Я никогда не настаивала на том, чем должны заниматься мои дети, потому что не знаю, как им будет лучше. Когда рассказываю знакомым, что дочь хочет стать дизайнером, меня спрашивают: «Это будет ее основным образованием?» Да, история про «сначала получи нормальное образование, а потом занимайся, чем хочешь» так себя и не изжила. Если не родители вдалбливают это детям, то классные руководители, завучи и даже директор школы с радостью выполнят эту роль. Не знаю, как моя дочь переносит подобное давление, хотя я уже сто раз поговорила с классной руководительницей. У Симы профильная математика, она среди лучших по математике и теории вероятностей. И ее желание стать дизайнером считается проявлением переходного возраста. Вроде как блажь, само пройдет, одумается. А то, что я не спорю, поддерживаю, говорит обо мне как о плохой матери, которая не желает дочери успешного будущего. Сима просто хочет заниматься тем, что ей нравится, доставляет удовольствие. Только это никак не вписывается в общую картину. Классная руководительница каждый божий день твердит ей, что она должна поступить в инженерный вуз, получить «нормальную» профессию, а потом, выйдя замуж, можно и дизайном заняться. На досуге, так сказать. Но это не считается профессией, достойным образованием. Видимо, учеба должна приносить страдания, а не радость.

Мне хочется кричать. Да я и кричу в трубку классной руководительнице, чтобы она уже перестала направлять мою дочь «на путь истинный», потому что якобы я не могу. Я могу, очень даже, но это ее путь, а не мой. И ее дело, не мое. Ее страсть, увлечение, которое она хочет сделать своей профессией. Слишком много примеров перед глазами, которые заставили меня думать именно так. Не мешать таланту, творчеству. Не ломать мечту через колено. Не растаптывать надежды, когда они еще в зачатке. Это не ваша жизнь, а чужая. Пусть даже и вашего родного ребенка. Он ваш, всегда будет. Но не его жизнь, не его работа, не его достижения. Они будут только его.

Лика моя соседка. Живет двумя этажами выше. Мы часто сталкивались. Особенно рано утром в выходной день. Я везла дочь на соревнования по гимнастике, Лика ехала на соревнования по бальным танцам. Именно она мне советовала, какой автозагар лучше использовать для выступлений и какой гель для волос подойдет для прически. Лика была мастером спорта по бальным танцам. Она этим жила, умудряясь вполне прилично учиться. Наша школа, самая обычная в смысле учебной нагрузки, позволяла детям заниматься тем, что им интересно. В каждом классе или кандидаты в мастера спорта, или мастера. Окончившие или музыкальную, или художественную школы. Дети-актеры, певцы, кого у нас только нет. Лика, кажется, с восьмого класса мечтала поступить во ВГИК или в физкультурный институт, или куда угодно еще, чтобы ставить детям танцы, стать хореографом-постановщиком. В любых стилях. Ей хотелось заниматься именно танцами и ничем больше. Она подрабатывала, давая частные уроки в своем же клубе. Но папа выбрал для нее другое будущее – менеджмент в институте, где деканом факультета был его бывший однокурсник. То есть судьба Лики была решена еще до сдачи ЕГЭ. Она уже, можно сказать, туда поступила. Девочка плакала и просила маму вмешаться. Но мама ответила, что отцу виднее и его стоит послушать. У мамы были свои мотивы такое говорить. Они с мужем были в разводе. У Лики два младших брата. Отец заявил, что, если жена станет отговаривать дочь от нормального института и нормальной профессии, он перестанет оплачивать содержание сыновей. И пусть обращается в суд, подает на алименты. Которые будут намного, намного меньше, чем нынешние переводы на детей.

Мать Лики не могла признаться дочери, что на кону стояла их обычная жизнь и благополучие братьев. Да, пусть и такой ценой. Ничего ведь ужасного на самом деле. Не такая уж трагедия. Да, папа прав: пусть получит образование, которое может гарантировать ей работу, а потом делает что хочет. Поступает в физкультурный или во ВГИК. Лика, нацепив наушники, не слышала, как мама плачет, чуть ли не воет из-за того, что ей пришлось делать такой выбор. И решила, что мама тоже ее предала.

