Я СТОЮ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ, КАТАНА ПЕРЕКИНУТА ЧЕРЕЗ СПИНУ. ОНА НАЧИНАЕТ ДУБАСИТЬ меня по рукам и пинать коленом по заднице, пока я не падаю на живот.

– Хорошо, теперь давай зажимы.

Ее рука обвивается вокруг моей шеи, и она кряхтит и постанывает, прилагая все силы, чтобы перевернуть меня.

Я напрягаюсь, чтобы удержать ее, но она продолжает давить, и ей удается вырваться.

Катана наваливается сверху, хватает меня за запястья и пытается отвести их назад, чтобы прижать меня к себе, – но на этом этапе она всегда выдыхается. Через двадцать секунд ее хватка начинает ослабевать, и я понимаю, что она вот-вот расслабится и отпустит меня.

– Уткнись подбородком мне в плечо и сильно надави.

Она так делает, и мои руки слегка расслабляются, как раз настолько, чтобы она смогла прижать их к мату. Ах так? Выгибаю спину, приподнимаю ее, разворачиваюсь, выскальзываю и швыряю девочку на мат, прежде чем вскочить.

Катана таращится на меня, широко раскрыв глаза, словно не может понять, чем она тут занимается, и я улыбаюсь ей, откидывая волосы с лица.

– Уже лучше.

Она сияет, приподнимаясь на руках.

– Неужели я почти поймала тебя?

– По крайней мере, ты не сдалась.

Тут она мрачнеет и закрывает глаза.

– Я бесполезна…

Это заставляет меня нахмуриться; я отворачиваюсь, вытираю пот с лица и делаю глоток воды из бутылки.

Я слишком хорошо знакома с этим словом, и эмоции, которые оно вызывает, – совсем не шутка.

Я морила себя голодом. Изнуряла рутинными занятиями. Час за часом, день за днем.

Год за годом.

Оглядываюсь на темноволосую девушку на полу, она кажется невинной, даже несмотря на то, что ее прошлое темное и трагичное. Как и мое, хотя со мной все было по-другому.

Последние три недели распорядок мого дня практически не меняется – каждый день я уделяю Катане четыре часа времени. Честно говоря, я предпочла бы не иметь с ней никаких отношений, но я начинаю понимать, что это неправильный подход.

Катана – моя невестка, или как там называется сестра мужа. Такова легенда. Но потом она будет девушкой Грейсон Восточного округа. Потому что она дочь Сальвадора Хенли, и рано или поздно это придется открыть.

Но сейчас она просто девушка, которая всю свою жизнь была одинока и стремилась всем угодить. И она отчаянно желала, чтобы о ней не забыли. Часть ее духа умерла после того, как Энцо раскрыл правду, которую она пыталась спрятать от меня.

Но опять же, все ее колкости в мой адрес были порождены отчаянием.

Кем она была, если не его женой? По ее мнению, абсолютно никем.

О, я могу это понять.

И я… Я не хочу такого для нее.

Все мои мысли о том, что она не может опозорить нас всех, с которых начались мои тренировки с ней, в какой-то момент сошли на нет. Или, может быть, все было не совсем так, но я только недавно осознала это.

Нет, все определенно так и должно было начаться, но сейчас все по-другому.

Сейчас я хочу помочь ей, как хотела бы, чтобы кто-нибудь помог мне. А кто может сделать это лучше, чем я, которая знает, каково это – быть незаметной в толпе? Если не вмешаться, она так и останется никем. Конечно, сразу она не станет ни самой сильной, ни самой умной, но со временем, кто знает. Она уже многому научилась, и у нее больше интуиции, чем я ожидала, когда дело доходит до рукопашного боя и защиты. Она может найти свою нишу и преуспеть в ней.

Но даже если она этого не сделает, даже если она останется неполноценной во всех отношениях, будь я проклята, если она начнет ненавидеть себя за это. Возможно, я еще не так хорошо ее знаю, но я уверена, что она не испорчена идеей статуса, и я хотела бы попытаться помочь ей сохранить чистоту.

Ничто в нашем мире не разрушает быстрее, чем стремление к власти.

Повернувшись к Катане, выливаю ей на голову полстакана ледяной воды, и она, вскочив, смотрит на меня, отплевываясь и вытирая лицо.

