Это нормально. Подросток имеет право разочароваться не только глобально в жизни, но и в конкретных вещах. Учится в айти-классе и вдруг решил перевестись в медиакласс, заниматься журналистикой. Пошел по стопам старшей сестры, студентки медицинского вуза, и поступил в медицинский класс в школе, а через год решил перевестись куда угодно, лишь бы не оставаться в медклассе.

Сейчас детей в школах заставляют определиться с направлением чуть ли не в пятом классе. Без права передумать. Выбрал специализацию – все, судьба твоя решена. А подросток терпеть не может, когда за него кто-то и что-то решает, поэтому бунтует. Одноклассница моей дочери Ксюша решила перевестись из инженерного класса с профильной математикой, потому что поняла, что не хочет поступать в архитектурный институт. МАРХИ окончили Ксюшины дедушки, бабушки, мама с папой. Даже старший брат страдает, сдавая сессию. Ксюша пошла против семьи и сознательно завалила все экзамены, автоматически отчислив себя из инженерного класса. Родители заламывали руки. Точно так же заламывала руки я, когда мечтала, чтобы мой сын учился в престижной школе. И год возила его на подготовительные курсы, чтобы туда поступить. Вася же хотел играть в шахматы, футбол и иметь еще что-то в жизни, кроме уроков. Он не просто завалил английский, который мог написать с закрытыми глазами, он сдал лишь пустой листок, даже не потрудившись хоть что-то там нацарапать наобум. Так что мои родительские амбиции разбились еще в четвертом классе. Да, Васю уже тогда было сложно заставить делать то, что он не хочет.

– Почему? – воскликнула я, как охрипшая чайка. А я тогда так переволновалась за его экзамены, что потеряла голос.

– По-другому ты не понимала, – ответил сын.

Я не нашлась что ответить. И это заявил четвероклассник. А теперь представьте подростка, который не хочет никуда поступать – дополнительные курсы, престижную школу, не важно, но все еще боится расстроить родителей. А родители каждый день талдычат, что он должен подумать о будущем, что-то понять и осознать. Подростки, как и маленькие дети, не умеют мыслить в подобных категориях, да и не должны. Они живут здесь и сейчас. Будущее для них не просто расплывчато, его вообще нет. Понять и осознать они тоже не могут, им бы с собственными габаритами справиться. Руки и ноги выросли, а как ими управлять, мозг еще не понял. Поэтому они без конца все роняют, бьют и врезаются в стены и шкафы на полном ходу. И им в этот момент предлагают подумать о своем будущем. Господи, да хоть бы до вечера дожили без кровотечений из носа, слез и обмороков.

Что делать? Предлагать. Огрызаются, отказываются – нормально. Можно сделать очередную попытку через день. Но только не оставлять в одиночестве. С подростками, как мне кажется, происходит та же история, что с грудными детьми. Если ребенок плачет и просится на ручки, еще поесть, еще песенку, еще поиграть или просто посидеть, то можно ему уступить или оставить одного, проплачется и уснет. Поймет, что плач не действует. Я всегда выбирала первый вариант. Как оставить плачущего ребенка без своего внимания, без поцелуев, нежности, гуляния по полночи на руках? Нет, я не могла. Ребенок ведь должен знать, что мама рядом, всегда, и днем и ночью. И сразу все отступит, все страхи улетучатся. Потому что мама будет шептать «шшш» и прижимать к груди.

Нет, я не призываю прижимать подростков к груди круглосуточно, но им отчаянно нужно знать, что мама рядом. Что хоть один человек в этом, как они считают, ужасном злобном мире находится на их стороне. И всегда поддержит. Я никогда не верила в свадебную клятву «быть вместе и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии». Я считаю, что такую клятву родители должны давать своим детям-подросткам. Не оставлять своих детей, даже когда они говорят «Мам, ну хватит меня обнимать», «Мам, ну можно хоть пять минут мне одной побыть?». Мои дети ни разу не сказали мне «отстань». Они не хотели, чтобы я от них отставала, или знали, что все равно не отстану.

Если подросток не знает, чем ему заняться, предлагайте мастер-классы, лекции, все что угодно, только не отставайте. Сын сам искал себе олимпиадные школы, дополнительные занятия, мне оставалось только оплатить и пожелать удачи. Дочь тоже искала сама, но хотела, чтобы и я участвовала в поисках.

