В конце концов мы доехали до базы. Это было под Триполи, в одном из мелких населённых пунктов. Там, наконец, все вооружились – автобусная одиссея закончилась, и началась настоящая работа.

Я зашёл взводом, и меня сразу передали в оперативное подчинение седьмому отряду. На тот момент им командовал Лотос[91]. Нас прикомандировали временно, отдали в их распоряжение. По всей линии фронта седьмой держал правый фланг. А самым правофланговым во взводе оказался Елачи. Именно он ввёл меня в оперативную обстановку, объяснил, что к чему, что происходит на земле.

Расквартировались мы сначала на старой базе. По сути, это был дом, который превратили в штаб. Сначала жили там, потом, когда отряд подтянулся полностью, переселились в другой дом, ближе к позициям. Всё делалось быстро, без лишних церемоний: приехали, обустроились, поставили охранение, вывесили карты, распределили сектора.

С Елачи мы вошли в боевую обстановку сразу. Он показал линию, рассказал, где свои, где возможные точки противника, какие есть задачи. И с этого началась работа. Всё развивалось стремительно – буквально за считаные дни мы втянулись в новое направление.

Первая задача в Ливии у нас нарисовалась уже на второй или третий день после того, как мы зашли в Триполи. Работали вместе с седьмым отрядом, на правом фланге, от позиций Елачи. Там проходила старая дорога, насыпанная, и наша цель была перейти её и занять небольшой микрорайончик.

То был, по сути, край города. Высоток там не было – максимум один-два дома на четыре этажа, а в основном двух– и трёхэтажные коробки, тесные кварталы, английского типа узкие улочки. Запутанный лабиринт, где каждый поворот мог стать ловушкой.

Мы двинулись ранним утром, с рассветом. Перешли дорогу сквозь боевые порядки «семёрки», зашли в первые дома. Тишина. Никого. Ни выстрела, ни крика. Улицы выглядели мёртвыми. Прошли ещё квартал, перекрёсток, поворот – и снова пусто. Мы вышли на рубеж, куда должны были, и до самого вечера всё проходило спокойно. Казалось, будто город вымер.

Но война всегда умеет напомнить о себе неожиданно.

Уже ближе к вечеру в одном из домов нас поджидал дух. Спрятался хитро: за дверью, в щели между кирпичами и верхним косяком. Засунул туда автомат и ждал.

Пацаны зашли в коридор. Первым шёл Ставчик. И в тот момент дух дал очередь. Три-четыре выстрела – короткая вспышка. Ставчику руку раздробило, пальцы вывернуло, автомат вырвало из рук. Кажется, ещё и в ногу зацепило. Дух, сделав своё дело, тут же убежал. А мы вытащили раненого, оттянули назад. Времени на раздумья не было – закрепились в доме и заняли позиции.

Так прошла наша первая задача в Триполи. Без громких боёв, без серьёзных столкновений – но с кровью. Это было напоминание: даже если город кажется пустым, смерть может ждать за любой дверью.

Со Ставчиком, кстати, был прикольный момент. Мы между собой его прозвали «Чавчик». Прозвище это прилипло к нему быстро и прочно. Дело в том, что он с сухпайков буквально с ума сходил по тефтелькам в томатном соусе. Для него это был деликатес, лакомство, ради которого он готов был менять что угодно: фасоль, кашу, мясо с гречкой – всё уходило в обмен на заветные тефтели.

Сидим мы, бывало, за едой: у всех стандартный паёк – у кого фасоль, у кого какие-то макароны, тушёнка. А у Чавчика неизменно тефтельки. Открывает, ложкой выковыривает эти шарики из томата, чавкает довольный, щеки раздуваются, глаза прищуренные, как у сытого спящего кота. Вот тогда-то и прицепилось прозвище – «Чавчик».

Здоровый он был, крепкий такой мужик, добродушный на вид, но в бою – настоящий зверь. И каждый раз, когда мы его видели с очередной банкой, не выдерживали – ржали: «Ну что, Чавчик, опять свои тефтельки глотаешь?» Он только ухмылялся, продолжая жевать, и махал рукой: мол, идите вы со своей фасолью, я своё знаю.