– Ты…

Вместо того чтобы наговорить гадостей, я протягиваю ей руку.

Она с опаской смотрит на нее, но я жду, и в конце концов она вкладывает свою руку в мою.

Потом я снимаю шорты и майку и бросаю их в ведро рядом со скамейкой, и Катана, следуя моему примеру, молча делает то же самое.

– Пятьдесят бассейнов, и на сегодня все.

– Только пятьдесят? – спрашивает она. – Я могу добить до ста. Вчера осилила девяносто. Дай мне шанс, и я тебе покажу.

Смотрю на нее, распуская волосы и бросая резинку на сиденье.

– Я знаю, что ты можешь, но уже за полдень.

– Ой, да, верно. Ты же не можешь тратить на меня весь свой день.

Она кивает, отводит от меня взгляд, поворачивается к бассейну и ныряет в него. Жду, когда она доплывет до противоположного бортика, прежде чем последовать за ней. Делаю свою норму и направляюсь в душ еще до того, как она закончит.

Переодевшись, собираю волосы в аккуратный тугой пучок на затылке и наношу немного косметики. Сажусь и жду.

Катана появляется через тридцать минут, она останавливается, когда видит, что я сижу в мягком кресле в углу.

– Я думала, ты уже наверху, – бормочет она, подходит к зеркалу и начинает поправлять свои короткие темные волосы. Небрежно проводит по ним щеткой, распутывая пряди, и зачесывает их назад, как будто никто не учил ее правильно расчесывать волосы. А ведь и не учил, наверное. Я съеживаюсь и встаю.

Она вздрагивает, когда я подхожу и указываю на стул. Плотно сжав губы, Катана садится. Выбрасываю щетку в мусорное ведро, беру расческу, которой пользуюсь сама, и начинаю расчесывать ее с кончиков, медленно продвигаясь вверх, пока пряди не становятся послушными и ровными.

– Так приятно, – шепчет Катана, закрыв глаза. – Твоя мама так тебя причесывала?

Моя рука замирает на полпути, прежде чем я успеваю выдохнуть, хотя мне и удается сохранить безразличное выражение лица. Я ни с кем не говорю о своей маме. Никогда.

Только Энцо сказала, что ее убили, не вдаваясь в подробности.

Но по какой-то причине мои губы начинают шевелиться раньше, чем я осознаю это.

– Да. Она так делала каждое утро и каждый вечер, пока не умерла.

Катана поднимает глаза, ища мое отражение в зеркале, а я откладываю расческу в сторону и наношу на руки немного геля и распределяю его по волосам.

– Когда она умерла?

У меня учащается дыхание. Конечно, она знает… Она совершенно не осведомлена о большей части дерьма в мире, для которого была предназначена, но она знает все о моей семье. Скорее всего, в тот момент, когда она узнала мое имя, она копала так глубоко, как только могла. Знай врага в лицо и все такое.

Не то чтобы мы были врагами, но вполне могли бы ими стать.

Может быть…

Я на мгновение задумываюсь об этом, мысленно кивая.

Да, мы были врагами.

Подождите… когда это слово превратилось в «были»?

Она смотрит на мое отражение, ожидая, что я отвечу, и, не получив ответа, задает второй вопрос:

– Ее убили, да?

При этих словах мои глаза прищуриваются, но все, что я вижу, – это печаль на ее лице. Морщу лоб, и она опускает взгляд.

– Энцо сказал, что мою маму тоже убили, – говорит она не то чтобы грустно, но задумчиво.

В горле у меня встает комок, но я проглатываю его и нежно провожу пальцами по ее волосам. Потом беру коричневый карандаш, и она закрывает глаза, когда понимает, что я собираюсь сделать. Прорисовываю уголки ее глаз, наношу тушь для ресниц и губную помаду такого цвета, который просто подчеркивает ее натуральный оттенок.

Она действительно очень привлекательна.

Когда я отхожу, Катана с улыбкой смотрится в зеркало, и мгновение спустя ее глаза встречаются с моими.

– Спасибо. – Она снова оглядывает себя, и на ее личике появляется легкая гримаса. – Сейчас я уйду, не буду тебе больше надоедать.

Она встает и направляется к выходу, и я позволяю ей это.

Черт, мне следовало бы вытолкать ее за дверь или просто повернуться спиной.

