Я живу практически в центре Нью-Йорка. Но в минутной прогулке от моего дома есть полоса нетронутой природы, где весной расцветает черника, белки скачут по деревьям, а трава растет выше головы.

Это Форест-парк, но на самом деле это настоящий лес, наверное, практически не изменившийся со времен открытия Америки Колумбом. Я частенько прогуливаюсь там с моим бостонским бульдогом Рексом. Он дружелюбный и безобидный пес, а поскольку мы редко встречаем кого-нибудь по дороге, я не надеваю на Рекса намордник и не беру его на поводок.

Однажды мы столкнулись с конным полицейским, который очень хотел показать кому-нибудь свой авторитет.

«Почему у вас пес бегает без поводка и намордника? – отчитал он меня. – Вы что, не знаете, что это противозаконно?»

«Да, я знаю, – мягко ответил я, – но мне показалось, здесь мы никому не причиним вреда».

«Вам показалось! Вам показалось! Закону все равно, что вам показалось. Ваша собака может убить белку или укусить ребенка. На этот раз я ограничусь предупреждением. Но если еще раз увижу этого пса без намордника и поводка, объясняться вы будете в суде».

Я смиренно пообещал больше не нарушать закон.

И несколько раз мне это удавалось. Но ни Рексу, ни мне не нравился намордник. Так что мы решили рискнуть. Несколько раз мы приятно прогуливались, а потом пришел час расплаты. Однажды мы с Рексом бежали по вершине холма и внезапно, к моему неудовольствию, наткнулись на этого служителя закона верхом на гнедой лошади. Рекс бежал впереди меня, прямиком к нему.

Я все понимал. Я все знал. Поэтому сам начал говорить, не дожидаясь сурового приговора.

«Вы поймали меня, я нарушил свое обещание и действительно виноват. И ни алиби, ни оправдания у меня нет. На той неделе вы сказали, что, если я еще раз буду выгуливать пса без намордника и поводка, вы выпишете мне штраф».

«Постойте, – мягко ответил полицейский. – Я понимаю, что такого небольшого песика порой хочется отпустить побегать, когда вокруг никого нет».

«Не то слово, – ответил я. – Но это противозаконно».

«Такой малыш никому не причинит вреда», – заметил офицер.

«Но ведь он может убить белку!»

«Я думаю, вы слишком драматизируете. Давайте договоримся. Спускайте его с поводка там, где я его не вижу, и забудем об этой ситуации».

Полицейский, как и всякий человек, хотел чувствовать себя важным. Поэтому, когда я признал свое нарушение, тем самым подпитывая его самооценку, у него появился шанс проявить свое небывалое милосердие.

Но если бы я попытался себя защитить… Впрочем, вы сами догадываетесь, что бывает, если начать спорить с полицейским.

Вместо того чтобы начать выяснять, кто прав, а кто виноват, я сразу признал, что он абсолютно справедливо сделал мне замечание в прошлый раз. А значит, виноватым тут был я один. Я признал это быстро, не прячась и не увиливая, можно сказать – с энтузиазмом. Так что в итоге я встал на его сторону, а он – на мою, и на этом все закончилось. Сам лорд Честерфилд вряд ли был так благожелателен, как этот конный полицейский, который всего лишь неделю назад распекал меня на чем свет стоит.

Если мы знаем, что нас все равно ждет взбучка, не приятнее ли заранее победить противника и задать ее себе самостоятельно? Не легче ли покритиковать себя вместо того, чтобы слушать чужие нотации?

Сами скажите о себе все то плохое, что думает или хочет сказать ваш собеседник. И сделайте это еще до того, как он откроет рот. И тогда вы лишите его энтузиазма. Сто к одному, что он внезапно проявит милосердие, решит вас простить и сам же преуменьшит степень вашей вины. Как раз так, как поступил этот полицейский со мной и Рексом.

Коммерческий художник Фердинанд Уоррен с помощью этой техники смог завоевать расположение грубоватого и склонного к критике ценителя искусства.

«Когда рисуешь для рекламы или издательства, невероятно важно быть очень точным», – пояснил господин Уоррен и приступил к рассказу:

«Некоторые художественные редакторы требуют, чтобы их заказы выполнялись немедленно. И в таком случае, к сожалению, возможны небольшие оплошности. Я знал одного редактора, который невероятно радовался, обнаружив ошибку. Частенько я покидал его кабинет в состоянии крайнего недовольства, причем не из-за критики, а из-за того, как он ее выражал. Не так давно я сдал ему срочный заказ, и он позвонил мне, требуя немедленно явиться. Сказал, что нашел какую-то ошибку. Приехав на место, я обнаружил именно то, чего боялся и чего ожидал. Он был очень зол и явно получал удовольствие от возможности меня покритиковать. Начал спрашивать, почему я сделал то и это. И тут у меня появилась возможность попробовать технику самокритики, которую мы начали изучать. Поэтому я признал, что он прав, а я допустил ошибку, которой не может быть оправданий. Подчеркнул, что давно с ним работаю и должен был сам это понимать. Добавил, что мне стыдно.

И он немедленно стал меня защищать. Сказал, что я прав, но это незначительная ошибка.

Я перебил его и сказал, что любая помарка может дорого стоить и страшно раздражает. Он попытался перебить меня в ответ, но я ему не дал. Это был мой звездный час. Впервые в жизни я критиковал себя – и мне это понравилось.