Лику я видела уже не так часто. Но в моменты коротких встреч она рассказывала, что поступила на менеджмент. Да, вроде все норм. Папа, во всяком случае, доволен. Лика изменилась. Повзрослела. Но дело было не только в этом – ее взгляд стал совершенно потухшим. Отвечала вежливо, спокойно, но больше не рассказывала взахлеб, как прошли соревнования, не советовала новый автозагар и не спрашивала, как дела у моей дочери. Хотя до этого она могла слушать про соревнования гимнасток сколько угодно. Лика вдруг из задорной, яркой, смелой и даже отчаянной девчонки превратилась в бледную тень самой себя. Милую девушку, которую вообще ничего не радовало в жизни. Пустую внутри. Точнее, опустошенную.

– Ты еще занимаешься с детьми в своем клубе? – спросила я, зная, что для Лики это было и стабильной подработкой, и практикой, и хобби. Всем вместе.

– Нет, времени не хватает, – ответила она.

Что было неправдой. Эта девочка могла найти не то что дополнительный час в сутках, а еще одни сутки, если ей было нужно. Кажется, она просто запретила себе думать о любимом деле, о страсти, занятии, которое приносило ей радость. Она пыталась стать обычной студенткой факультета менеджмента, что было ей совершенно неинтересно.

Каждый раз, когда я видела Лику, мне становилось за нее страшно. Я еще думала, неужели мама и отец не видят, что с ней происходит? Она сильно располнела, очень сильно. Из тонкой и звонкой девушки с прокачанными ногами и прессом превратилась в девушку с лишним весом. Лика всегда подчеркивала свои бесконечно длинные ноги, тонкую талию, а теперь ходила в широких штанах и толстовках оверсайз. Она перестала краситься, хотя искусством макияжа владела куда лучше многих. Знала, как подчеркнуть высокие скулы, глаза, и так занимавшие пол-лица. Лика начала носить очки, хотя всегда ходила в линзах.

Все случилось на втором курсе института. Лика успешно сдала летнюю сессию, но в сентябре на занятия не явилась. Однажды я увидела ее в семь утра, сидящей на лавочке перед подъездом. Лика была пьяна. Ее рвало. Она плакала. Ее снова рвало.

– Я больше не могу, – прошептала она. – Просто не могу.

Я хотела ее забрать к себе, привести в чувство, поговорить, но из подъезда выбежала ее мама и потащила домой. Лика не сопротивлялась. Мама при мне сдерживалась, но едва закрылись двери лифта, как она начала кричать на дочь. Лика не отвечала. Хотя она умела постоять за себя, ей палец в рот не клади. У Лики всегда был сильный характер. Неужели понадобился всего год, чтобы ее сломать? Впрочем, чтобы лишить человека, маленького или большого, любимого дела, желания жить, много времени не требуется. Особенно когда это делают родные люди, объясняя заботой. Лика не хотела расстраивать папу. Видимо, знала, что стоит на кону и что отец взамен потребовал от мамы. Не могла не знать. Она не хотела, чтобы ее младшие братья в чем-то нуждались. Отец никогда не отказывал в деньгах. Мама же никогда не работала. Так они когда-то решили. Точнее, отец так решил, а мама подчинилась. И продолжала подчиняться, несмотря на давний развод.

Потом Лика пропала, я ее не видела. От консьержки узнала, что Лику положили в клинику, вроде как психиатрическую. Отец настоял. Из института ее отчислили, несмотря на связи отца. Консьержка говорила, что после клиники Лику отправили в модный рехаб для восстановления. Потом я увидела ее маму и спросила про Лику. Мама ответила, что Лика переехала в другой район. У нее в глазах точно стояли слезы, когда она об этом говорила.

И все это ради чего? Чтобы девочка получила «нормальную» специальность, а не занималась любимым делом? Лика не выдержала, сломалась, подчинилась. Выбрала интересы семьи, точнее, ее мама выбрала за нее.

