Помните наши школьные годы? Был такой предмет, как УПК, учебно-производственный комбинат. Раз в неделю все старшие школьники в обязательном порядке должны были осваивать определенную специальность. Мальчикам предлагали на выбор профессию водителя, что считалось ну очень престижным, или электрика, слесаря-сантехника, что давало возможность иногда подрабатывать. Девочкам предлагалось на выбор: повар, машинистка-стенографистка, мужской парикмахер. В некоторых школах список был шире, можно было отучиться на швею, раскройщицу, повара-кондитера.

Я выбрала машинистку-стенографистку, и этот навык мне до сих пор очень помогает: печатаю вслепую десятью пальцами. Стенографию забыла, но, если потребуется, быстро вспомню. Мои одноклассницы, выбравшие парикмахерское мастерство, с легкостью могли устроиться после школы в любую парикмахерскую. Салонами они в те времена еще не назывались. Девочки прекрасно стригли, особенно удавались мужские стрижки, благо недостатка в клиентах они во время обучения не испытывали. В те годы в школу нельзя было приходить в сережках или других украшениях. А за длинные волосы мальчиков отправляли в кабинет УПК, где старшеклассницы, вооружившись ножницами, уже ждали нарушителей. Первоклашек или второклашек отлавливали на входе в школу дежурные и тоже отправляли в класс УПК состричь лишнее. Родители вряд ли замечали изменения во внешности ребенка. Вернулся невредимым, и на том спасибо. А то, что подстригли криво, тоже не беда. Зато сэкономили. Если стрижка была признана совсем неудачной, подопытного брили наголо машинкой. За что родители тоже были только благодарны. Опять в классе вши завелись, так что лучше под машинку.

Все сдавали обязательный экзамен в конце обучения. И он был очень строгим. Я печатала на скорость и время. Учитывалось количество опечаток и ошибок. Кажется, я за итоговый диктант по русскому языку так не волновалась, как за УПК. Еще должна была быстро поменять ленту на механической машинке и починить электрическую. Чуть ли не с завязанными глазами. Девочки-парикмахеры тоже стригли так, будто от этого зависела вся их дальнейшая жизнь. Про экзамен поваров ходили страшные слухи: они сдавали не только практику, но и теорию. После экзамена всем присваивалась категория. Например, я получила квалификацию четвертого разряда. То есть считалась машинисткой первой категории. Печатала со скоростью больше двухсот ударов в минуту.

Сейчас в школах тоже пытаются вернуть старый формат УПК. Только это плохо получается. Для начала детей запугивают: если не будут делать проекты, участвовать в конференциях, аттестат о среднем образовании не получат. Потом к детям приставляют специалиста из вуза, который должен помогать с проектом, но специалисту эти дети даром не нужны. Он хочет, чтобы от него все отстали. Как, впрочем, и дети, которые хотят, чтобы от них уже все отвалили. Все делается в последний момент на коленке, и все изнывают от тоски уже с полным осознанием того, что всё исключительно для галочки. Подростки не идиоты, они сразу понимают, где профанация. Еще нужно в выходные дни ездить в вузы, в которые человек совершенно не собирается поступать, и просиживать штаны, занимаясь ничем, ради общей фотографии на фоне института, которую потом отправят куда надо для отчетности. И снова детей запугивают: не поедешь – не засчитают, не выдадут диплом.

Еще восемь лет назад все было по-другому. Сын учился в физмат-классе и дома конструировал камеру Вильсона. Ему было интересно, рядом рыдала маленькая Сима, потому что Вася забрал ее черную краску, чтобы покрасить камеру, на самом деле картонную коробку. Это было даже весело. Мне не очень, потому что я потом отмывала эту краску по всей квартире, а Васе вполне. И защищал он проект в школе, а не в отдаленном районе Москвы во внеурочное время, как требуется сейчас. Вася делал то, что ему нравилось. И было достаточно справки о том, что он уехал в олимпиадную школу, победил в олимпиаде по физике для того, чтобы от него все отстали с внеклассной деятельностью. Наоборот, его все учителя поддерживали.