Так я оказалась на мастер-классе, где и старших школьников, и взрослых учили красить ткани натуральными красителями, вязать крючком, вышивать крестиком и показывали другие техники. Сима была в полном восторге, тут же включившись в процесс, ей было интересно все. А я села за стол и пыталась дышать, чтобы снять стресс, глубокий вдох, глубокий выдох. Я видела горящие глаза дочери, которая то что-то красила, то вязала, то плела, и вспоминала свое детство. Да, именно я научила дочь вязать и на спицах, и крючком. Показала ей, как вышивать крестиком. Сима владеет всеми строчками на швейной машинке и умеет много чего еще. То, что в моем детстве считалось обязательным навыком, сейчас превратилось в увлекательный мастер-класс. Я вязала салфетки крючком, которые потом кладут на телевизор, чтобы было красиво, – так было принято в нашем северо-кавказском селе. Если не свяжешь и телевизор окажется без салфетки – позор перед соседями. Порвались носки? Надо поставить заплатку. Тоже особым способом. Стало мало платье? Можно надставить рукава. Пристрочить к подолу кружева. Как и многие женщины моего поколения, я умею сострочить наволочку и пододеяльник. Подшить брюки. Владею всеми видами ручных швов, включая потайной.

Я вспоминала, как однажды сломала швейную иглу на ножной швейной машинке в школе, и бабушке пришлось заказывать ее аж в Москве. Я тогда чувствовала себя вредительницей, преступницей. Швейная машинка для поколения моих учителей была бесценной кормилицей и поилицей. Я видела, как учительница труда плачет, глядя на сломанную иглу. Найти запасную было практически невозможно. На этой машинке учительница подрабатывала, о чем все знали, шила платья на выпускной, постельное белье, подшивала занавески, брюки, подгоняла платья по фигуре. А я лишила ее заработка. Пусть и по неосторожности. Я была подростком. И мне в тот момент хотелось только одного – умереть. Хорошо, что рядом была бабушка, которая пообещала учительнице достать любые иглы для любых тканей. А если бабушка что-то обещала, она это обязательно делала.

– Из-за какой-то иголки рыдать точно не стоит, – сказала она мне, когда я, заливаясь слезами, гадала, как лучше самоустраниться. – Вот когда я умру, тогда и поплачешь. А из-за остального не стоит, поверь.

И вот когда я увидела дочь, сидящую за ткацким станком, мне опять стало нехорошо. Этот современный станок был похож на тот, из моего детства, лишь отдаленно. Мой был больше, и к нему нужно было «подсаживаться». Так это и называлось «подсесть к станку». Не станок для хозяйки, а хозяйка для станка. Я сидела, скрючившись, пока тетя Неля, наша соседка, учила меня плести коврик для прихожей. Если девушка не умеет плести коврик, грош ей цена. Кто такую замуж возьмет? Я никак не могла справиться с челноком, деревянным бруском, который требовалось продевать сквозь нити. Тетя Неля без конца твердила, что нельзя рвать, нужно быть аккуратнее, но у меня не получалось. Я сидела, скрючившись, перед старым ткацким станком. Тетя Неля говорила, что на этой табуретке сидела еще ее прабабушка, а челнок специально для нее в подарок сделал прадедушка. И это был просто шикарный подарок. Я не понимала, как можно восторгаться челноком и кому вообще нужны эти самотканые коврики, когда можно купить в магазине любой ковер. Но тетя Неля считала иначе и вырывала нитки, которые я сплела. Несколько часов работы. Все не так, плохо, недостаточно плотно. Надо переткать. Я чуть ли не в голос орала и плакала от отчаяния. Там, за окном, была настоящая жизнь, цвела сирень, Мурат хотел позвать меня на свидание, о чем мне тайно сообщила моя подруга Мадина. А вместо всего этого я сидела в сарае тети Нели над ткацким станком, с этим дурацким челноком, который никак не впихивался между нитями.

Конечно, я злилась, уже сама рвала нити, понимая, что тетя Неля все равно их оборвет. Однажды совершила страшное. Просто мне все до одури надоело, хотелось гулять, развлекаться, жить обычной жизнью, а не сидеть часами, прикованной к станку. Тетя Неля зудела все про то же: что я должна подумать о своем будущем, стать хорошей хозяйкой в доме, а для этого необходимо научиться плести напольные ковры, иначе никто замуж не возьмет. Я не хотела замуж, я хотела на свидание с Муратом, которому в тот момент было наплевать на коврики, как и мне. Вряд ли он видел меня своей будущей женой. Я совершила преступление. Оторвала челнок, считая его виновным в моих кривых руках и никак не удававшемся плетении, забежала на кухню, где всегда была разожжена печка, открыла, обжигая пальцы, заслонку и бросила челнок в огонь. Стояла и смотрела, как он горит. Горел он, надо признать, очень медленно. Вдруг рядом оказалась тетя Неля. Она увидела челнок в печке и попыталась его достать, голыми руками. Что было потом, я уже плохо помнила. Бабушка рассказывала, что я пыталась спасти тетю Нелю, которая решила зажариться в печке вместе с челноком. Я ее оттащила, но горящие угли все же попали мне на руки. Поэтому я получила сильные ожоги. Вместо того, чтобы полить ожоги растительным маслом, как делали все в деревне, я налила таз с холодной водой и засунула туда руки тети Нели и свои. И только поэтому спасла всех от пересадки кожи. Иначе обе остались бы инвалидами. Про то, что ожоги нельзя заливать маслом, мне рассказала бабушка. Она прошла всю войну, и у нее, помимо контузии, разрыва барабанной перепонки, остался ожог на бедре. И тогда врач заливал ее холодной водой, а не маслом. Бабушка твердила, что народные рецепты полить маслом облепихи, как делали в деревне, не самый лучший способ.

