Ни в число семи смертных грехов, ни в число семи добродетелей стыд не попал. Он мечется где-то между, словно не зная, куда себя деть. Ему хочется залезть под матрас, а то и совсем исчезнуть. Ему нигде не рады, и сам он себе противен. Кто-то протягивает ему руку, говорит: ничего страшного – пойдем гулять. Стыд молчит и хмурится. Совсем не может пошевелиться. В отличие от вины, стыд парализует – его нельзя исправить или искупить. А что же можно? Стыд – это состояние, в котором все твое существо говорит: лучше бы ты просто совершил ошибку, но нет, ты сам есть ошибка.
В то время как «боящийся не совершенен в любви»[188], стыдящейся к ней даже и не способен. Он не может ни принять ее, так как сфокусирован на себе, ни отдать, так как парализован. Стыд почти неконтролируемо разрушает наши отношения с Абсолютом.
Стыд легко перепутать или смешать с внешне похожими на него понятиями вины и ответственности. «Личная ответственность при диктатуре» (1964) Ханны Арендт – небольшой текст, опубликованный в сборнике «Ответственность и суждение»[189], – заставил читателей думать, как наше сознание вообще воспринимает эти слова и что мы в них вкладываем. Тезис Арендт состоял в том, что не может быть никакой коллективной вины, «нет такого явления, как коллективная вина или коллективная невиновность; вина и невиновность имеют смысл только в отношении отдельной личности»[190]. «Коллективной» может быть только ответственность, она ложится на человека постольку, поскольку он причастен к определенной структуре мира. Арендт, однако, размышляет в контексте скорее политическом и историческом, чем философском. Я постараюсь несколько уточнить эти понятия, в целом соглашаясь с ее утверждением.
Вина всегда есть что-то такое, где человек соотнесен с ситуацией. Например, он, как у Булгакова, «господин соврамши», или «укравши», или «согрешивши», или «в автобусе на ногу кому-то наступивши». Для философа, таким образом, важно только то, что в состоянии вины соотносятся субъект и конкретная ситуация. Поэтому вина не передается по наследству. Только в самых древних обществах полагали, что для искупления вины можно привлечь кого-то еще – род, духов и так далее.
Ответственность определить сложнее: тут замешана не одна ситуация, а целая структура жизни или мира. Замечательным образом это может прояснить этимология немецкого слова, обозначающего ответственность: Verantwortung, где Antwort – ответ. Быть ответственным можно только за то, за что вообще возможен спрос. Так, для того, чтобы нести за что-то ответственность, субъект должен быть соотнесен не с ситуацией, а с некоторой структурой. Если, к примеру, люди вступают в брак, они вступают и в пространство некоей структуры и тем самым берут на себя ответственность. А если так случилось, что какое-то правило структуры было не соблюдено, например человек изменил, то ответственность словно бы оказалась «сброшена». Человек выступил из структуры и может ожидать, что структура либо накажет его, либо больше не примет. Структура может оказаться и милосердна, но это будет скорее исключением, чем правилом.
На исторических и политических примерах мы видим, что ответственность не раз пытались возложить на целые народы и передать от поколения к поколению. Об этом очень вдумчиво и неординарно написано в «Учась у немцев: раса и память о зле» Сьюзан Ниман (Learning from the Germans: Race and the Memory of Evil). Впрочем, сослаться можно и на Арендт, которая, по всей видимости, одна из первых задала вопрос, можно ли сказать, что весь немецкий народ и виноват, и ответственен за военные преступления Третьего рейха. Послевоенная Германия, как пишет Арендт, была «квинтэссенцией моральной неразберихи»[191]. И в целом это до сих пор открытый вопрос и в разных формах повторяющейся по всему миру прецедент.
Однако вина и ответственность не столь разрушительны для фундамента человеческой экзистенции, как стыд, где речь идет не о ситуации или структуре, а о целом мире, о самом соотношении человека и Абсолюта. Не зря говорят: «Я от стыда места себе не нахожу». В стыде человек чувствует себя исключенным из всего миропорядка, неподходящим всем возможным структурам и ситуациям.
Древнегреческий философ Аристотель связывал стыд с «бесчестием». Для него чувство стыда – это прежде всего аффект, который возможен только в обществе. И хотя именно Аристотель был одним из первых, кто вообще пытался определить это состояние, все же для него Абсолют не играл такой большой роли, как для Платона или Канта. По этой причине я бы не стала фокусироваться на связи стыда и социальности.
Примечательно же в этой связи то, что сама возможность устыдиться позволяет философу сделать еще один шаг назад и подумать о стыде самом по себе. Тогда окажется, что само представление о том, что стыдящемуся важно, что же скажут другие, предполагает и представление, что вообще-то мир структурирован разумно и правильно и по природе своей упорядочен. Сбои, очевидно, случаются сплошь и рядом, но общее правило такое: структура мира предлагает какое-то место только тому, кто хороший, и тому, кто этому миру соответствует.
