня удивит. Но мы сейчас вообще-то в водах Карибского моря! В голове не умещается: ты со своей морской болезнью плывешь через океан! В неведомые земли… Я довольно мало знаю о жизни Америки восемнадцатого века.

Джейми оторвался от апельсина и посмотрел на меня лукавым глазом, вспоминая лечение мистера Уиллоби.

– Я тоже думал, что многого не умею. Но появлялась необходимость, и я брался за те вещи, о которых раньше и помыслить не мог. Правда, как только мы найдем мальчишку, никогда не буду ходить через море и вообще ногой не ступлю на эти болтанки. Если можно будет вернуться домой, придется ступить, но ради чего другого – ни в жисть. Но коль дома меня не хотят видеть…

Он протянул мне дольку.

– Слушай, твой станок из типографии, где он? В Эдинбурге? Когда повезет и мы будем жить в каком-нибудь большом городе Америки, думаю, его можно будет выписать.

Джейми зашевелился.

– А там можно будет заняться печатанием? В большом городе? Они там есть? Настолько большие, чтобы была потребность в книгопечатании?

– Думаю, что да. Тот же Бостон, Филадельфия. Нью-Йорк вряд ли, но Уильямсбург наверняка. В портовых городах точно нужны печатники, а ведь Америка торгует со Старым Светом.

В гаврских тавернах на стенах висело множество объявлений, оповещавших посетителей о датах погрузки, разгрузки, прибытия и отбытия судов, а также кое-что поинтереснее – список мест, где можно купить колониальные товары и поразвлечься.

– Было бы неплохо. Я не против. А ты?

– Я только за.

– Нет, – нетерпеливо прервал он меня, – я не о том, это я уже понял. Ты хочешь поехать в колонии, чтобы быть там целительницей? Это ведь твое дело, так? Тогда, в Париже, я понял, что ты будешь заниматься этим, где бы ни была. Но как ты представляешь лечение в колониях?

– Очень просто представляю – такое же, как и в любом другом месте. Больные есть везде, а раненые тем более. – Я помолчала, оценивающе посмотрела на него и промолвила: – Джейми Фрэзер, ты странный мужчина.

Он разобрался с апельсином и засмеялся:

– То есть как странный? Что ты хочешь этим сказать?

– Я сравниваю тебя с Фрэнком. Он был не таким. Он, хоть и любил меня, очень многого во мне не понимал. Были какие-то вещи, недоступные его пониманию. Он боялся, наверное. Но ты не такой.

Джейми потянулся за вторым солнечным шариком и принялся очищать его кортиком, пряча улыбку.

– Я такой, какой есть, но я не боюсь тебя. А за тебя боюсь, и еще как. Своей неосторожностью ты навлекаешь на себя беды.

Я прыснула:

– Любимый, ты такой же, но я ведь не жалуюсь. Я знаю, что не смогу тебя переделать, да и не хочу, потому люблю тебя таким, какой ты есть.

– Ага, то есть ты хочешь сказать, что теперь можно не волноваться, раз меня нельзя переделать?

– А я и не говорила, что не волнуюсь. Но тебя ничем не перешибить, сам знаешь. Я бессильна, и признаюсь в этом.

Джейми хотел было что-то ответить, но вместо этого угостил меня апельсином.

– Есть такое, англичаночка. Но я, слава богу, достаточно зрелый, чтобы понять: пока я могу любить тебя, это все не важно.

Теперь я хотела возразить, но поскольку мой рот был занят сочной долькой, я просто уставилась на Джейми, требуя ответа.

– А еще люблю тебя. И буду любить.

Ласково целуя меня, он коснулся моей щеки и пообещал:

– Принесу поесть, когда проснешься.

Честно уснув, я проспала недолго, а проснувшись, поняла, что лихорадка продолжается. Было и хорошее: появился аппетит. Джейми принес «что-то особенное», чем Мерфи захотел удивить больную, – похлебка зеленого цвета, пахнущая шерри, но которую он намеревался влить в меня посредством ложки. Я протестовала, он настаивал.

– Слушай, у меня же не две руки зашиты.

