– Нет, его бы остановили прямо на границе. Виза у него давно просрочена.

– Ну да. А Сьюзан?

– Так она бундесканцлер – там у нее целое министерство. Она вообще паспорта раздает. – У тебя же тоже паспорт?

– Да, дипломатический. Я туда-обратно эти идеи вожу.

Мы сидели на венецианском диване, уже совсем стемнело, и воздух в самом музейном городе Италии был какой-то усталый и тяжелый, словно ему не хватает ветра, чтобы прогуляться, а он все ждет и ждет. Такая у нас с Полиной была игра – обсуждать знакомых и думать: а вот если бы мир идей существовал как материальный, а не просто как Абсолют, если бы там были и дома, и кафе, и парки, и оперные театры, кто бы из наших знакомых туда бы ездил, кто бы там жил, а кого бы туда не пустили? Критерий был простой: мы все пытались как-то предчувстовать или догадаться, какой у другого человека «метафизический запрос». Насколько он склонен к философии и метафизике?

Платон, например, считал, что абсолютно каждый человек имеет доступ к Абсолюту – миру идей. Ведь у человека есть ум, а ум – это способность к «припоминанию», то есть к тому, чтобы обратиться от «реального» (мира вещей) к «идеальному» (идеям). От мира, где уже что-то есть, к тому вневременному, где мира еще нет. При этом все, что существует в мире (то есть сущее), есть не что иное, как хрупкая и бренная проекция идей.

Идеи, согласно классическому определению, есть «общие понятия». Можно еще сказать, что это есть некоторая «формула» объекта или структуры внешнего мира. Так как идеи только «задают» объект, они не могут существовать в мире сами по себе, но существуют в уме. Точнее, благодаря тому, что ум, неразрывно связанный с миром идей, и есть способность в него попадать. В него – а потом обратно в мир вещей. Например, если я смотрю из окна на дерево, я вижу реальное – сущее – дерево. Но рядом растет еще одно и еще одно. Все деревья, согласно Платону, своим существованием в мире реализуют прообраз – некоторое идеальное дерево. То же самое можно сказать про идею человека, кота, реки. При этом философ, поскольку ум его может продвинуться совсем далеко и даже в самом мире идей отступить от деревьев и котов (то есть от объектов), может мыслить не только идеи материальных вещей, но и еще более сложные абстрактные понятия, например идею справедливости, души, любви или самую главную – идею Блага.

То, что имел в виду Платон, говоря «идея», не так уж отличается от нашего обыденного словоупотребления. Мы сегодня вполне могли бы сказать, что идея – это способность помыслить что-то, чего в мире нет, но при этом как схему или формулу того, что в мире может случиться. В силу того что в сфере идеального нет материи, а также потому, что каждая идея существует отдельно и на нее ничего больше не влияет, идея всегда «более совершенна» или более многообразна, чем то, чем она становится в мире. Если я архитектор и у меня в уме есть идея дома, которую я буду реализовывать, то сама реализация возможна, с одной стороны, только потому, что есть идея, с другой стороны, потому реальный дом никогда полностью не совпадет с идеальным представлением о ней. Реальность столкнется с закупкой материалов, погодными условиями, несговорчивыми заказчиками и жесткими сроками. Сам дом, уже построенный, переживет реновацию, может быть будет разрушен или испорчен граффити. И все же, несмотря на все коррективы, внесенные реальностью, идея не придет в мир, если этой реальности – какой-то «материи» – в ней уже нет. Идее нужно найти себе место.

То же самое касается и самых высших и сложных понятий. Например, идеи справедливости, мира, успеха – все они, приходя в мир, сталкиваются с чем-то уже случившимся, «свободная материя», которой, согласно Платону, располагал один лишь Демиург при сотворении мира, уже «занята».

За всю историю философии никакой более фундаментальной – и вместе с тем проблематичной – догадки не сделал ни один человек. Говорили даже, что вся философия является лишь комментарием к Платону[33]. При этом мир идей – самый большой парадокс. Его нет в той реальности, где мы сидим на диванах, но без допущения мира идей нет никакой возможности объяснить как возникновение человека и дивана, так и человеческую способность сидя на диване от него отдалиться в размышления – в мир идей.

Мир вещей – то есть то, что есть, – мы критикуем ежедневно. Диваны продавливаются и раздираются котами, цены стремительно растут, а справедливость наталкивается на материальные аспекты мира, и почему она так и не пришла к нам, а застряла на границе между миром идей и миром вещей – непонятно. Мир идей же критикуют редко – обычно, если человек туда попал, он полностью им захвачен и, как правило, сфокусирован на какой-то конкретной идее, которую собирается протащить обратно в мир вещей. Но философы занимаются этим профессионально. Во-первых, они могут перевозить не по одной идее, а сразу несколько, во-вторых, так как в мире идей они дома, то на правах граждан им разрешена самая острая критика и голосование.

Первый известный критик был современником самого Платона. Аристотелю, по всей видимости, очень не понравилась эмиграционная политика мира идей. На каком это основании, спрашивает он, Платон вообще установил его независимость? Мира вещей – и того, что уже случилось, – вполне достаточно, чтобы хорошо в нем устроиться. Нужно только найти причины внешних вещей в других внешних вещах. Причина дома – его архитектор и строители. Причина головной боли – недостаток сна. Причина справедливости – установление обговоренного порядка на основании потребностей граждан. Не надо ездить далеко – у нас самих все есть. Философы, которые работают сегодня в университетах, ждут от студента, что на вопрос о критике Платона Аристотелем он ответит примерно следующее: Аристотель указал, что если вещи материальны, а идеи, напротив, нематериальны, то как между ними возможна связь? Значит, нет никаких идей и причина бытия вещей запрятана где-то в самих вещах. Комментарии к этому продолжают писать и сегодня.

Иронично только, что главный термин, без которого весь этот разговор сегодня бы развалился, – «метафизика» – в итоге оказался связан с «идеалистом» Платоном, а не с «материалистом» Аристотелем. Хотя термин принадлежит и не самому Аристотелю, а его комментатору, который, когда сортировал его сочинения, не мог сообразить, куда отнести те тексты, которые не о природе, но и не о политике или риторике, а о «причинах». Для всех сочинений, где обсуждалось то, что так или иначе выходит за пределы мира вещей, он выдумал термин – «метафизика» (вне/после физики).

– А много ли в мире есть того, что вне и после физики?

– Да в общем-то всё.