А потом пошёл сам штурм. Впереди шли Барон, Патрик, Голд со своей группой – они брали терминал. Мы – разведка – шли чуть сбоку, держали связь, отмечали огневые точки, сапёры тащили колбасу со взрывчаткой, чтоб пробивать проходы. Ночью там, в этом бетонном аду, всё было перемешано: грохот, дым, крики, треск стекла, запах пороха. Мы продвигались медленно. Украинцы сидели плотно, работали грамотно: пулемёты, снайперы. Но и наши не уступали. Штурм пошёл всерьёз.

Когда в новый терминал встали, Барон и ещё компания ребят – они тогда вывесили флаг на терминале. Я не знаю его судьбу, где он сейчас находится, Патрик и Голд погибли. А всех остальных уже не вспомню, много было позывных. Но вот Барона и Патрика я лично знал – обалденные были ребята.

Терминал вообще – это бетонный гроб. Коробка, где каждый этаж был отдельной войной. Мы заняли первый и четвёртый, а второй и третий держали хохлы. Получился бутерброд: мы снизу и сверху, они – в середине.

Поначалу пытались штурмовать второй этаж. Несколько штурмовых групп заходили с лестничного марша. Патрика там снайперша сняла. Лежал он, не двигаясь, только кровь темнела под ним. Они с пацаном вдвоём, короче, остались за колонной, спрятались. И он сказал пацану кинуть назад гранату – и рывком к своим. В момент взрыва тот уходит, а Патрик остается лежать. Потом Голд заходил и вытаскивал Патрика. Голд погиб, и Патрика вытащили, и Голда вытащили.

Мы ещё тогда поняли: терминал никому живым не дастся. Хохлы попытались зайти во второй этаж терминала, короче, ну и всё. А мы взрывали, бурили дыры, короче, до 17-го числа.

Бурили перекрытия, а на нас скидывали гранаты. Представь бутылку – вот так и выглядело. Мы сверху спускали взрывчатку на проводах от оторванной электрики, либо мешки, либо ящики – закидывали прямо на головы хохлам. Они то же самое делали вниз – мешки, гранаты, самопалы, со второго этажа на первый. Заливали нас сверху солярой, бензином, поджигали.

Каждый день – дым, копоть, крики, взрывы. Ты стоишь в бетонной клетке, а под ногами стекло, арматура, осколки, гильзы. Ночью не спишь – слушаешь, как они сверху бурят. Утром мы бурим уже им. Слой за слоем, бетон за бетоном. И вот где-то по 17-е число мы так и жили – бурили, подрывали, закидывали. Иногда думаешь: «Ну, всё, конец». Потом снова находишь в себе силы.

Почему Моторола решил терминал взрывать? Да хрен его знает. История умалчивает, как говорится. Но я для себя понял одно: сидеть и бодаться там позиционно – это только терять людей. Каждый день – «двухсотые», «трёхсотые»[17], каждый коридор – как мясорубка. Сколько можно? В итоге приняли решение: проще его въебать к чёртовой матери. И это было правильно. Потому что дальше играть в эту перестрелку смысла не было. Там укров сидело больше, чем нас.

Не совру – человек сто минимум мы там под завалами оставили. Да, звучит жёстко. Но это война. И лучше уж один взрыв, чем месяц гнили и крови по этажам. А мы своё сделали. Шестнадцать живых оттуда вывели – и для тех условий это был результат. Хорошо ещё, что мы сразу заняли четвёртый этаж. Это решило многое. Оттуда и держали, и работали. В принципе, да, решение было тяжёлое. Но в тот момент оно спасло нам жизни. Иначе бы так и продолжали каждый день хоронить своих.