Ни мгновения сладких снов или сна

не увижу в тебе, о Природа, лишь движение,

штормы борьбы: на вершинах и в шахтах,

в бездне пустынь, да в облачных прятках.

И если душа моя в скорби и раны болят,

Увяла надежда, как лилии в зиму,

Приду я туда, где волны гремят,

где скалы в величии мрачно восстали,

в стыде пред волнами, что бьются с утесом,

он, если рушится, то возрождается вновь,

возвышены волны и рев их глухой.

Меня переполнили скалы, их гордость,

что бьются все в треске и громе

сердца же и главы вруча небесам…

Одесса, 1896. Саул Черниховский «Ни мгновения сладких снов…»[29]

Москва такая шумная, что, даже когда сидишь в закрытой квартире с плотно закрытыми шторами, все равно ощущаешь, что вокруг город, в котором живут шестнадцать миллионов человек. Это как целая страна, где я сейчас живу. Как и любой мегаполис, Москва – гигантский организм, структура. Точнее, это много разных структур, переплетающихся между собой, пульсирующих, поглощающих тебя и требующих внимания. Если ты только что попал в нее, то они зовут тебя, как русалки моряков, хотят затянуть, победить одна другую. Давай к нам, у нас для тебя есть место, ты нужен нам, да, именно ты. И тогда ты либо растворяешься в них, либо становишься частью и участвуешь в борьбе одной структуры с другими. Структуры любят молодую кровь и амбиции. Но когда ты уже совсем слился с одной из них, то не сможешь ни выбраться из нее, ни возглавить. Мегаполис- организм победил человека.

С этим почти нельзя бороться. Ты всегда меньше каждой из структур по отдельности и всех, вместе взятых. Но попадаем мы в них бессознательно. Поэтому осознать структуру как структуру можно только в момент, когда о себе громко и болезненно дает знать личность. Кто я? Где я?

——

Я открываю кран и умываюсь ледяной водой. Как она попала на четвертый этаж? По трубе. Как она попала в трубу? Непонятно. Аристотель говорит, все стремится к центру земли. Почему вода стремится на четвертый этаж по моему зову? Зубы. Нужно почистить зубы. Я откручиваю ребристый пластиковый колпачок. Что это за субстанция? Как она попала в тюбик? Как это возможно? Это так обыденно и шокирующе одновременно. Хватит воды, стоп, кран. Пусть она остается в центре земли. Нужно идти на работу, нужно рассказать первокурсникам юридического факультета о Платоне. Мы будем читать «Тимея». Там Демиург организовал материю, а у мира есть душа. Платон называет ее «мировая душа». Стою на эскалаторе. Один из двух не работает. Люди в оранжевых жилетах откручивают и прикручивают гайки. Скоро все снова поедет. Метро тоже структура. О ней нужно заботиться. Обо всем, что создал человек, а не Демиург, нужно специально заботиться.

Погода хорошая, решила повести студентов в парк. Мы будем как перипатетики[30]. Ходить и думать, ходить и говорить. «Что такое природа?» – спросила студентов. «Тоже какая-то структура? Посмотрите на эти кусты. Они все разные, но чем похожи? Как мы понимаем, что все это создано не нами? У них – и мы это как-то отчетливо понимаем – есть какой-то внутренний принцип. В них мы видим одновременно единство и множество. Говорят, философ Лейбниц на романтической прогулке как-то заметил, что нет в мире ни одного одинакового с другими листка. Он прав, теперь мы это точно знаем. Как такие разные листки образуют куст? А потом они – целое поле, а потом – целый мир. И ничего, совсем ничего не нужно делать человеку, чтобы они просто дальше жили, одним своим существом демонстрируя, что есть такое соотношение части и целого, что жизнь спокойно и размеренно будет идти своим чередом. «Ни мгновения сладких снов или сна не увижу в тебе, о Природа»[31].

– Как и Москва, она никогда не спит.

– Верно. Но по другой причине.

В Москве я жила на проспекте Мира, напротив памятника «Рабочий и колхозница». С квартирой мы попрощались в конце одной немирной зимы, и теперь ее структуры берегут кого-то другого. Квартира была правда хорошая, в ней было очень много разных структур, но все они хорошо работали. Газ исправно варил овсяную кашу, батареи давали тепло, кровать из IKEA посылала мне моменты сна, пусть и не всегда сладкого. Но иногда в структуры квартиры что-то доносилось и из структур уличных. Ау, мы ждем тебя в городе, выходи, не спи.

Если они были слишком уж навязчивы, то я шла в один из трех близлежащих парков. Тот, что был дальше прочих, даже напоминал лес. Философы иногда уходят в лес. Но я бы пошла в горы. В один из особенно хтоничных осенних дней я шла по нему поздно ночью, дождило, но тут ничего не поделать. Структуры, созданные человеком, и так нагружают и атакуют целый день – дождь хотя бы настоящий. Не хочу прикрываться искусственным зонтом. Лучше я буду чувствовать того самого платоновского Демиурга. Я шла круг за кругом не первый час, одолеваемая тем, чем нагрузил меня город, он все чего-то хочет и не спит. А я-то хочу спать, ведь «Бог не спит за нас»[32].

Демиург засмеялся, кашлянул легким громом, и я остановилась. Прямо напротив дерева. Мы долго смотрели друг на друга, ему от воды с неба было только хорошо, а мне уже немного холодно. Только вдруг стало так легко и хорошо. Как хорошо иметь дело с деревом. Люди в оранжевых жилетах могут ему только навредить. Как хорошо, что оно просто есть. Я ничего ему не должна.