Хотите научиться зарабатывать деньги на Уолл-стрит? Тогда обрадую вас: таких охотников наберется около миллиона. И если бы я знал ответ на вопрос «как?», эта книга продавалась бы по десять тысяч долларов за экземпляр. Все же есть один отличный трюк, которым с успехом пользуются некоторые игроки. Вот какой историей со мной поделился Чарльз Робертс, советник по инвестициям.

«Я приехал в Нью-Йорк из Техаса с двадцатью тысячами долларов, которые дали мне друзья, чтобы вложить их в ценные бумаги, – начал Чарльз Робертс, – думал, я неплохо разбираюсь в фондовой бирже, но потерял все до цента. Сначала получил отличный доход от некоторых сделок, но в итоге потерял всё.

Из-за своих денег я не очень расстраивался, – продолжил мистер Робертс, – но вот потерю денег друзей переживал очень сильно, хотя и знал, что на их благосостоянии это особо не отразится. Стыдно и даже страшно было встречаться с ними снова, после того как наша затея пошла прахом. Но, к моему величайшему удивлению, они не только не рассердились, но оказались неисправимыми оптимистами.

Я прекрасно понимал, что торгую наугад: мой успех зависел от удачи и мнений других людей. В общем, играл на бирже „на слух“.

Начал анализировать свои ошибки и решил, что не вернусь на биржу, пока не разберусь в тонкостях. И вот однажды я познакомился и завязал дружбу с самым успешным игроком – Бертоном С. Кастлом. Я был уверен, что могу многому у него научиться, ведь на Уолл-стрит каждый знал: удача сопутствует ему год за годом. Я отлично понимал, что такую долгую и успешную карьеру не построить лишь на случае и везении.

Он задал мне несколько вопросов о том, как я торговал до этого, а потом изложил самый важный, на мой взгляд, принцип торговли на бирже. Он сказал: „Я устанавливаю «ограничитель потерь» на каждую сделку, которую совершаю. Если я покупаю бумаги, скажем, по пятьдесят долларов за штуку, я тут же накладываю на нее «ограничитель» при стоимости сорок пять долларов. Вот для чего это нужно: если цена одной бумаги упадет более чем на пять пунктов, весь пакет продается автоматически, тем самым потери составляют не более пяти пунктов.

Если вкладывать с умом, – продолжил старый мастер, – и использовать это правило, то в среднем доходы будут десять, пятнадцать или даже пятьдесят пунктов. Соответственно, ограничивая потери пятью пунктами, можно ошибаться более чем в половине случаев и все равно зарабатывать отличные деньги“.

Я взял на вооружение этот принцип и пользуюсь им до сих пор. Он сберег мне и моим клиентам не одну тысячу долларов.

Некоторое время спустя я понял, что „принцип ограничителя“ можно использовать не только на рынке ценных бумаг. Я стал накладывать „ограничитель“ на другие сферы жизни, не связанные с финансами. Я применял это правило ко всем беспокойствам и обидам. Чудесная вещь, скажу я вам.

Например, я частенько обедаю с другом, который редко приходит вовремя. Раньше половину своего обеденного часа я обижался, злился и беспокоился, пока он, наконец, не объявлялся. Наконец, я рассказал ему об ограничительном принципе на беспокойства. Я сказал: „Билл, мой ограничитель на ожидание тебя – ровно десять минут. Если опаздываешь более чем на десять минут, наша договоренность об обеде будет «продана» и я уйду“».

Вот это да! Как жаль, что у меня не хватило ума еще много лет назад наложить «ограничители» на свою нетерпеливость, вспыльчивость, тягу к самооправданию, сожаления и эмоциональное и умственное напряжение. Почему я не додумался взвесить каждую ситуацию, угрожающую моему душевному спокойствию, и сказать себе: «Смотри сюда, Дейл Карнеги, об этой штуке можно беспокоиться ровно столько и не больше». Ну почему?

И все же нужно отдать себе должное: по меньшей мере в одном случае я таки воспользовался здравым смыслом. И то был не повседневный выбор, а очень тяжелое событие, когда я бессильно наблюдал, как мои мечты, планы на будущее и работа нескольких лет превращались в ничто. Сейчас расскажу. Мне едва перевалило за тридцать, и я решил посвятить жизнь написанию романов. Я хотел стать вторым Фрэнком Норрисом, Джеком Лондоном или Томасом Харди. Намерение было настолько серьезным, что я два года провел в Европе, где мог дешево жить за доллары, ведь в то время, после Первой мировой войны, яростно работал печатный станок. Все два года я писал свое выдающееся произведение. Я нарек свое детище «Метель» – отличное название, тем более что реакция издателей была ледяной, как снежная буря на равнинах Дакоты. Когда мой литературный агент наконец сообщил мне, что все без толку, что у меня нет дара, нет таланта для художественной литературы, мое сердце чуть не остановилось. Ошеломленный, я покинул его кабинет как в тумане. Меня будто мешком по голове огрели. Я был оглушен. Я осознал, что стою на жизненном перекрестке и должен принять судьбоносное решение. Что делать? Какой путь избрать? Лишь недели спустя туман рассеялся. В то время я не слыхал фразы: «наложить ограничитель на беспокойство», но, оглядываясь назад, сейчас понимаю, что именно это и сделал тогда. Списал два года на литературный эксперимент, коим они и были, и двинулся дальше. Вернулся к организации занятий и преподаванию взрослым, а в свободное время писал биографии известных людей – биографии и познавательные книги наподобие той, что вы читаете сейчас.