– Да, вторая свободная. Но я-то видел, как ты хорошо с ней управляешься. Уж лучше я тебя покормлю. Иначе старина Мерфи выйдет из себя, когда узнает, что его бесценное варево пролила неблагодарная англичаночка, а я отвечай. Валяй, открывай рот.

Пришлось подчиниться, тем более что с каждой ложкой я убеждалась в кулинарных способностях Мерфи все больше. Суп был превосходен, более того, мне казалось, что вкушая его, я не чувствую боли в руке.

– Еще хочешь? Давай я налью, тебе нужно восстановить силы.

Я еще не успела ничего сказать, но Джейми уже открыл супницу и до краев налил мою плошку.

– Как там Измаил? – проговорила я в перерыве между кормлением.

– Сейчас на задней палубе: под палубами ему неуютно, и я наказывал Мейтленду соорудить для него гамак. Неудивительно, что он не хочет сидеть в трюме. Представляю только, как их там содержали.

– А не опасно ли это – позволять ему разгуливать где заблагорассудится? Кстати, что это за снедь состряпал Мерфи?

Вторая ложка полностью раскрыла аромат и вкус еды, но каждая следующая приносила еще большее удовольствие.

– Это черепаховый суп. Штерн прошлой ночью поймал морскую черепаху из тех, которые самые большие. Говорит, что панцирь сохранит для гребней, мол, ты будешь рада.

Тень омрачила его лицо. Сколько раз он ревновал меня по пустякам! Впрочем, это могла быть реакция на мои слова об Измаиле.

– А за Измаилом смотрит Фергюс. Настоящий надсмотрщик.

– Но, Джейми, у него же медовый месяц! Хорошо ли это? Мм, вкуснотища, – похвалила я очередную порцию супа.

Джейми был непреклонен.

– Ну и что с того, что он женат? Еще натешится. Сейчас он прежде всего член команды. И вообще, считается, что воздержание укрепляет сердце.

– Ерунда! – Я отклонилась от ложки, чтобы иметь возможность поговорить. – Как врач говорю, что ерунда. Если что-то и укрепляется, так это то, что и так должно быть крепким.

– Стыдись, англичаночка. Разве подобает замужней женщине говорить такое? – Джейми ухитрился впихнуть в меня ложку. – К тому же слова очень опрометчивые.

– Почему?

– Потому что ты испытываешь меня. – Он поболтал ложкой в тарелке. – Как ты думаешь, могу ли я воздерживаться, видя твои распущенные волосы и соски, как вишни?

Мне пришлось бросить заинтересованный взгляд на свою грудь, и Джейми, не заметив моей опущенной головы, ткнул ложкой мне в нос. Вкусное варево пролилось, и таким образом открылся еще более прекрасный вид, хотя, признаться, тонкая хлопковая рубашка и так мало что скрывала.

– Вроде ты меня первый раз увидел.

– Младенец, отнятый от груди, начинает пить воду и пьет ее всю жизнь. Но пить-то все время хочется, как ни крути. Еще супу?

– Да нет, куда уже, хватит. Лучше расскажи мне про воздержание.

– К чему, ты больна. Потерпи до лучших времен.

– Что ты, мне много лучше. Можно? Я только посмотрю.

Я указала на его холщовые штаны, какие носили моряки. Они были так просторны, что вместили бы в себя три кефали, не то что мужское достоинство.

– Нет! – смущенно отрезал он. – А ну как сюда войдут? И много ли радости тебе будет глядеть на меня?

– Много, много, больше, чем не глядеть. А дверь можно запереть.

– Ты спятила, англичаночка? – сказал Джейми, вставая. – Неужто я причиню вред больной беспомощной и пьяной женщине?

– О чем ты говоришь? – изумилась я, чувствуя приятное тепло в животе, растекающееся по телу и дарящую удивительную легкость. – Кто тебе сказал, что я пьяна? Я ничего не ела и не пила, кроме вот этого супа.

– Супец не простой: Алоизий О’Шонесси Мерфи как истый ирландец сдабривает черепаховый суп шерри. По-моему, он влил сюда всю бутылку.