„Мне стоило бы быть аккуратнее, – говорил я. – Вы даете мне столько работы и заслуживаете самого лучшего. Поэтому я полностью переделаю этот рисунок“.

„Нет, нет, – запротестовал он. – Я не хочу доставлять вам столько неудобств“. В итоге он похвалил мою работу, убедил меня, что нужно внести лишь одну крошечную правку, а моя ошибка его фирме ничего не стоила. Да и вообще это была не самая важная деталь, и так волноваться из-за нее не стоит.

Мое желание критиковать себя лишило его боевого духа. В итоге он повел меня обедать. А перед тем, как мы попрощались, выплатил гонорар и дал еще один заказ».

Любой дурак попытается доказать свою правоту, и большинство именно этим и занимается. Но, признавая свои ошибки, мы поднимаемся над толпой и чувствуем себя куда более благородными. Например, одна из самых потрясающих историй о Роберте Ли – это то, как он винил себя и только себя в провале атаки Пикетта[64] в Геттисберге.

Без сомнения, атака Пикетта была одной из самых потрясающих и зрелищных в западном мире. Пикетт сам по себе был запоминающимся. У него были настолько длинные волосы, что локоны почти достигали плеч. И, подобно Наполеону во время итальянских кампаний, он почти ежедневно посылал с поля боя пылкие любовные письма. Его преданные войска приветствовали его в тот трагический июльский вечер, когда он бойко поскакал к линии фронта в кепи, лихо сдвинутом на правое ухо. Солдаты приветствовали его и следовали за ним один за другим, плечом к плечу. Вились флаги на ветру, а штыки блестели на солнце. Невероятное зрелище. Потрясающее. Удивительное. И когда они достигли линии фронта, по войскам Союза пронесся восхищенный шепот.

Солдаты Пикетта быстро продвигались вперед, проходя леваду и кукурузное поле, луг и овраг. Все это время вражеские пушки пробивали огромные дыры в их рядах. Но никто не отступал, они шли вперед.

Внезапно пехота Союза показалась из-за каменной стены на Кладбищенском хребте, где все это время скрывалась, и начала стрелять в беззащитные войска Пикетта. Вершина холма горела огнем, превратившись в извергающийся вулкан и кровавую бойню одновременно. Через несколько минут погибли все комбриги Пикетта, кроме одного, а из пяти тысяч солдат осталось только пятьсот.

Армистед, возглавлявший войска в последнем броске, рванул вперед, перепрыгнул через каменную стену и, размахивая своей шляпой, наколотой на саблю, крикнул: «Задайте им жару!»

Солдаты услышали приказ. Они перепрыгивали стену, закалывали штыками своих врагов, разбивали их черепа дубинками и водружали свои знамена на Кладбищенском хребте.

Развевались те дай бог минуту. Но этот миг, каким бы скоротечным он ни оказался, стал свидетельством наивысшего достижения Конфедерации.

Потрясающая и героическая атака Пикетта стала началом конца. Ли провалился. Он не смог пробить оборону Севера. И он знал это.

Юг был обречен.

Ли был так опечален, так шокирован, что подал в отставку и попросил Джефферсона Дэвиса, президента Конфедерации, назначить «более молодого и способного человека». Если бы Ли свалил вину за катастрофическую ошибку на кого-то другого, он бы нашел миллион оправданий. Командиры дивизий подвели его. Кавалерия не смогла вовремя поддержать пехоту. Это пошло не так, то – не эдак.

Но Ли был слишком благороден, чтобы обвинять других. Пока израненные и обескровленные войска Пикетта возвращались в стан конфедератов, Роберт Ли верхом на лошади в полном одиночестве направился им навстречу. Он поприветствовал их одной короткой фразой-признанием: «Все это – моя ошибка. Я и только я проиграл эту битву».

Лишь немногие генералы в истории обладали смелостью и твердостью, которая позволила бы им поступить так же.

Элберт Хаббард был одним из самых оригинальных авторов, которые когда-либо овладевали умом американской нации, и его жалящие строчки частенько вызывали обиду. Но редкая способность обращаться с людьми позволила Хаббарду превращать врагов в друзей.

Например, когда кто-нибудь из раздраженных читателей писал о том, что не согласен с тем или иным умозаключением в его статье, попутно награждая Хаббарда нелестными эпитетами, Элберт обычно отвечал им так:

«Если подумать как следует, я и сам не полностью согласен со своим мнением. Не все, что я написал вчера, нравится мне сегодня. Мне было важно знать, что вы думаете на эту тему. Если будете по соседству, заходите, мы с вами обязательно все обсудим. Пожимаю руку, несмотря на расстояние, и остаюсь искренне вашим».

Ну и что можно ответить человеку, который обращается к вам вот так?

Если мы правы, давайте будем пытаться склонить людей на свою сторону мягко и тактично. А если мы ошибаемся – что происходит, давайте скажем начистоту, на удивление часто, – давайте быстро и воодушевленно принимать свои ошибки. Вы не только получите удивительный результат, но и, хотите верьте, хотите нет, гораздо больше удовольствия, чем если бы в тех обстоятельствах попытались себя оправдать.

Не зря же говорят: «В бою ты никогда не добьешься того, чего хочешь, но, сдавшись, обретешь больше, чем ожидал».

Так что, если вы хотите склонить людей на свою сторону, постарайтесь запомнить правило 3:

Если вы ошибаетесь, признавайте это быстро и решительно.