В целом, абу-кемальская командировка вышла на редкость спокойной – почти «отпускной», если можно так выразиться. Мы стояли вдоль Евфрата, наблюдали за последними анклавами духов, перехватывали их переговоры по рациям, вели прослушку. Работа больше аналитическая, чем боевая.

Помню, с нами тогда катался замначальника разведки. Сидели мы, слушали эфир, а у духов попадались русскоязычные переговоры. Там явно кто-то из наших бывших, с Кавказа. В памяти до сих пор отложилось: «Толик ранен…», «Привезите лёд». Сначала все решили, что речь идёт о живом человеке, что раненый где-то там у них лежит. Но вскоре стало ясно – «Толиком» у них обозначали ДШК, который постоянно ломался. А «лёд» – это вовсе не лёд, а боеприпасы. Вот так и жила их шифровка: простая, топорная, но со временем раскалывалась на раз.

Со временем начинаешь понимать такие коды не хуже самого противника. А всё потому, что они шифровали неправильно. Основные ошибки в том, что маскировали существительные, а надо было шифровать глаголы, действия. Тогда бы реальное понимание наступало куда медленнее. А так – подслушал десяток переговоров, сопоставил с картиной на земле – и всё ясно.

На деле же, в бою все эти игры в шифровки превращались в фикцию. Когда начинается мясо, никто не вспоминает кодовые слова. Все орут в эфире открытым текстом: «Колян, уеби из АГСа по тому дому!» – и точку указывают. Потому что здесь и сейчас важна скорость, а не соответствие какой-то там бумажке.

И вот это, пожалуй, самое раздражающее. Сидишь с таблицей шифровок, каждый месяц новые условные слова. Только выучишь одно – приходит следующее. Теряешь время, голову забиваешь ненужной хернёй, а толку от неё – ноль. Потому что на передке важно одно: быстро и точно передать приказ, а не копаться в бумажках. Эта вся «армейская дисциплина эфира» – не для войны, а для штабных, у которых всё на бумаге и по инструкции. А на земле решает реальность, и в ней такие правила – обуза.

Это был девятнадцатый год, май месяц. Под Абу-Кемалем мы простояли примерно три месяца, до августа. А потом нас перебросили дальше, на охрану нефтяных полей. Это уже были Аш-Шаир, месторождения в пустыне. Там по заставам рассредоточились, держали охрану. Сидели среди этих песков и качалок, охраняя чёрное золото. Такая работа – не столько боевая, сколько выматывающая.

После нас перебросили на Скальбию. Это был уже другой этап. Часть отряда управления улетела тогда в Ливию, Кэпа с нами не было. Я остался за старшего от второго отряда. Позже подтянулся Малец – он был выше по должности и взял на себя основное руководство. Наша задача на Скальбии была больше охранная, усиливали и сирийцев, и наши позиции. Бывало, случались накаты: короткие, локальные стычки, перестрелки. Но это уже не было тем адом, что раньше. По сути, командировки стали «лайтовыми».

Мы занимались укреплением обороны и одновременно постоянно тренировались. Где стояли, там и делали себе маленький полигон. Вкапывали железяки, вешали мишени, стреляли. Тактика занятия, тактика отхода, налёты, обходы – отрабатывали всё. Каждое свободное окно использовали, чтобы держать форму.

Конец восемнадцатого и девятнадцатый год прошли вот так: больше в охране, меньше в тяжёлых боях. Но именно в этот период взвод стал особенно крепким. Ребята подобрались такие, что душа радовалась. Толковые, с опытом, прошедшие уже через мясорубку. Все «трёхсотые», раненые – каждый со своей отметиной, со своей историей.

Они учились на ходу, учились у жизни и войны. И это сплачивало. Я на них смотрел и понимал: это мои бойцы, мои парни, за них я горой. Души в них не чаял. Настоящие красавчики.