Поэтому с человеком, который погружен в чувство стыда, очень трудно иметь дело. Если, например, с пороками можно бороться или даже совместно им поддаться, то стыдящийся самостоятельно исключает себя из мира. К нему, как кажется, нет подхода. Ни настойчивость, ни любовь не могут вернуть его в мир, поскольку нарушены фундаментальные отношения с Абсолютом.
Если синтезировать и обобщить совместные рефлексии гуманитарных наук по этому вопросу, то, по всей видимости, единственное возможное преодоление стыда состоит в осознании себя тем, кому стыдно, а затем в принятии этого состояния. Но речь именно не о психологическом принятии, а о философском. Что это значит?
Это значило бы, что мы допускаем, что все, что произошло, произошло из Абсолюта и есть только раскрытие его многообразия. За многое из того, что раскрывается, человек может взять вину или ответственность. Так, стыд преодолеть было бы проще всего, поскольку вина и ответственность все же деятельны, в то время как стыд пассивен.
Трудность же в том, что испытать вину или взять ответственность можно только за что-то наличное. Потому-то детей с детства учат, что если человек провинился, то ему должно быть «стыдно за свое поведение». Он должен словно бы не находить себе места в мире, будучи таким, какой он уже есть, стать немного другим, и тогда мир его примет. В большинстве случаев мы и правда видим, как «пристыжение» учит людей обращать внимание на свою вину и брать ответственность. Только тут и заключается самая важная разница между тем, что человека можно «пристыдить», подвести к самой границе того состояния, где отношения между ним и Абсолютом почти безнадежно уничтожены, и настоящим, глубинным, обездвиживающим стыдом.
Этот страшный стыд наступает не за конкретную ситуацию, а за свою самость. Так стыдятся порой рассказать о неугодных родственниках, потому что ощущают с ними связь. Но связь эта видна только смотрящему изнутри, в мире ее чаще всего и не видно, а стыд за нее есть. Впрочем, чаще всего стыдятся какой-то своей потенции, пусть не наличной, а глубоко сокрытой, но стыдящемуся ее истерика перекрывает сам Абсолют.
А если же она выходит наружу? Тогда человек либо впадает в агрессию, чтобы отвоевать в глазах мира самого себя или свою отличность от того, что он пытался скрыть, либо замыкается в себе и не двигается ни назад, ни вперед, а если совсем по-честному, ему бы хотелось просто исчезнуть из мира настолько, насколько возможно.
Стыдно, стыдно. За эту то ли мою, то ли передавшуюся мне по наследству потенцию мне невыразимо стыдно. Стыдно за то, что она есть во мне и то словом, то делом она стучится в мир. Если во мне она вдруг отступила, то вот мой родственник тут как тут – показывает мне то, что я будто победила и преобразовала, а все же нет. Или да? Или нет? Может быть, есть кусочек мира, который меня примет и такой?
В «Философских исследованиях…» Фридрих Шеллинг писал: то, что вызывает у человека стыд, на самом деле существует вне времени и есть, по сути, изначальные потенции человека. «Как часто человек уже в детстве, в возрасте, когда с эмпирической точки зрения нельзя допустить, что он способен свободно действовать и размышлять, проявляет склонность к злу, которую, как заранее можно предвидеть, нельзя будет искоренить ни дисциплиной, ни воспитанием и которая впоследствии действительно приносит дурные плоды, замеченные нами в зародыше. И все же никто не сомневается в том, что это должно быть вменено ему <..>. Подобное общее суждение о совершенно не осознанной по своему происхождению и даже непреодолимой склонности к злу как об акте свободы указывает на деяние и, следовательно, на жизнь до этой жизни; не надо только мыслить ее предшествующей во времени, ибо умопостигаемое вообще вне времени»[192].
Принять это, конечно, почти невыносимо. Ведь почти невыносимо знать, что никто другой не сможет вместо тебя вырваться из стыда, сделать стыд виной или ответственностью. Несколько легче может быть только от того, что переустановление доверительных отношений с Абсолютом, проще говоря принятие, всегда возможно. Даже Шеллинг подчеркивает, что «умопостигаемое вне времени».
В американском сериале 1999 года «Футурама» один из главных героев сказал: «Мне так стыдно… я хочу, чтобы все умерли!» Глупости. Выбирающийся из стыда, таким образом, должен был бы как раз не искать кусочек мира подальше от других, где о его промахе никому не будет известно, а напротив, посмотреть внутрь себя и отследить, как сама сила, реализовавшая то, за что стыдно, выглядит в общем виде. Осознать это значило бы сразу и понять, что саму силу (потенцию) вины вообще-то можно отпустить, словно отмотать назад и подчинить ее другому принципу. Например, если стыдно за резкость, то можно найти в себе не резкость, а тот активный и деятельный источник, а затем уже действием переопределить ее как смелость. Такое отношение преодолело бы несовершенство стыдящегося в жизни самым трудным, но самым надежным путем – восстановив его отношения с Абсолютом.