Так вот пусть моя дочь занимается тем, что считается ненормальным, лишь бы ей это приносило счастье и удовольствие. Как Лике когда-то постановки и танцы. Родители ее сломали. Да, Лика уже не была подростком, но дети в семнадцать, восемнадцать лет все еще дети. Они не выросли в трущобах, не привыкли выживать. Они росли в благополучных и вполне состоятельных семьях. Им не приходилось бороться, нет такого навыка. И они ломаются. Талантливые, умные, дерзкие, вроде как сильные. И делают то, что обычно творят подростки в момент кризиса: все бросают, уходят из дома и пытаются вырваться из действительности и реальности любыми способами.

Еще одна история случилась с Аней, дочкой учительницы начальной школы. Наталью Степановну все очень любили, она вела дополнительное образование, руководила ансамблем народного танца, кружком вышивания, могла заменить учителя рисования и музыки. Наталья Степановна играла на раздолбанном пианино старые детские песни, игнорируя новенький электрический инструмент. Она показывала, как из двух кружочков нарисовать котика или цыпленка. Учила пришивать пуговицы, принося здоровенные, невероятно красивые. Даже мальчики просились на ее занятия. Наталья Степановна всегда была на стороне ребенка, первая готова была защитить самого распоследнего хулигана.

У нее была дочь Аня, ее все называли Нюсей. Она училась в той же школе и была такой же чудесной, как и мама. Ее тоже все любили. Нюся всегда была первой на дежурствах, вечная староста класса, всегда пунктуальная. Когда Нюся сдавала ОГЭ и ЕГЭ, Наталья Степановна выступала в качестве независимого наблюдателя. Она сопровождала учеников в другие школы, связывалась с родителями, всех успокаивала. После окончания школы Нюся поступила в какой-то странный вуз, хотя ЕГЭ сдала прилично. Но Наталья Степановна выбрала за дочь заштатное заведение лишь по той причине, что на той же станции метро жила ее мама, бабушка Нюси. Наталья Степановна довозила Нюсю на метро до института, а бабушка встречала во дворе института и вела домой кормить обедом. Потом приезжала Наталья Степановна и забирала дочь домой. Нюся все время была под неусыпным контролем. Ей даже на метро не разрешали ездить самостоятельно. Наталья Степановна обещала, что разрешит, когда Нюся перейдет на второй курс.

Когда все барышни в институте самовыражались как могли: ходили лысые, с разноцветными волосами, в коротких шортах и вообще, как угодно, – бабушка хваталась за сердце и брала у Нюси очередное торжественное обещание, что она так никогда не сделает. Нюся выдавала бабушке таблетку от сердца и обещала. Она все еще ходила с косой до пояса, которую каждое утро заплетала ей мама. Не красилась, потому что мама считала, что она и так красивая и ей это не нужно. Одевалась, как требовали в школе: платья с белыми воротничками, строгий деловой стиль. Когда Нюся располнела, Наталья Степановна, конечно, заметила. Нюся тайком закалывала не сходившиеся в талии брюки на булавку. Позвонила маме, чтобы та перестала кормить внучку пирожками. Бабушка призналась, что пирожки давно не пекла.

О беременности Нюси Наталья Степановна узнала, когда дочь была уже на шестом месяце. Наталья Степановна заламывала руки и не понимала, как вообще такое могло произойти – дочь всегда была под контролем. А главное, не понятно, что теперь делать. Нюся молчала и не отвечала ни на один вопрос. Наталья Степановна перестала спать по ночам, с ужасом думая, что теперь будет с ней? Какой она преподаватель, если не уследила за собственной дочерью? Что о ней подумают? Кто доверит ей ребенка? Что она и сообщила Нюсе.

И та вдруг сделала то, чего от нее вообще никто не ожидал. Побросала вещи в сумку и уехала. Да, и дверью громко тоже хлопнула. После чего отключила телефон, хотя никогда этого не делала. И никакие просьбы, мольбы, крики, что бабушке стало плохо и у нее случится инфаркт, на Нюсю не действовали. Она заблокировала маму и бабушку в телефоне. Наталья Степановна чуть ли не каждый день дежурила у входа в институт, но дочь так и не увидела. На кафедре ей тоже ничего не сказали. Однокурсники пожимали плечами, они Нюсю вообще не помнили. Что не удивительно – Нюся ни с кем не дружила, у нее не было на это времени. Ее бабушка ждала.

