Спал я тогда на столе – смешно, да, но там, в новом терминале, был этот, пункт обмена валют. Стекло треснутое, щитки с курсами где-то под потолком, буквы висят кривые. Стол узкий, пластиковая кромка отломана, но сухо и без осколков – значит мой. Снял разгруз, автомат под локоть, каску на живот и вырубился. Дышать было тяжело уже тогда – солярой тянуло сверху, жжёной проводкой, штукатурка пахла как мокрый гипс, но усталость победила.

Проснулся не от выстрелов – от рывка. Кто-то хватает за сапог, дёргает. Сквозь ватный сон слышу шёпот с матом:

– Вставай, блядь! Дым пойдёт сейчас! Вставай, давай, давай!

– Чё… – кашель перехватывает горло, во рту гарь, как будто пепел пожевал.

Это Раф. Узнал по голосу. Он меня уже на пол стаскивает, плечо подставляет, и я только тут понимаю – не «пойдёт», а уже пошёл. Дым лезет из-под потолочной панели, как чёрная медуза, раздувается и свисает клочьями. Где-то сверху плеснули и подожгли – «залили и подожгли», как мы сами делали им днём раньше. Потом всё было зеркально. Бутылка, говорю же: мы сверху – им вниз, они сверху – нам вниз.

– Быстро, – Раф давит на мои лопатки, – маску намочи!

Глаза режет так, что хочется их выкрутить пальцами. В проходе уже рычат ребята, кто-то орёт: «Влево, влево по стене, не отходить!»

Мы ползём. Не бежим – ползём. Стоять нельзя: наверху уже хлопает, и огонь идёт волнами по потолку. Панели вспыхивают и с шипением гаснут, как будто кто-то там наверху дёргает невидимый кран. Раф меня тянет за бронеплиту, как за чемодан. Я по пути умудряюсь автоматом в стол удариться, и он с пластиковым скрипом переворачивается плашмя, – вот там я минуту назад и спал.

У лестницы нас встречает Алекс. Глаза красные, на щеке копоть, на шее кабель как шарф. Он кричит, что проход забило рамами, «держим правый проём», и сам между косяками вжимается, стрекочет короткими. Сверху в ответ – граната, классическая, с металлическим кашлем. Мы падаем. Осколки бьют по плитке, как горох по жестянке.

Раф не отпускает. Я уже сам цепляюсь, втягиваю воздух через мокрую тряпку маленькими порциями, иначе рвота. Голова гудит, грудь скребёт изнутри. В какой-то момент всё сужается в тонкую щель: тёмный проём, белая кромка дыма, рука Рафа. Только это и есть.

Мы выскакиваем в коридор, где снаружи, у панорамных окон, когда-то сидели пассажиры. Теперь там матрасы, мешки, бруствер – просто ткань и пластик, скукоженные от огня. Раф садится рядом, спиной к бетону, рывком стаскивает с меня каску.

– Ты сколько там лежал? – спрашивает.

– Да хер его знает, – говорю честно. – На стол лёг на пять минут.

– Пять минут в аду тянутся как пять часов, – хмыкает. – Ничего, выкарабкались.

Я киваю и упираюсь затылком в холодный бетон. Вспоминается Патрик – как он остался там, на колонне, и Голд, который пошёл за ним и не вернулся. Вспоминается жёлтая краска на борту «Урала», смешная и гордая надпись «Мотороловцы». И от этого почему-то становится легче – значит, мы всё ещё «мы», не растворились в копоти.