Мы тоже имели возможность выбора, которого у нынешних старшеклассников нет. А теперь, если учишься в айти-классе, защищай проект по айти. Если в медиаклассе, то исключительно связанный с медиа. Шаг вправо, шаг влево, и тебе снова грозят невыдачей аттестата о среднем образовании. Я разговаривала с классной руководительницей. Предлагала найти компромисс.

– А если все захотят защищать проект по другой специальности? – воскликнула классная. – Тогда из школы уберут айти-класс! И мы опустимся в рейтинге!

Я не стала спрашивать, почему моя дочь должна отвечать за всех, школу, в частности, и городской рейтинг в целом.

Подкосило меня другое. Сима пришла из школы и спросила:

– Что такое эвээм?

– Дай хотя бы направление, из какой области, – попросила я.

Чтобы хоть как-то рассмешить дочь, которая чуть не плакала, рассказала ей, как однажды, приехав в командировку в другой город, не смогла найти водителя, который меня встречал. На листочке было написано ГБ. Я решила, что это может быть горбольница, госбезопасность, государственный банк, а оказалось городская библиотека.

– Нам в конце одиннадцатого класса должны вручить диплом колледжа, что мы являемся операторами эвээм. А я даже не знаю, что это такое, – призналась Сима.

– Электронно-вычислительная машина. Так раньше назывались компьютеры, – догадалась наконец я. – И они были размером с ваш класс. Только потом уменьшились.

– Но я не могу быть оператором! Я даже не знаю, как это выглядит! – ахнула Сима.

Она всегда за честность. Перфекционистка. Сначала идет правда, потом она. Это очень мешает в школьной жизни. Классная руководительница поставила ей все посещения всех дополнительных вузов и консультаций, лишь бы Сима не начала задавать прямые вопросы и не требовала правды и честности. Что такое «для галочки», я так толком и не смогла ей объяснить.

– Ты же умеешь печатать, значит, вас учили. – Дочь все еще хотела получить ответы на свои вопросы. – Почему тогда нас не учат? Многие программы уже не действуют, нам же нельзя пользоваться пиратскими, это ведь нечестно. Тогда как нам сделать презентацию?

– Не знаю. Я не могу тебе ответить, – призналась я.

– Хорошо. Я не собираюсь становиться айтишником. Не буду работать с этими эвээмами. Но как тогда медицинский класс? Они тоже все делают для галочки? Они так же разбираются в медицине, как мы в этих машинах, которые никогда не видели? Да мы ни одной программы написать не можем! А как медики? Они же будут лечить людей. Живых. Не машины какие-то. Это ведь нечестно, неправильно! – Сима готова была расплакаться.

– Да, только ты не сможешь ничего изменить. И я не смогла, хотя разговаривала с классной руководительницей, даже звонила в министерство образования, чтобы разобраться в деталях, – призналась я.

– Наша классная смотрит на меня так, будто я подвела всю школу, – призналась дочь.

– Думаю, она с этим справится. Просто помни, что ты всегда можешь передумать. Это твой выбор. Не классной руководительницы и не школы. Твоя жизнь. Я тебя всегда поддержу, – сказала я.

– Ага, наша классная уже боится твоих сообщений, – рассмеялась дочь. – Я с ней сама поговорю про защиту проекта, не пиши ей. Ей тоже сложно. Она же должна обеспечить стопроцентную явку на все мероприятия.

– Ну, ты же айтишница. Вклей себя в фотографию, – предложила я.

Я думала, что пошутила. Но шутка неожиданно прошла. Сима вклеивала себя в отчетные фотографии, и все были довольны.

– Мам, все равно это неправильно. Я не должна получать этот диплом. Я не оператор эвээм. А Катя из медицинского класса вообще боится вида крови. Их учили брать кровь из вены на анализ, так она в обморок упала. Но она тоже получит диплом медсестры. А вдруг она кому-нибудь проткнет вену?

– Не проткнет. Медсестрой Катя точно не станет. У нее уже отбили желание. Будем надеяться, что она найдет себя в другой медицинской специальности.