Нюся исчезла. Наталья Степановна ходила на работу, разучивала с детьми песни и все время думала о дочери. Где она? С кем? Почему не позвонит? Ведь она была готова ей помочь, хотела, чтобы Нюся оставила ребенка. Но не успела ей этого сказать.

Нюся уехала жить в дальнее Подмосковье. Отец ее ребенка оказался не подлецом, и они планировали свадьбу. Семья там была очень простая, но Нюся попала в добрые руки многочисленных тетушек, бабушек и прочих родственников. Там не читали книги, не рассматривали репродукции в альбомах по вечерам, но забирали новорожденную малышку, которую назвали Таисией, Тасей, и не спускали с рук. Носили все по очереди. Нюся отдавала себе отчет, что это не совсем ее жизнь, не то, что планировала для нее мама, но ей было хорошо. Да, она росла в заботе и любви, но только сейчас ее никто не контролировал. Даже муж. Она могла делать что захочет. И вся семья готова была помогать, а не указывать, что ей стоит делать, чего не стоит.

Нюся заблокировала звонки от мамы и бабушки, потому что не представляла, как познакомит их с Юрой. Он бы им точно не понравился, Вивальди от Чайковского едва ли отличит. Да и вряд ли произнесет их имена правильно. Мама Юры, попросившая Нюсю называть ее мамой, даже еще не официальная свекровь, тоже вряд ли нашла бы общий язык с Натальей Степановной. Нюся прямо видела, как Наталья Степановна «делает лицо», когда Нюся обращается к свекрови «мама». Они не читали Пастернака, не цитировали Цветаеву, но они Нюсю приняли как родную, сразу же. Не требуя доказательств в виде анализа ДНК и печати в паспорте. Да, так случилось, но ребенок ни в чем не виноват. Нюсю никто не осуждал, не выносил ей приговор, достойна или не достойна. Ее просто приняли. В их семье такого быть просто не могло. Мама всегда подчеркивала, что Нюся должна выйти замуж за «достойного» мужчину. То, что ее отец бросил семью, когда Нюсе исполнилось два года, во внимание не принималось. И то, что он никогда не поддерживал семью, не признал дочь, тоже вроде как было не важным. А важно было лишь то, что отец Нюси был профессором, очень умным человеком. То, что он совершил недостойные поступки, предал свою семью, завел роман, родил ребенка, будучи женатым, так это мама вроде как забыла.

У Натальи Степановны был юбилей, шестьдесят лет. Школа и дети устроили ей праздник: концерт и поздравления. Она, выйдя на сцену, попросила только об одном: позволить ей продолжать заниматься с детьми, не отправлять на пенсию. Потому что она живет ради детей. Все, конечно, чуть не прослезились. Она никому так и не рассказала, что больше не видела дочь, не видела внучку, даже не знала, как ее назвали. Похоронила маму, но Нюся не приехала на похороны, она тогда лежала в больнице на сохранении. Но Наталья Степановна этого тоже не знала. Так что ждала дочь до последнего, хотя бы на поминки. После этого поняла, что их связь, такая близкая, оборвалась. И больше ничто ее не восстановит. А Нюся думала, что не может пригласить маму в свой новый дом, в котором ей хорошо и спокойно. Потому что здесь никому не нужен ее непременно красный аттестат в школе, золотой значок ГТО и прочие достижения. Здесь она нужна своей дочке и мужу, они сыграли очень простую свадьбу, на которую Нюся маму не пригласила. Она была бы в шоке и назвала бы все пошлостью. Нюся называла свекровь мамой, и с каждым днем это звучало все естественнее. Свекровь забирала внучку на ночь, позволяя Нюсе выспаться. И она всегда была на стороне невестки, а не родного сына. Юра соглашался и кивал. Он стал очень хорошим мужем и отцом. Нюся была с ним счастлива. Она не скучала по матери, вообще. У нее появилась новая мама, которая всегда рядом, всегда поможет.

Наталья Степановна все еще преподавала в школе, вела кружок вышивания. Про дочь не вспоминала. Будто ее никогда и не было. Зато были другие дети. И Наталья Степановна их искренне любила. Она считалась великим учителем. Ее все обожали.