Тут я совсем не показатель. Меня всегда считали тревожной мамой, замучившей детей гиперопекой. Мама-наседка, квочка. Так и есть, не отрицаю. Я всегда возила детей, везде встречала. Даже если отправляла в лагеря, олимпиадные школы, на спортивные сборы, всегда говорила, что приеду в любой момент, по первому зову. И всегда была на связи. Сын начал ездить самостоятельно уже в шестнадцать, но знал, что я найду способ прилететь, доплыть, доехать, если с ним что-то случится. Студентом он объездил всю Россию, путешествовал по городам, где жили его однокурсники и друзья. Сейчас живет отдельно. И моя гиперопека на его самостоятельности никак не отразилась. Он взрослый человек, принимающий взрослые решения.

С дочерью было сложнее. Если сын со второго класса ходил в школу сам, дочь мы провожали до шестого. Она занималась художественной гимнастикой, и ее «не видел» лифт. Слишком мало весила. Поэтому приходилось ее спускать, а потом поднимать. Так что самостоятельно она стала ходить в школу в классе седьмом, когда набрала нужный вес.

Но на дополнительные занятия мы до сих пор ее возим и встречаем. Мне все еще страшно. Это мои травмы, не ее. Помня себя в пятнадцать лет, не хочу, чтобы она пережила то же, что и я. На нашей станции метро буквально жил, иначе и не скажешь, эксгибиционист. Он ходил голым. Пальто было накинуто на голое тело. При любом случае этот мужик, звали его Славик, старался его распахнуть и показать себя всем желающим. Славика забирали, отправляли в психушку, откуда он выходил и принимался за старое. Все знали, что он хоть и сумасшедший, но безобидный, что было правдой. Он никогда ни на кого не нападал. Но я бы не хотела, чтобы моя дочь столкнулась в метро с пусть и безобидным эксгибиционистом. И не хочу ей рассказывать, как Славик однажды перешел черту и накинулся на девочку, стоявшую на платформе. Девочка его толкнула. Славик упал на рельсы. Поезд не успел затормозить. Девочка все видела – как голова Славика разминается колесами поезда.

А еще я помню, как один маньяк позарился на мои золотые сережки-гвоздики. Я шла от метро, дорога тогда занимала минут пятнадцать. Золотые гвоздики мне подарила бабушка. На повороте находился магазин «Вино». Я надеялась, что мужчина, следующий за мной по пятам, зайдет в магазин. Но нет. Именно там, у витрины, он меня зажал и потребовал снять сережки. Мимо шли люди. Один мужчина хотел вмешаться, но жена его остановила: «Не лезь. Нам проблемы не нужны». И мужчина прошел мимо. Еще я видела машину милиции, которая всегда дежурила у магазина, но они уехали. Хотя прекрасно видели, как мужик практически душит девочку-подростка. Я обещала этому маньяку снять сережки и отдать. Отчего-то было дико страшно, что он порвет мне мочку уха. Страшнее, чем пырнет ножом или задушит. Но он не хотел сережек. Ему нравилось душить. Меня спасла Зина, продавщица в магазине. Она вышла и шандарахнула этого маньяка по голове бутылкой коньяка. Я тогда еще подумала, это же куча денег. Маньяк разжал хватку и упал.

– Беги уже, – сказала мне Зина, – сама разберусь.

Прошло очень, очень много лет, но я до сих пор помню те ощущения, как он меня душит, как я боюсь за мочку уха, как Зина его бьет и он сползает по мне. Помню запах коньяка и мочи. Я описалась от страха. Еще помню лицо того мужчины, который хотел за меня вступиться, но не стал. Надеюсь, он жил с этим лицом много лет. Лицо труса. Хочу ли я всего этого для своей дочери?

Я тогда рассказала маме, что случилось. Мама пожала плечами:

– Зачем ты там пошла? Другой дороги, что ли, не было? Сама виновата, – заявила она.

Получалось, что я виновата в том, что со мной произошло. Пошла не той дорогой. И я думала, что да, сама виновата. Зачем пошла по дороге, считавшейся опасной? Я просто хотела побыстрее прийти домой, а та дорога экономила десять минут, была короче.

И тут появляется еще одна тема, о которую ломаются родительские копья.