– А наш инженерный класс? Они ведь должны уметь построить дом, а они не могут. Саша мне рассказывал, что вообще ничего не понимает. Ходит везде, на любые дополнительные занятия. Лишь бы дома не находиться. У него родился младший брат, так что дома творится дурдом. Саша ходит на все лекции, мероприятия, но не вникает. Сидит в наушниках. Какой из него инженер? Он вообще не хочет поступать в инженерный вуз. Ему музыка нравится. Он на гитаре играет.

Я не знала, что ответить дочери. Про то, что многое делается ради галочки, она уже поняла. И мне было очень больно оттого, что детям отбивают всякое желание смотреть в другую сторону, менять мнение, выбирать другую специальность, самим отвечать за собственный выбор и будущее.

…Муж уходил на встречу и попросил завязать галстук. Он не умеет завязывать галстуки. Да, такое бывает. Как не умеет водить машину, что всегда всех удивляет. Водитель в семье я.

– Ты всему этому научилась в школе? – ахнула дочь.

– Да, но не потому, что этого хотела. Мне пришлось. Поэтому я стараюсь оградить тебя от лишних знаний, – призналась я.

Было лето, мама тогда потеряла работу, и мне пришлось пойти работать помощницей в магазин. К маминой подруге, которая меня как-то туда устроила. За три летних месяца я научилась идеально складывать мужские рубашки так, чтобы не оставалось заломов. Подкалывать скрепками воротнички. Завязывать галстуки разными узлами. Позже, когда училась в институте, этим подрабатывала. Шла в магазин и помогала покупателям завязать галстуки. За помощь мне дарили шоколадку, коробку конфет или немного денег, которых хватало на ужин. Когда уже работала в газете, меня сразу же сочли ценным кадром: я завязывала галстуки для коллег лучше всех. Даже начальник отдела меня вызывал, чтобы я повязала ему галстук и помогла управиться с запонками. Когда началась мода на светские мероприятия, я вообще стала нарасхват, галстук-бабочку завязать вообще никто не мог, даже не представляли как.

Меня этому научила та самая продавщица в магазине, мамина приятельница. Я ее часто вспоминала. Светлана Владимировна. Она окончила театральный институт, собиралась стать актрисой. Но случился роман. Она влюбилась в дипломата. То ли из венгерского посольства, то ли из болгарского. Тот оказался прочно женат, отец троих детей. Узнав об адюльтере, его быстро отправили на родину, к жене и детям, а Светлану Владимировну, Светочку, посадили в тюрьму за связь с иностранцем. По подозрению в шпионаже. Что не подтвердилось. Но после нескольких лет в тюрьме Свету уже не ждали на киностудиях и в театрах: она перестала быть красавицей, растеряла зубы, мраморную кожу и взгляд с поволокой. Ей удалось устроиться только в магазин одежды, что уже было счастьем. Моя мама, в те годы работавшая адвокатом, пыталась отсудить для нее квартиру родителей, которую заняли дальние родственники. И маме это удалось. Так что Света была настолько благодарна, что взяла меня в ученицы и три месяца со мной возилась. Про галстук-бабочку и запонки просила никому не рассказывать. Этими навыками обычные советские продавцы не владели. Советские граждане, как правило, не носили рубашки с петлями для запонок и уже тем более смокинги с галстуками-бабочками.

