Если хотите почитать самые жаркие комментарии по этому поводу, откройте первую попавшуюся ссылку в интернете.

Тут я опять не показатель. Во-первых, считаю, что следить за личной жизнью человека как минимум неприлично. Вам бы понравилось, если бы, например, муж повесил на вас «жучок» и знал о каждом вашем шаге? Телефон мужа смотреть, как мне кажется, тоже плохая идея. Как залезать в чужую сумку. Как взять чужую вещь. Преступление, если хотите.

Сейчас у каждого подростка есть банковская карта. А раньше, например, когда мой сын был подростком, все предпочитали наличные. И если он просил у меня деньги, а я, например, была занята и говорила: «Возьми в кошельке», – он приносил мне сумку. Чтобы я сама достала кошелек и сама выдала ему нужную сумму. Он бы не позволил себе залезать в мою сумку и в мой кошелек.

Но возвращаясь к родительскому контролю. Помню, как в школе появилась система оповещения по СМС. «Ваш ребенок зашел в школу во столько-то», «ваш ребенок вышел из школы во столько-то». Только система все время сбоила. И я получала сообщение, что мой ребенок вышел из школы, когда этот ребенок уже сидел на кухне и обедал. Так что я ее отключила, чтобы не вздрагивать в одиннадцать утра от сообщения, что мой ребенок вошел в школу. С сыном, когда он был в поездках, у нас существовала договоренность: он звонит и ставит меня в известность о своем состоянии. Если он должен выйти на связь, допустим, в одиннадцать утра, значит, это одиннадцать, а не одиннадцать ноль пять или одиннадцать десять. Потому что мама за эти пять-десять минут побегает по потолку, понервничает, потом возьмет себя в руки, заодно купит билет на самолет и свалится как снег на голову. Опять же, у меня был номер телефона друга сына, соратника по авантюрам и путешествиям. Для экстренной связи. Я ни разу им не воспользовалась.

Однажды Вася собрался поехать в Казань с друзьями. Кажется, первое его самостоятельное путешествие. Он сам забронировал квартиру, билеты. Мой муж был категорически против поездки, считая, что рано, опасно. Подростки, с ними что угодно может случиться. Тогда я написала знакомым в соцсетях, кто живет в Казани и в случае чего может присмотреть за тремя парнями, с виду уже взрослыми, а на самом деле еще не сильно разумными детьми? Откликнулись многие, друзья и совсем не знакомые люди, за что я не перестаю всех благодарить. Я пришла в комнату к сыну и показала переписку.

– Выбирай, кого ты хочешь видеть на пороге своей квартиры, если вовремя мне не напишешь или не позвонишь, – сказала я.

Вася мог выбрать из оперной певицы, известного журналиста, мастера спорта по вольной борьбе, бабушки с пирожками и еще человек двадцати разных профессий и талантов.

– Мам, я все понял, – кивнул Василий.

Я оценила его ответственность, когда он позвонил мне в нетрезвом виде и, еле ворочая языком, сообщил:

– У меня все хорошо. Не надо бабушки с пирожками.

После этого, кажется, упал и заснул. Но позвонил вовремя. А незнакомая бабушка с пирожками, кажется, врезалась ему в память как самое страшное, что может произойти. Странно, конечно. Я бы больше боялась мастера спорта по вольной борьбе.

Когда сын стал жить отдельно, я, конечно, волновалась. Чудят не только подростки, но и вполне сознательные люди. Но в нашем случае скорее сын волновался за меня и отца. Я в семье отвечаю за экстренные случаи, а муж за лирику. Если звонит отец, можно перезвонить не сразу. Отца может интересовать, взял ли сын зонтик, потому что обещали дождь. Если звоню я, Вася перезванивает через секунду. Я не беспокою без веского повода. На сообщения Вася отвечает тоже по-разному. На вопрос «Как дела?» папе он пишет: «Хорошо». Мне же «Все хорошо», потому что я предпочитаю распространенные предложения. Но тут я написала ему, можно ли позвонить, поговорить. Вася перезвонил в панике: «Что-то случилось?» Мне даже стало обидно, я просто хотела услышать голос сына, соскучилась. То же самое было, когда он получил от отца сообщение: «Васюша, как ты?» Васюшей сына называю я. Сын решил, что что-то случилось, раз я пишу с телефона папы. Тут уже обиделся муж, заявив, что он тоже всегда называл Васю Васюшей.

С дочкой с родительским контролем тоже получалось плохо. У меня нет доступа даже в ее электронный дневник. Опять что-то произошло с системой, и, чтобы восстановить все коды и пароли, пришлось взломать мой, родительский доступ. Дочь, как я уже писала, учится в айти-классе, у Васи тоже хорошо с программированием, так что они меня дружно взломали, а наладить обратно забыли. Но дочь иногда показывает мне оценки.

Если бы я и хотела установить геолокацию на ее телефоне, без Симы точно бы не справилась. Обычно она мне все устанавливает и скачивает. У нее это получается в разы быстрее. Опять же, телефон дочери – ее личная жизнь. Она знает, что я не позволю себе читать ее переписку.