Доволен ли я, что принял тогда именно то решение? Доволен? Да каждый раз, когда я об этом думаю, готов выбежать на улицу и плясать от счастья! Могу смело сказать, что с тех пор ни дня, ни минуты не сожалел о том, что не стал вторым Томасом Харди.

Одной ночью, сто лет назад, когда в лесах на берегу Уолденского пруда зловеще ухали совы, Генри Торо обмакнул гусиное перо в самодельные чернила и написал в своем дневнике: «Цена любой вещи – это количество так называемой жизни, которое необходимо обменять на этот предмет сразу или в течение длительного периода».

Или другими словами: мы совершаем глупость, когда отдаем за что-то больше жизненных сил и времени, чем оно стоит.

И тем не менее Гилберт и Салливан предпочли переплатить. Они виртуозно создавали веселые слова и веселую музыку, но, к сожалению, оказались неспособны наполнять радостью собственные жизни. Они создали самые очаровательные оперетты, которые когда-либо видел свет: «Терпение», «Корабль Ее Величества „Пинафор“», «Микадо». Эти талантливые люди не смогли умерить собственный пыл. Они отравили годы совместной работы ссорой о такой ерунде, как стоимость ковра! Салливан заказал новый ковер для театра, который они купили вместе. Стоило Гилберту увидеть счет, как он тут же взорвался от злости. Разразился страшнейший скандал, и они больше никогда не разговаривали друг с другом. Когда Салливан писал музыку для новой постановки, он отправлял ее по почте Гилберту, а тот, в свою очередь, так же по почте, посылал ему либретто. Однажды им пришлось выйти на поклон к публике вместе, но они стояли на разных краях сцены и кланялись в разные стороны, чтобы даже не видеть друг друга. У них не хватило здравого смысла, чтобы наложить на обиды «ограничитель», как это сделал Линкольн.

Однажды, во время гражданской войны, когда некоторые друзья Линкольна на чем свет стоит поносили его заклятых врагов, он сказал: «Судя по всему, у вас куда больше злости на моих недругов, чем у меня самого. Быть может, у меня ее слишком мало. Но никогда не думал, что такие чувства приносят пользу. Необязательно тратить половину и без того не очень длинной жизни на ссоры. Если человек перестает нападать на меня, я никогда не оборачиваю прошлое против него».

К сожалению, моя старая тетя Эдит не умела прощать, как Линкольн. Они с дядей Фрэнком жили на заложенной ферме. На участке была крайне бедная, заросшая сорняками и изрытая канавами земля. Жизнь у них была ой какой тяжелой – приходилось экономить каждый цент. Однако тетя Эдит любила покупать новые занавески и разные безделушки, чтобы хоть как-то оживить убогий дом. Все эти «роскошества» она покупала в долг в магазине хозяйственных товаров Дэна Эверсола в Мэривилле, штат Миссури. Дядя Фрэнк очень переживал из-за их долгов. Как и многие фермеры, он боялся брать вещи в кредит, поэтому тайком попросил Дэна Эверсола, чтобы тот перестал продавать его жене вещи. Узнав об этом, она взвилась до потолка и была не менее зла на мужа и почти пятьдесят лет спустя. Сам слышал, как она с горечью и злобой рассказывала эту историю не раз и даже не два. Последний раз я видел ее, когда ей было под восемьдесят. Тогда я сказал: «Тетя Эдит, знаю, дядя Фрэнк своим поступком тебя унизил, но не кажется ли тебе, что жалобы почти полвека спустя куда хуже того единственного проступка?» С таким же успехом я мог бы сказать это стене.

Тетя Эдит сполна заплатила за затаенную злобу и горькие воспоминания своим душевным спокойствием.

