Огромная тугая и красная лужа, не ало-красная, а почти бордовая, с проблесками разбитого стекла, стала получасовым героем берлинского вокзала, большой опасностью для всех носителей белых штанов и неукоснительным предупреждением, что цвет Берлина – черный. Лужу вытирали коллективно, хотя и с некоторой опаской, ведь густая красная жидкость была пополам перемешана с грубым переработанным стеклом из экомагазина. Молодой официант с неуверенной бородой был теперь краснее всех. А когда почти все было убрано, ему еще нужно было рассортировать мусор. Стекло отдельно, этикетку от свекольного сока отдельно. Несколькими минутами ранее этому бытовому эпизоду предшествовал философский.

– Аня, себя нужно беречь и уметь защитить, – сказал мужчина в дорожном пиджаке, настолько дорожном, что даже на берлинском вокзале он бросался в глаза.

– Надо, – ответила девушка в маленьком черном платье и красной кепочке, – только когда сам себя все время бережешь, то…

– То превращаешься в свою защиту, – сказали они хором.

——

Всем известно, что Чебурашку, самого философского зверя русскоязычной мультипликации, нашли в коробке с апельсинами. Едва ли это была аллюзия на знаменитую итальянскую сказку. Скорее всего, это то немногое в мультфильме, в чем особенного смысла нет.

Впрочем, ясно, что в апельсинах можно было бы найти именно Чебурашку. Ежик в тумане скорее оказался бы в коробке с укропом или в пустой. Самое же интересное, что философская репутация стоика из них двоих все же у Ежика, не у Чебурашки, хотя это и глубоко неправильное убеждение, которое срочно нужно развеять.

В отличие от голого и колючего экзистенциала, трагичного и на самом деле эгоистичного, Чебурашка есть чистая категория неопределенности. Мы никогда не знали, кто он, и никогда не узнаем: «Глаза у него были большие и желтые, как у филина, голова круглая, заячья, а хвост коротенький и пушистый, такой, какой бывает обычно у маленьких медвежат»[27]. Назвали его Чебурашкой, потому что он неловко упал, как только появился во всеобщем поле зрения, то есть чебурахнулся.

Чебурашка ничего про мир, в котором он оказался, не знает. А мы не знаем, как выглядит для него этот новый мир. Оранжевые ли для него апельсины? Зеленый ли для него Гена? Понимает ли он, что Шапокляк злая? Видел ли он Абсолют?

При этом он прекрасный пример для того, чтобы узнать, как выстраивается мир внутренний. У Чебурашки, в отличие от Ежика, нет никакой защиты. Он совершенно открыт тому, что с ним произошло, и на все согласен. Его главная внутренняя интрига – что станет его травмой и болью – пока открыта. Мы смотрим за ним и все время ждем, что вот тут-то он не согласится, тут взбрыкнется, а тут – чебурахнется еще раз. Но нигде его загадочное Я так и не проступило. В нем нет никакой определенности. И пока Ежик в тоске, пусть и не гремучей, но лишенной надежды, плывет по течению, новые друзья Чебурашки сооружают ему дом и делят с ним солнечные дни. Секрет его, впрочем, в том, что у Чебурашки нет не Я, а эго.

Но, может быть, ему просто повезло? А если бы он попал в тот лес, где блуждал Ежик? Или оказался бы сразу в логове Шапокляк? Не получилось бы тогда, что отсутствие у Чебурашки эго – каких-то определенных потенций, выступивших из Абсолюта, – сыграло бы с ним злую шутку?

При этом у нас нет оснований заключить, что Чебурашка несчастлив. По всей видимости, он живет в согласии с тем миром, который просто выстраивается вокруг него. Бытие Чебурашкой для-себя очень даже благополучное. Загадка тут скорее в том, как мир может отвечать на Чебурашку. Ведь мы привыкли полагать, что мир реагирует на какие-то наши свойства, на проявившиеся потенции. Или Чебурашка не экзистенциалист, а витгенштенианец: мир – это мой мир?

Но быть Чебурашкой для других страшно. Даже если мир – это мой мир, в нем есть внешние нам структуры. Поэтому быть Чебурашкой для других – значит существовать неопределенным в рамках какого-то сообщества или структуры, значит все время демонстрировать окружающим Абсолют. То, где возможности еще не определились, где решения еще нет. С одной стороны, это не так уж и плохо. Едва ли кто-то тебя по-настоящему обидит, скорее тебя будут немного бояться и отступать. С другой стороны, пока решение об эго не будет принято, ты ничему не подходишь.

Абсолюту не место в мире, он его условие, а не часть. Иногда он может напоминать о своем существовании и являться Чебурашкой. Между прочим, если вспомнить, что Абсолют особенно хорошо виден в «пограничных ситуациях»[28], то бытие Чебурашкой весьма перекликается с опытом эмиграции или любой другой резкой и радикальной сменой среды. В новой среде есть два варианты развития событий. Первый: тебя быстро сведут к культурным стереотипам. Например, скажут, что тебе не должно быть холодно, если на улице не минус тридцать, спросят что-то про медведей и предложат водки. Так сложилась бы судьба Чебурашки, если бы продавец апельсинов настоял, что он просто маленький южный медведь. Тогда бы его отправили в зоопарк, а мы бы не знали, что «минуты уплывают вдаль». Второй: тебя не будут замечать, а если с тобой столкнутся, то отшатнутся как от призрака. Пока чередой своих действий и заявлений ты не смог прилюдно выстроить свою идентичность, ты загадочный зверь. Кто-то будет любопытствовать, интересоваться, можно ли погладить, но дело с тобой иметь нельзя. Что в общем-то и правильно. А с кем его иметь?

Для многих из нас образ Чебурашки ассоциируется с детством – как раз потому, что в нем так много открытости и надежды. Ежик в тумане, напротив, подростковая история. Там произошло определение, но уже отступила надежда. Там уже есть какое-то течение, и лучшее, что может случиться, – в конце встретится друг или Белая Лошадь. А что же будет дальше? Значит ли это, что, чтобы стать взрослым, нужно похоронить своего внутреннего Чебурашку? Значит ли это тогда, что после Чебурашки всегда наступает эпоха Ежика? Можно ли стать взрослым и не превратиться в свою защиту? По всей видимости, только если никогда его не забывать – ведь разве мог бы сказать тоскливый Ежик: «Эй, прибавь-ка ходу, машинист!»