В «Мировых эпохах» Шеллинг пишет, что тайна всякой здоровой и деятельной жизни состоит в том, чтобы мыслить время как внутренний «времяпорождающий принцип». В самом мире никакого времени нет. Время приходит в мир через жизнь, через человека. Так же как человек, время – это организм. Органы времени – прошлое, настоящее и будущее.

Здоровая жизнь, таким образом, такая, в которой человек мыслит прошлое, настоящее и будущее в согласии и единстве, в их здоровой и взаимопорождающей гармонии. Но, как и человек, организм времени может дать сбой. Это мы и называем несчастьем или болезнью. И то и другое неразрывно связано с тем, что с организмом времени что-то не так.

Дело в том, что естественная установка человека – полагать, что человеческие несчастья (разлад, болезнь, тревога) происходят от неизвестности. Если бы мы знали его, тогда все было бы спокойно и гармонично. Но в открывающем «Мировые эпохи» тезисе («Прошлое познается, настоящее узнается, будущее предчувствуется. Познанное рассказывается, узнанное изображается, предчувствованное пророчествуется»[193]) Шеллинг ясно говорит: знание связано с прошлым. Будущее знать нельзя. Из этого, однако, не следует, что с ним нельзя взаимодействовать другими способами. Особенность знания (и познания) как содержания нашего сознания только в том, что оно дано в очень простой и однозначной форме – в понятиях. Я знаю, что Кай смертен, солнце встает на востоке, а моя кошка прозрачная (ее нет). Но понятия возможны только на основании ощущений – поэтому Аристотель в «Метафизике» и говорит, что «все люди от природы стремятся к знанию. Доказательство тому – влечение к чувственным восприятиям»[194]. Знание, таким образом, может быть только о том, что либо есть, либо было.

Вот только способность человека к знанию и познанию не единственная из тех, что у него есть. Шеллинг, например, говорит о предчувствии (Ahnung). Это загадочное слово. Ведь если мир вокруг нас, как мы его знаем, есть прежде всего понятия, в основании которых лежит какое-то чувственное восприятие (понятие дерева возникает в связи с деревом, которое я вижу на улице), то слово «предчувствие» говорит, что человек способен воспринимать то, что еще не воздействует на него извне, но он все же имеет ощущение того, что будет, хотя оно и не так сильно, чтобы сформировалось понятие. Поэтому не так уж правы стоики, которые говорили, что не нужно бояться смерти и будущего – ведь их еще нет, когда мы есть, а нас уже нет, когда они есть; они вне нашего восприятия. Для Шеллинга же будущее есть, и есть уже сейчас – трюк тут в том, что будущее не предмет знания, а предмет предчувствия. То, насколько ясно мы видим будущее, зависит прежде всего от осознания перспективы того, что время – это единый организм, ведомый «времяпорождающим» принципом.

Впрочем, вопреки повседневной интуиции, Шеллинг настаивает, что угрозу «здоровой и деятельной жизни» на самом деле составляет не будущее, а прошлое. Точнее, то, что у многих людей его просто нет: «Сколь немногим ведомо подлинное прошлое! Прошлого нет без крепкого (kräftige) настоящего, которое возникло благодаря отделению от самого себя. Человек, который не может противопоставить себя своему прошлому, прошлого не имеет и, более того, даже никогда не покидает его, так и живет в нем. Таковы и те, кто всегда желает вернуть прошлое, кто не хочет двигаться вперед, между тем как все движется вперед; своей немощной хвалой былым временам да бессильной бранью настоящего они доказывают, что в этом настоящем они ничего не могут сделать»[195].

——

Сколько же людей смотрели на застекленную сторожем-сервантом фарфоровую или стеклянную посуду, которую можно было бы достать только на праздник. Но праздника так никогда и не случилось, как не случилось для них прошлого.

——

Сделать прошлое прошлым чудовищно тяжело. Но верно и то, что причина наших болезней и тревог вовсе не в том, что мы не знаем нашего будущего, а в том, что мы не можем оставить позади ни старые сервизы, ни травмы и разочарования. Казалось, есть простой рецепт: сначала нужно понять (сделать настоящим), а потом отставить и вежливо распрощаться, даже с благодарностью. Только все время кажется, что если прошлое выставить за дверь, то исчезнет полнота настоящего – жить будет просто нечем. А будущее строить – на каких основаниях?

Шеллинг, напротив, скажет, что полнота настоящего возможна, только когда все на своих местах: мертвые похоронены, призраки развеяны, в любви (пугающей и непредсказуемой) совершено признание. Страх неудачи отделения прошлого тоже можно опустить – прошлое тяжеловесно, но силы настоящего и веры в будущее достаточно для того, чтобы оно стало основанием, а не окном.

Шеллинг, кстати, когда поясняет, как прошлое для нас вообще возможно технически, использует слово «разделение» (Scheidung) – корень от повседневного слова «решение» (Entscheidung). Так, чтобы прошлое случилось, нужно решить, и решение это прежде всего касается структуры. Наиболее сообразная любому организму структура как раз такая: 1) то, что мы знаем; 2) то, что мы познаем; 3) и некоторое стремление, предчувствие, что поток жизни (чувств) будет продолжаться. Наконец, из личного опыта можно сказать, что прошлому можно быть благодарным, только когда оно перестало быть настоящим. Освобожденное от ненужной и непосильной задачи, оно лишь с некоторым сопротивлением займет свое место первой материи и фундамента для рвущейся в будущее жизни.