– Но я не пьяна. Помнишь, как ты говорил: «Кто стоит на ногах, тот не пьян»?

– Ты не стоишь, между прочим, – ответил Джейми, смотря, как я потягиваюсь на подушках.

– Ты стоишь, значит, и я смогу. Мы говорим сейчас о воздержании, не соскальзывай с темы, – заявила я.

– О чем говорить сейчас? Не время и не место, потому как…

Моя левая рука функционировала лучше, чем думал Джейми, и я удачно ухватила его между ног.

– Так какая я? Больная и беспомощная? Пьяная? Рука у меня не работает? Думаю, тебе не от чего воздерживаться, просто ты не можешь или не хочешь. Мне кажется или я ошибаюсь?

– Англичаночка, что за шутки? Убери сейчас же руку. Сюда может войти кто угодно, что они подумают? – Он испуганно вертел головой.

– Закрой дверь, чтобы не вошли. Скажи, что ты не хочешь, ну же! Не стесняйся, – приговаривала я, массируя его плоть и с удовлетворением отмечая силу реакции Джейми.

Ее владелец пыхтел и щурился.

– Я не хочу пользоваться твоей слабостью. Но я что-то не замечаю, чтобы тебе было так плохо, по крайней мере сейчас. У тебя цепкие ручонки. Ты это знаешь и пользуешься этим. Но к чему…

– А мне сейчас полегчало, и я хочу повеселиться. Закрой дверь и увидишь, что я не пьяна. Идет?

Для этого пришлось отпустить Джейми, но чего не сделаешь, чтобы добиться цели.

Он проверил сохранность уязвленного мною места, поморщил лоб и щелкнул запором.

Демонстрируя свои способности, я встала, держась за кровать. Джейми скептически покачал головой:

– Нет, англичаночка, не выйдет. Стоя мы не сможем – качка. А койки здесь больно узкие.

Это была правда: качка была сильной. Стоять, ощущая дрожание досок и видя, как кренится полка под фонарем на шарнирном кронштейне, было тяжеловато. «Артемида» поднималась, ловя волну, и вновь принимала прежнее положение. Джейми заинтересовался, какое положение следует принять нам, и уже не вспоминал ни о моем ранении, ни о супе Мерфи, ни о своей морской болезни.

– Как насчет пола? – предложила я.

Джейми бросил быстрый взгляд на пол каюты и надулся еще больше.

– Ты хочешь любви по-змеиному? Чтобы я обвился вокруг тебя, а ты обвилась вокруг ножки стола?

– Сойдет.

– Сошло бы, кабы не твоя рука, – сокрушенно подытожил Джейми.

Он поскреб место между нижней губой и подбородком. Когда он поднял глаза, оценив мои бедра, в них уже читалось желание. Рубашка сработала!

Поскольку Джейми мешкал, я решила действовать решительнее и отпустила спинку кровати. Его от меня отделяли два шага, и я прошла их, шатаясь. Волна помогла мне, бросив корабль в сторону, а меня в объятия Джейми.

Он удержал меня, хотя и с трудом, и поцеловал.

Удивительно, но обыкновенно его тело было более горячим, но сейчас было наоборот, причиной чему служила моя лихорадка. Не могу сказать, чтобы нам это не нравилось.

Безрассудно я потянулась к его шее, чтобы игриво покусать ее. Жар моего тела, вызванный болезнью и возбуждением, передавался и мужу.

– Ты словно котел на костре, такая горячая! – Он притянул меня за талию.

– Так что, нарушим сегодня обет воздержания, м? – подзадоривала я. – Брось на пол эти тряпки.

Под тряпками я подразумевала те самые холщовые штаны, каковые теперь я ощупывала, ища пояс. Джейми помог мне, рванув завязки. Штаны наполнились воздухом, но упали на пол.

Ждать, пока он стянет рубаху, было бы слишком долго, и я задрала ее, проделав под ней то, чего мне захотелось в тот момент. Джейми тихо застонал и положил руки мне на голову.

– Боже, да ты прямо огненная дьяволица! Наверное, черти чувствуют там то же, что и я.