Не знаю почему, но вместо того, чтобы выбрать один из этих вариантов, я открываю рот:

– Мне было восемь лет.

Катана застывает в дверном проеме, оглядываясь на меня через плечо.

Мне не нужно пояснять – она знает, о чем я говорю.

Мне было восемь, когда я нашла свою мать мертвой в постели.

Она мягко улыбается, а я начинаю дрожать. А мой рот снова говорит:

– Энцо наконец-то согласился с моим выбором водителя, но при условии, что он сам выберет охрану. – Встречаюсь с ней взглядом и приподнимаю бровь. – Пообедаем?

Ее глаза расширяются от неожиданного приглашения, и вдруг она становится девушкой, с которой я познакомилась некоторое время назад. Тень уверенности ложится на лицо, а на губах появляется широченная ухмылка.

– При одном условии…

Я смеюсь над ее дерзостью и веду нас к выходу.

– Как будто я могу вынести твое общество по-другому.

Катана визжит. Буквально. И, как ни странно, меня тоже охватывает легкая волна возбуждения.

Я уверена, что она найдет способ все испортить.

– Может, нам стоит пригласить Энцо присоединиться к нам? Устроим миленькую групповушку? Ах!!! – кричит она, пригибаясь, когда мой нож летит к ней.

Лезвие вонзается в стену по самую рукоять, и она с ухмылкой говорит:

– Черт возьми, ты это видела?! Я увернулась!

Я поджимаю губы.

– Плохо, Катана, очень плохо.

– Сучка, ну пожалуйста! – Ее улыбка становится невероятно широкой, и я превращаюсь в камень, когда она бросается на меня, обхватив руками. – Не отрицай, что ты гордишься мной!

Катана смеется мне в ухо, и, как бы я ни старалась подавить свой смех, у меня не получается.

Может быть, у нее все-таки будет хоть какой-то шанс.

Ради нее, ради меня и особенно ради Энцо. Ему не нужно было спасать ее так, как он это сделал, но осознание того, что он не колебался, что он рисковал собой и своими людьми, чтобы спасти молодую девушку, которую даже не знал, дает мне новое представление о мужчине, за которого я вышла замуж.

Я не знаю ни одного парня, который поступил бы так, как он. И я говорю не просто о том, что Энцо женился на ней с целью обеспечить девочке дальнейшую безопасность. Женился, да, но он мог бы по праву претендовать на главенство на Востоке. Если бы его брак не был фиктивным, он мог бы все обернуть в свою пользу.

Но это брак был именно фиктивным для него.

Он спас девушку, которая понятия не имела, кем она является для нашего мира, и он сделал это только потому, что она заслуживала спасения.

Я горжусь тем, что Энцо Фикиле мой муж.

И это никак не связано с его именем.

* * *

– Вы, должно быть, печально известная Катана Фикиле? – Николас улыбается, откидывая назад свои светлые волосы так, что я закатываю глаза. Он явно хочет произвести на нее впечатление.

Она открывает рот, но я не даю ей ответить, подходя к двери, которую придерживает Николас. Мой охранник быстро вставляет массивное плечо между нами, его закрытое банданой лицо направлено на блондина.

– Даже не думай, Галли. Ты и так нарушаешь правило Энцо номер один.

– Как я могу тебя возить, не вступая в разговоры?

– Ну почему же не вступая? Ты можешь поговорить со мной, – ухмыляюсь я, приподнимая бровь. – Когда Энцо рядом.

Николас качает головой и направляется к водительской двери. Забирается внутрь, бормоча что-то себе под нос, и охранник, которого назначили случайным образом из утвержденного списка (охрана будет постоянно меняться), опускает экран конфиденциальности.

Катана смотрит на Николаса с глупой улыбкой на лице, пока он не исчезает за непроницаемым стеклом.

– Девочка. Нет. – Я поудобнее устраиваюсь на сиденье. – Это самый быстрый способ отправить тебя и меня обратно под домашний арест.

– Как это Энцо дал тебе такого симпотного водителя?

Я морщу нос.

– Во-первых, посмотри на мужчину, которого я выбрала. Темные волосы, загар, карие глаза. Ты правда думаешь, что я бы выбрала блондина? И во-вторых, – пожимаю плечами, – у Николаса и Энцо есть взаимопонимание, когда речь идет обо мне. Николас знает, что ему оторвут яйца, если он сделает хоть одно неверное движение. В этом определенно есть смысл, и после трехдневного разговора Энцо согласился.