В больнице я пришла к тете Неле. Мы лежали на одном этаже.

– Почему вы стали вытаскивать челнок? – спросила я. – Вам так важна память о прадедушке? Это же просто деревянный брусок, больше ничего.

– Да, ты права, просто брусок. Даже не знаю, почему я за него так держалась. Этот брусок прадедушка сделал из кизилового дерева. Тогда считалось, что именно такие челноки, непременно из кизилового цветущего дерева, станут самыми гладкими, самыми легкими и послушными. И их тяжело расколоть, они прочные.

– Да, красивая легенда. Из кизилового дерева, которого тут полно, любой дурак челнок сделает, – хмыкнула я.

– Да, это так, – улыбнулась тетя Неля.

– Получается, я уничтожила вашу семейную реликвию! – Мне стало страшно – а вдруг какая кара настигнет?

– Ничего ты не уничтожила, не переживай, а реликвию восстановили.

– Как это? – не поняла я.

– Тимур, мой сын, сделал такой же челнок, лучше прежнего. Очень гладкий, – рассмеялась тетя Неля.

– Не понимаю, – призналась я.

– Ну что непонятного? Челнок что, долгожитель какой-то? Или ты первая решила его сжечь? Ой, я тебя умоляю! Мое дело поддерживать легенду. А Тимур мне помогает, всегда все отреставрирует как было. Не придерешься, – отмахнулась тетя Неля.

– То есть это не челнок вашей прабабушки, который подарил ей ваш прадедушка? – Я все еще пыталась собраться с мыслями и чувствами.

– Нет, конечно! Каждый сам придумывает себе историю, в которую хочет поверить. Я сама этот челнок столько раз в печку бросала! Не сосчитать! Думаешь, только у тебя терпения не хватало? Да я однажды, как раз в твоем возрасте, разобрала этот станок и решила его сжечь, чтобы больше не мучиться. Мама остановила, когда я собралась первую доску в печку забросить, – пожала плечами тетя Неля.

– И что вам за это было? – ахнула я, представляя весь ужас ситуации.

– Еще месяц собирала на огороде колорадского жука. А я его ужасно боялась.

Да, и я собирала колорадского жука с картошки. Его нужно было снять с листа и погрузить в консервную банку, в которой плескался керосин. Жуки никогда не заканчивались. Только соберешь, можно начинать сначала. Это было проклятием и тем еще наказанием за проступок. Лучше уж все сковороды песком оттереть от ржавчины и налета. Но я жуков никогда не боялась, даже не знала, что бывает такой страх. О чем и сообщила тете Неле.

– Ой, ты не представляешь. У меня начиналась рвота, когда я только этого жука видела. Мне плохо становилось так, что я замирала на месте, на грядке с картошкой, и шагу не могла ступить! – воскликнула она. – Больше ничего не боялась, только этих жуков. Все об этом знали. Так что мне досталось самое худшее наказание из возможных. Наверное, поэтому я решила плести. Чтобы больше не возвращаться на огород.

…Я посмотрела на Симу. Она сидела за ткацким станком. Преподавательница показывала, как сделать удобнее, что поднять, что опустить. Должно быть удобно ткачихе, а не станку. Да и станок стал подвижным, он поднимался, опускался, отклонялся и разве что сам не плел.

Да, челнок остался. И вряд ли он был сделан из цветущего кизилового дерева. В лучшем случае из обычного. А так из спрессованной древесины. Тетя Неля твердила, что челнок всегда чувствует, из чего сделан. Этот, на мастер-классе, вряд ли был из хорошей семьи, как говорят. И даже преподавательница в какой-то момент запуталась в нитях. Я, не сдержавшись, встала и показала, как все исправить. Кажется, Сима смотрела на меня с ужасом. То есть она знала, что я много чего умею из-за тяжелого детства, проведенного в селе, но не до такой же степени!

И я опять настаиваю, будьте со своими детьми-подростками и в горе, и в радости. Иногда вам это нужнее, чем им. Я на том мастер-классе смогла отпустить свои страхи, и мне наконец перестала сниться тетя Неля с колорадским жуком и я сама на берегу обрыва, готовая сброситься в бурлящую реку от страшного позора. Потому что другого выхода нет – я сломала иглу на швейной машинке.