В семь лет Бенджамин Франклин совершил промашку, которую помнил еще семьдесят. Однажды семилетнему мальчугану понравился свисток. Да настолько, что он прибежал в игрушечную лавку, высыпал перед продавцом все свои медяки и потребовал свисток, даже не узнав цену. «И вот я вернулся домой, – писал он другу семьдесят лет спустя, – и стал бегать по всем комнатам и изо всех сил дуть в свисток». Но когда старшие братья и сестры узнали, что он заплатил за игрушку больше положенного, они подняли его на смех. Он же, по его собственным словам, горько расплакался от досады.

Представляете, прошли годы, Франклин получил мировую известность, стал послом во Франции, но все это время помнил о том, что однажды отдал за игрушку больше, чем та стоила, и о том, что в итоге «свисток принес больше огорчения, чем радости».

Однако Франклин извлек важный урок из того случая: «Я вырос, стал выходить в свет и наблюдать за поступками других. Думаю, я встречал многих, очень многих людей, которые переплачивали за свисток. Если коротко, я полагаю, что огромная доля людских несчастий происходит от того, что они наделяют вещи не соответствующей им стоимостью и переплачивают за свои „свистки“».

Гилберт и Салливан переплатили за свой «свисток». И тетя Эдит. И Дейл Карнеги – да еще и не раз. Не избежал этой участи даже сам бессмертный Лев Толстой, автор величайших романов «Война и мир» и «Анна Каренина». В Британской энциклопедии написано, что в последние двадцать лет жизни Лев Толстой был самым почитаемым человеком во всем мире. В течение двадцати лет, до самой его смерти, – с 1890 по 1910 год к его дому неиссякаемым потоком шли обожатели, чтобы взглянуть на его лицо, услышать голос или даже хотя бы дотронуться до его одежды. Каждое его высказывание, будто божественное откровение, старательно заносилось в записные книжки. Но в жизни – в обычной земной жизни, у семидесятилетнего Толстого было еще меньше здравого смысла, чем у семилетки Франклина! Можно сказать, не было вовсе.

Только подумайте. Толстой женился на девушке, которую очень любил.

Обоим было настолько хорошо друг с другом, что порой они на коленях просили у Бога позволения и дальше жить в непрекращающемся божественном наслаждении. Однако жена Толстого по природе была ревнива. Иногда она, переодевшись в крестьянскую одежду, следила за ним, даже когда тот гулял по лесу. Между ними то и дело вспыхивали чудовищные перепалки. Ревность женщины была столь неистовой, что она даже прострелила фотографию собственной дочери из ружья. Она каталась по полу с пузырьком опия у губ, угрожая совершить самоубийство, в то время как испуганные дети, забившись в угол, кричали от ужаса.

А как же вел себя сам Толстой? Не стану осуждать его за то, что он перебил всю мебель: такая выходка жены выведет из себя кого угодно. Но он делал и кое-что намного, намного хуже. Вел тайный дневник. Да, дневник, в котором перекладывал всю вину на жену! Вот его «свисток»! Он хотел, чтобы будущие поколения оправдали его и возложили всю ответственность на супругу. А как же отвечала жена? Разумеется, вырывала целые страницы из дневника и сжигала их. Она завела собственный, в котором выставляла тираном мужа. Она даже написала повесть под названием «Чья вина?», в которой выставила писателя домашним тираном, а себя представила в роли мученицы.

И зачем? Для чего эти двое превратили свой единственный дом в «приют для сумасшедших», как писал сам Толстой? Очевидно, причин несколько. Но можно смело сказать: одна из них – сильное желание впечатлить нас с вами. Да-да, как ни странно, но мы и есть те потомки, о чьем мнении они так заботились! Заботит ли нас то, кто виноват? Нет – у нас слишком много собственных проблем, чтобы хоть минуту размышлять о перипетиях в жизни Толстых. Подумать только, какую цену заплатили эти несчастные за свой «свисток»! Полвека в сущем аду только из-за того, что ни у одного не хватило здравого смысла сказать: «Довольно!» Потому что ни один не смог здраво оценить положение и твердо сказать: «Давай сейчас же наложим „ограничитель“ на эту проблему. Мы впустую разбазариваем наши жизни. Давай остановимся сию же минуту».

Да, я действительно полагаю, что здравая оценка – один из самых важных секретов душевного спокойствия. Уверен, мы станем волноваться вполовину меньше, если выработаем собственный золотой стандарт, по которому сможем определять истинную цену вещей, чувств, поступков и событий в нашей жизни.

Вот пятое правило, чтобы избавиться от привычки беспокоиться до того, как она избавится от вас:

Как только появляется желание потратить свою жизнь на нечто сомнительное, задавайте себе три вопроса:

1. Насколько для меня на самом деле важно то, о чем я беспокоюсь?

2. В какой момент стоит наложить на привычку «ограничитель» и забыть?

3. Какова настоящая цена этому свистку? Отдал ли я уже больше, чем он стоит?