Катана смеется, ее внимание возвращается к стеклу, как будто она может видеть сквозь него.

– Он учится в Грейсон Элит, верно?

– Так и есть. Редкий перевод, который девочки приняли из-за его обещания и семейных уз. По-моему, он там уже три семестра. Или два.

– Может быть, он будет и моим водителем. – Ее улыбка становится шире, но она быстро забывает о Николасе, когда охранник выполняет ее единственное условие. Она берет у него здоровенный косяк и прикуривает. Сначала крутит между пальцами, затем несколько раз коротко затягивается и, наконец, делает глубокий вдох, умудряясь не подавиться. Выпускает облачко дыма, и я качаю головой, выхватывая косяк у нее из рук и делая небольшую затяжку.

Несколько минут мы молча передаем его друг другу, и я с трудом сдерживаю смешок, видя, что охранники, сидящие напротив нас (их двое), изо всех сил пытаются подавить кашель, поскольку в машине становится все более и более душно.

Катана откидывается на спинку сиденья, ее глаза полузакрыты, на губах играет легкая улыбка.

– Как ты вообще пристрастилась? – спрашиваю я. – Разве ты не была заперта в башне?

Ее голова поворачивается ко мне, и на лицо падает тень – моя интерпретация, вероятно, уколола сильнее, чем хотелось бы.

Катана кивает.

– Да, это так, но башня, в которой я жила, была построена не для того, чтобы держать меня взаперти. Она была построена для того, чтобы не пускать туда людей, потому что на самом деле это была гигантская ферма по выращиванию травы. Большую часть времени я не могла выйти из своей комнаты и часами просто смотрела в окно, наблюдая, как работники сажают, выдергивают, подрезают… ну, ты знаешь. Я, вероятно, могла бы вырастить лучшее дерьмо просто потому, что наблюдала весь процесс и мне буквально больше нечем было заняться.

– И поскольку у тебя был неограниченный доступ, ты начала курить все подряд?

Она пожимает одним плечом.

– Там был один парень, довольно крутой, знаешь. Я думаю, ему было жаль меня, и однажды он прижал палец к губам, а я сердито посмотрела на него, думая, что он ведет себя странно, но потом раздался стук в мою дверь – ко мне никто никогда не стучал, и это было удивительно. Я открыла и увидела на полу маленькую коробочку. Травка, трубка и зажигалка… – Ее тон становится отсутствующим, но, что еще хуже, в следующих словах Катаны слышится нежность: – С этого момента все пошло в гору.

Как будто травка – это все, что делало ее счастливой в жизни.

Я не хочу ее расстраивать, ведь я ее почти не знаю, и я ненавидела ее с тех пор, как увидела… ну, до недавнего времени, но я прекрасно знаю, каково это, когда в твоей жизни есть только одна вещь, которая делает тебя счастливой. И знаю, каково это – не иметь никого рядом.

У меня была мама, пока мне не исполнилось восемь, но я потеряла и ее, и свою сестру в тот год, когда Роклин была вынуждена переехать в поместье Грейсон, где она начала обучение как девушка Грейсон, – это то, за что Катане пришлось бы держаться, если б собственный отец не спрятал ее, а там, где она жила, все было ужасно, как оказалось. А я? Я осталась наедине с охранниками и служанками, отец заходил ко мне только для того, чтобы так же быстро выйти, – такой была моя жизнь. Когда два года назад меня взяли на стипендиальную программу Грейсон Элит, все вроде бы пошло не так плохо, но я все равно искала пути, как найти в этой жизни свое место. Как избавиться от ярма «второй». Меня хотели выдать замуж за Энцо Фикиле-младшего, а я, все просчитав, выбрала старшего и, кажется, не прогадала.

Почему-то сейчас мне кажется, что все это было так давно. Может быть, потому, что Энцо не только заставил меня хотеть быть в этом месте, но и сделал все возможное, чтобы я почувствовала, что это мое место.

У Катаны все еще нет такого места, и, если она не поймет, как устроен наш мир, в рекордно короткие сроки…

Его у нее никогда не будет.