Еще одним навыком, оказавшимся очень ценным, я тоже овладела помимо своей воли. Опять были летние каникулы. Моя мама снова переживала кризис в профессии. Денег не хватало даже на хлеб. Мама ничего не знала про финансовую подушку безопасности, жила по принципу «здесь и сейчас», не думая о том, на что мы купим еду завтра. Она, получив аванс за очередное дело, могла его спустить в тот же вечер, в ресторане. Или купить себе сапоги, мне платье, которые ни ей, ни мне не нужны. Сдать вещь тогда было невозможно. А сапогами и платьем сыт не будешь. Тогда мама, уехав в очередную командировку, обещавшую хороший гонорар, отправила меня к тете Наде, тоже своей бывшей клиентке. Кажется, мама помогла той отсудить алименты и разделить имущество после развода. Тетя Надя работала старшей медсестрой в больнице. И меня отправили туда вроде как на практику. Жила я в той же больнице. Тетя Надя научила меня делать уколы, ставить капельницы, разводить препараты физраствором или водой для инъекций, внимательно читать инструкции по применению лекарств, переворачивать лежачих больных, обрабатывать пролежни, подставлять утку для женщин и мужчин. Вставлять катетеры для мочеиспускания. Снимать налипшие на рану бинты, чтобы было не так больно. Накладывать новые. За три месяца я многому научилась. Знала, где можно поспать в случае чего, где поесть. Где найти врачей, где ординаторов. В какой подсобке лежит чистое белье и пеленки.

Когда много лет спустя моя мама оказалась в больнице, я действовала автоматически и интуитивно пошла, достала, перестелила. Поставила капельницу, нашла врача в ординаторской. Все больницы были устроены по одному принципу. Ничего с годами и десятилетиями не поменялось. Я подружилась со старшей медсестрой, зная, куда положить деньги, чтобы она обеспечила моей маме достойный уход. Я вышла из больницы и села на скамейку. На той, где курили врачи и медсестры. У меня тряслись руки. Какой-то ординатор молча протянул мне фляжку. Я знала, что там коньяк. Кивнула, не улыбнувшись, не поблагодарив. Ординатор счел меня своей. Он мне звонил и рассказывал о состоянии моей мамы. Он же добавил дополнительные обследования. Я привезла ему бутылку виски и книги. Он потом написал, что не пьет, а его мама стала моей поклонницей. И можно еще книг?

А после института, работая в ежедневной газете, я делала уколы секретарше, редактору и… кого я только не колола. Включая домашних питомцев от кошек до собак. Все говорили, что у меня легкая рука. Потом, когда родились дети, я сама делала им уколы и массаж. Теперь колю соседок по подъезду и мужа. Собаки тоже иногда приходят. Капельницу на швабре я уже вряд ли поставлю, хотя раньше могла. Но по-прежнему смотрю с телефонным фонариком уши, нос и горло детям. Слушаю их стетоскопом. Тетя Надя меня и этому научила.

– У меня много лишних знаний, и все поверхностные, – шучу я, когда опять угадываю с диагнозом и лекарствами. Всегда вызываю врачей, чтобы они подтвердили мои догадки.

Вот не знаю, хочу ли я, чтобы мои дети владели лишними знаниями. Наверное, нет. Сын, уже будучи студентом, решил стать волонтером и записался на курсы оказания первой помощи. На первом же занятии выяснилось, что он боится вида крови. Я это и так знала и давно его предупреждала. После каждого забора крови из вены Вася падал в обморок. Но он мне не верил, пока не увидел, как кровь может течь не в пробирку, а на пол.

– Почему ты не боишься? – спросил он меня.

И я не смогла признаться, что видела смерть, разные ее проявления, от несчастных случаев до естественных, с раннего детства. В селе все время кто-то умирал. А потом, кровь лилась просто рекой: резали баранов, куриц на поминки, свадьбы, торжества. Так что внутренностями, кишками, сердцем, почками и прочими органами меня сложно удивить, я их с раннего детства промывала для последующей готовки.

Вася едва смог окончить волонтерский курс. Ему было плохо от всего – вида крови, запаха экскрементов, дневной духоты, сменяющейся ледяным ночным ветром. Он сдал экзамен в теории, так и не научившись на практике делать искусственное дыхание, действовать при эпилептическом припадке, затягивать жгут, когда повреждена вена. Я всю жизнь сама делала себе уколы. В мышцу. Даже беременная. Изворачивалась и втыкала иглу. Да куда угодно. Мои дети на это не способны. Хорошо это или плохо? Не знаю, правда. Но отчего-то думаю, что хорошо. Я не хочу, чтобы эти знания им потребовались. Я не хочу, чтобы они выживали, хочу, чтобы просто жили.