Он ласкал мои волосы и не отталкивал, но отстранилась я, желая глотнуть воздуха после смешка.

– Суккубы, по-твоему, делают то же?

– Уверен.

Джейми хотел снова притянуть меня к себе, но в дверь постучали.

Застыв, он на удивление сдержанно спросил:

– Кто там?

Это был Лоренц Штерн.

– Фрэзер? Фергюс хочет смениться: негр уснул. Можно ли ему идти?

– Нет, я не разрешаю! Пускай ждет меня, я скоро приду ему на смену.

– А… Простите, но… Марсали желала бы, чтобы вы скорее сменили его, как я полагаю, – признался Штерн.

Джейми испустил вздох и нетерпеливо проговорил:

– Он к ней придет… скоро.

– Я скажу ей.

Штерн справедливо сомневался, что Марсали воспримет это сообщение с энтузиазмом, и перевел разговор на другое:

– А… как миссис Фрэзер? Ей лучше?

– Да, вполне.

– Как она нашла суп?

– О, весьма. Благодарю.

Джейми провел рукой по моей голове.

– Панцирь будет ждать ее. Вы сообщили ей об этом? Это чудесный образец.

– Конечно, я сообщил.

Джейми глубоко-глубоко вздохнул и попрощался со Штерном, указывая мне на койку:

– Спокойной ночи, мистер Штерн.

Палуба ходила ходуном, и мы были вынуждены ползти на четвереньках.

– О! Чай, она уже спит? – Штерн выказывал явное желание увидеть меня.

– Если ты сейчас начнешь визжать от смеха, тебе крышка. Конечно, мистер Штерн, ангельским сном! Я скажу ей, что вы заходили, она будет рада.

Любой бы понял, что спящий проснулся бы от мощного рыка, каким кричал за дверь Джейми. Любой, но не Штерн.

– Море неспокойно, но будем надеяться, что миссис видит хорошие сны.

– Будем.

Джейми уже поставил меня перед кроватью на колени и примостился сзади. Окно каюты было открыто, и я чувствовала, как воздух холодит мои голые ягодицы.

– Если качка повлияет и вам станет плохо, обращайтесь: есть надежное средство, я сам его готовлю. Полынь, гуано и плоды мангрового дерева смешиваются…

Джейми потерял дар речи.

– Господи…

Я укусила одеяло.

– Мистер Фрэзер?

– Спасибо, мистер Штерн, пока не нужно. – Последние слова Джейми произнес с нажимом.

– Обращайтесь, буду рад.

Джейми снова издал стон.

– Мистер Фрэзер?

– И вам всего хорошего, мистер Штерн! – Он уже ревел.

– Да-да… И вам.

Когда шаги стихли и был слышен только плеск волн, я вынула одеяло изо рта.

– Боже…

Руки Джейми ласкали мои ягодицы.

– Никогда не видел таких круглых ягодиц!..

Качка сделала его движения более резкими, и я крикнула.

– Тсс!

Мой рот был зажат его широкой ладонью, рубашка задрана на спину, а сама я придавлена весом Джейми к койке. Жар усилил мою чувствительность, и жар же передавался ему.

Буря чувств и хаос ощущений – вот что это было. И теплая сырость сбитых одеял, холодный морской ветер, остужавший наши разгоряченные тела, его дыхание, щекотавшее мою шею, и руки, ласкавшие мои груди, жар и холод, связанные с пролитием семени и блаженным удовлетворением.

Приятно было чувствовать обмякшее тело мужа и слышать его сбивчивое дыхание. Пот промочил мою сорочку, и я замерзла.

Джейми хлопнул окошком, запихнул меня в кровать, укутал одеялом и спросил:

– Рука болит?

– Чья рука?

Я ощущала себя ни много ни мало тряпичной куклой, безвольной и бесформенной, которая ждет обретения внешней оболочки.

– Отлично. Значит, выздоравливаешь. Встанешь?

– Нетушки!

– Тогда я пойду скажу Мерфи, что ты просила кланяться и благодарила за суп.

Он провел рукой по моему прохладному лбу, затем по щеке, остального я не помню.

Я не слышала, когда он ушел.