Сначала просили лодки – охуевшие, думали, что их ещё возить будут. Потом нашли какую-то дырявую посудину и переплыли на ней. Так и началось: один за другим потянулись, переплывали реку.

Дальше уже подключились другие службы. Мы прикрывали, держали периметр, а они принимали сдающихся. Толпами выходили на берег, дрожали от холода, бросали автоматы. Кто-то падал прямо в грязь, кто-то держался за детей.

Пошла массовая сдача. Один за другим, сотнями. Потом мы зашли на сам остров. Зачистили всё: дома, схроны. Выносили оружие, документы, деньги. Кто-то искал записи, списки. В каждом доме – следы бегства: одежда, игрушки, брошенные рюкзаки. И вот так остров мы зачистили.

Когда боевики с острова начали сдаваться, на наш берег прибыла делегация для их приёма. Картина была жуткая, пронзительная до дрожи: у нас их медик осматривал – там женщины, дети. Потом рассказывал: вот сидит девочка, там жалобы на плохое самочувствие, на боли. Девочке, грубо говоря, лет 10–11, а у нее разрыв половых органов. И это был не единичный случай. Они с духами жили там, и их насиловали всем островом. Некоторые жены были привилегированные, имели статус, а эти были просто наложницы, которых там драли всей коммуной, вместе с детьми. Ужас!

Из толпы пленных выделялись не только сирийцы, но и граждане России, Узбекистана, Таджикистана, Иордании. Каждой твари по паре – вот как это выглядело. Помню отчётливо: один парень был из Пскова, ещё один из Грозного, кто-то из Дагестана. Таких сразу «передавали по назначению». Местных сирийцев среди них оказалось удивительно мало.

Потом организовали мини-фильтрационный лагерь. Старики расходились по домам, женщины и дети, которые числились в заложниках, возвращались в Дейр-эз-Зор. Мы же уже стояли около зачищенного острова, выполняя лишь наблюдение за курдами, проверяли их движения. Теперь, спустя годы, я понимаю: нас готовили к следующему этапу – к возможному продвижению вперёд, а значит, и к стычкам уже не с духами, а с курдами.

В один из тех дней выхожу на НП – у меня там бочки, выставленные змейкой через дорогу. В рацию выходит Кэп:

– Шах, к тебе делегация едет. Встреть, пожалуйста.

– Понял, принял, – отвечаю.

Ждём. Слышим гул моторов. Подъезжают два «Тигра». Машины аккуратно заводят в укрытия. Я выхожу навстречу, и тут открывается дверь. Высыпает группа офицеров – майоры, полковники, охрана. И среди них он.

Я сначала не поверил своим глазам: Зусько Михаил Степанович. Когда-то, ещё в моей службе в 11-й десантно-штурмовой бригаде, он был моим командиром батальона. Тогда я знал его молодым полковником, а теперь передо мной стоял генерал.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – машинально отдаю честь.

Он смотрит на меня внимательно и с лёгким удивлением:

– Ты чего здесь делаешь?

– Да я уже на ПМЖ тут, – усмехаюсь в ответ.

Рядом какой-то офицер тут же встрял: «Кто он такой?» – и попытался прервать разговор. Но Зусько резко оборвал его:

– Да успокойся, всё нормально.

Мы постояли, поговорили. Я ввёл его в курс обстановки, объяснил, что и как, мы обсудили рабочие вопросы. Всё было строго, по делу, но с человеческим теплом. Пожали руки.

Честно признаюсь: тогда я испытал настоящую радость. Встретить в сирийской пыли человека, под началом которого когда-то начинал службу, – это было как возвращение в прошлое.