У нас есть договоренность. Если она уходит гулять с подругами, отправляет мне сообщения, что все хорошо. Они доехали, дошли, куда бы ни направлялись. Однажды подружка пригласила ее на день рождения в торговый центр. Хотели поиграть в боулинг, съесть пиццу, но завернули еще в кино. Кажется, шел трехчасовой «Аватар». Про кино я подозревала, но не про три часа. Сима позвонила, когда вышла из зала:

– Мам, ну тринадцать пропущенных звонков – это уже слишком! – заявила она.

Да, она права. Слишком.

Совсем недавно я предложила придумать кодовое слово на тот случай, если ей будет грозить опасность. Чтобы я понимала, что ей требуется помощь. Так, кстати, советуют многие психологи. Сима посмотрела на меня с жалостью и поставила диагноз:

– Мам, ты смотришь слишком много сериалов.

Опять пришлось с ней согласиться.

Да, я не показатель. Мне достались очень ответственные дети. Они не прогуливают школу, не обманывают. Но, может, потому, что им не нужно меня обманывать? Если за ними не следят, то и скрываться нет никакой необходимости. Если раньше сын, а теперь дочь устают от бесконечных уроков, они спокойно могут мне сказать, что завтра хотят прогулять. И послезавтра тоже. Я пишу классной руководительнице, что у нас «семейные обстоятельства» – фраза-оправдание для всего на свете, от поездок до прогулов, и проблем не возникает. Но у подруги дочери, например, мама строгая и заставляет ходить в школу. Девочка кивает, уходит и плачет на переменах в школьном туалете. От усталости, недосыпа, оттого, что не может сказать маме правду: ей хочется просто отдохнуть один день. Другая подружка тоже уходит в школу, но доходит до кафе, где и сидит полдня. Что делает? Рисует, смотрит аниме, мама категорически против подобного увлечения. А я не могу представить, как можно подростка заставить что-то сделать. Вот чисто технически? Если я скажу дочери, что она без разговоров должна идти в школу, Сима посмотрит на меня с жалостью и спросит, как я себя чувствую. Может, давление опять скачет? Я не представляю, как можно заставить человека сделать что-то против его воли, если речь идет о родителях и детях. Да и глобально тоже не представляю. Подростки отказываются что-то делать лишь по веским причинам, это я точно знаю. Они не всегда их озвучивают, но причины точно есть. Может, лучше просто спросить, чем ломать через колено?

Моя приятельница, умная, образованная, тактичная женщина, следит за дочерью безостановочно. Там не только родительский контроль, там тотальная слежка. Девочка об этом знает, но еще не разбила телефон об стену, чтобы не расстраивать маму. Впрочем, в каждой ситуации есть две стороны. Когда этой девочке, назовем ее Соня, было лет десять, она с подружкой после тренировки решила пойти в торговый центр. Бабушка, которая должна была ее встретить, задержалась, а Соня не захотела ждать. Телефон был выключен, чтоб не трезвонил в раздевалке. Бабушка оббегала всю школу, обошла все туалеты. Наконец охранник вспомнил, что две девочки выходили одни. Сказали, что родители ждут их на улице. Да, многие приезжали на машинах и ждали детей, не глуша мотор. Мама второй пропавшей девочки собиралась бежать в полицию. Когда родители уже сошли с ума, а бабушке не помогал валокордин и валидол, эти две звезды заявились домой. Точнее, каждая в свой дом. Довольные и радостные. Оказалось, мама второй девочки оформила ей детскую карту и положила на нее пять тысяч. Чтобы дочь чувствовала себя самостоятельной и развивала финансовую грамотность и ответственность. Дальше девочки справились сами: загрузили яндекс-такси, привязали карту, вызвали такси, доехали до торгового центра, погуляли там, потом снова заказали такси на два адреса, благополучно доехали. В свое оправдание заявляли, что вызвали «детское такси», то есть вроде как безопасное. После того случая моя приятельница и начала следить за дочерью. Ее можно понять.

Когда я уже написала этот текст, думая, что все делаю правильно, жизнь показала, что все не так. И если вдруг знаю, как правильно, то ошибаюсь.

Как поседеть за два часа даже с окрашенными волосами? Легко. Перестать есть? Тоже, оказалось, никаких проблем. Даже желания не возникает. Дрожат руки, давление подскакивает, и кажется, что сейчас взорвется голова. Мозг не работает, логика отключается. Последнее, что помню, как ищу в интернете координаты «Лизы-Алерт».

Дочь, как я уже рассказывала, предельно пунктуальная. Она всегда соблюдала договоренности: звонить, предупреждать, если задерживается, держать меня в курсе своих перемещений, в том числе незапланированных. Да, я мать с гиперопекой и очень тревожная, о чем Сима прекрасно знает. И старается меня не расстраивать. Да и не в ее характере пропасть и не выходить на связь. Она самостоятельно ездит в художественную школу, гуляет с подружками, но я всегда, безо всяких трекеров знаю, где она находится и с кем.

У дочери появилась новая подружка по фехтовальному клубу. Я была с ней не знакома. Знала лишь, что она старше моей дочери на два года. В воскресенье девочки собрались погулять в парке. Сима, как обычно, мне писала: все хорошо. Мы заранее договорились, когда она должна вернуться домой. И ни разу до того случая дочь не задерживалась. Прошло уже больше часа, как я получила от нее сообщение, что все хорошо. Пыталась приготовить ужин. Через два часа написала, что пора бы ей пойти домой. Еще через пятнадцать минут, что вот правда надо домой. Завтра в школу, рано вставать. Что меня испугало? Сообщения в вотсапе были с одной галочкой, то есть недоставленные. И, конечно же, непрочитанные. Я звонила несколько раз, дочь не ответила. Моя Сима, которая ни разу за все шестнадцать лет не проигнорировала мой звонок или сообщение. А еще связь – где она может находиться вне зоны доступа? Почему не получила мои сообщения? Через два часа после того, как дочь должна была быть дома, но все еще не отвечала ни на звонки, ни на сообщения, а у меня уже тряслись руки, я написала тренеру, узнала телефон мамы ее подруги, написала ей и позвонила. Тренера, кстати, я нашла в Уфе, куда он уехал на соревнования. Но мне не привыкать разыскивать людей в других городах. Потом нашла контакты «Лизы-Алерт» и собиралась заявлять о пропаже ребенка.

Это были самые страшные два часа в моей жизни. Конечно, я представила себе самое худшее: дочь похитили, увезли, завлекли в какую-то квартиру, напоили, что-то подсыпав, и так далее. Но моя дочь никогда бы не поехала не пойми куда не пойми с кем. Или я плохо ее знала? Самое страшное, что я, переписываясь с тренером, дозваниваясь до мамы другой девочки, действовала как автомат: собрала документы, нашла фотографию дочери, записала, какая на ней была одежда. Я накрасила ресницы и переоделась. Собрала отдельную сумку, положив туда теплую куртку, свитер. Налила в термос чай. Бросила шоколадку. Потом собрала аптечку для экстренных случаев. Ходила по квартире и не знала, что еще должна собрать.

Я, не веря ни в какого бога, молила всех и сразу сохранить мою дочь. Забрать мою жизнь, только не ее. Молила так, что меня даже Будда должен был услышать, хотя он точно за нас не отвечал.

Дочь позвонила сама. Когда я уже даже молиться перестала. Голос был не ее, другой. Опрокинутый.

– Мама, прости, я сейчас приду, – сказала Сима.

Пока она шла, я распотрошила аптечку: достала зеленку, бинты, перекись водорода. Не знала, что увижу.

Оказалось, девочки просто засиделись и заболтались. Сима забыла о времени и о том, что должна меня предупредить, если задержится. Почему не доходили сообщения? Видимо, в том месте не было связи.

Я расплакалась. Мне было очень больно. Я пережила дикий страх за ребенка. Сима же твердила: «Прости, я так больше не буду».

Я сказала, что просто за нее испугалась. Она ответила, что больше не будет гулять с подружками, если мне так будет спокойнее. Я говорила, что нужно было всего лишь предупредить, а дочь отвечала, что я ее никогда не прощу. И все время буду припоминать ей этот случай. Я снова твердила, что «сержусь» – не совсем уместный глагол. Я боюсь за нее, переживаю так, что сердце останавливается.

– Теперь я чувствую себя виноватой. Пожалуйста, прости меня, – повторяла Сима.

Да, она не сопротивлялась, когда я ее тискала и прижимала к груди. Целовала и обнимала. Она пообещала, что будет держать меня в курсе своих перемещений.

Но правда, в тот момент я хотела только одного – поставить ей в телефон трекер, чтобы знать, где она находится. И еще один на ее рюкзак. Да облепить всю ее любыми средствами слежения, чтобы больше никогда не выпускать из виду. Два часа без связи. С телефоном, который не подает признаков жизни. Я имею право считаться нервной мамой. Иначе почему меня до сих пор трясет.

Трясло, надо сказать, не только меня, как выяснилось. Наш тренер, находясь в Уфе, тоже названивал маме той девочки и той девочке тоже. В перерыве между выходами своих воспитанников. Когда я написала ему, что все нашлись, он тоже выдохнул. Я это почувствовала. Наш тренер лучшее, что могло случиться с девочкой-подростком. Он чуткий, понимающий, серьезный. И у него растет маленькая дочь. Папы дочек – они другие. Они за любую девочку, маленькую или уже вроде как большую, всю сборную по фехтованию поставят на уши со шпагами наголо. Еще и саблистов с рапирщиками привлекут. Но, что еще важнее, тренер тоже позже не вспоминал ту историю, как и просила Сима. Но теперь она точно знала, что не может подвести не только меня, но и еще тренера, а еще и юношескую сборную по фехтованию, которую он тоже тренирует.