После зачистки посёлка мы рывком ушли налево, в сторону острова[72]. Вышли на крайний населённый пункт, название его уже выветрилось из памяти, и там упёрлись в линию. Получалось так: с Дейр-эз-Зора духов теснила сирийская армия, и они через русло Евфрата шли на остров. Но мы преградили им путь, тем самым замкнув кольцо.

Перед нами дорога, а дальше – юг. И именно там, на этой линии, мы получили распоряжение от Девятого: встретиться с курдами[73]. Сказали: «Увидите жёлтые флаги – это курдские. С ними не воюем, стрелять нельзя. Даже если откроют огонь, просто стойте».

А в тот день всё спуталось. Первые, кого мы встретили, оказались духи. Завязалась перестрелка, пошла ответка туда-сюда. А потом, под утро, видим – впереди действительно висят жёлтые флаги. Курды. Значит, всё: стрелять нельзя. Мы остановились на этом месте, замерли.

И тут началось самое интересное. Получилось так, что мы фактически перерезали выход из города. Весь поток духов из Дейр-эз-Зора рванул на тот остров. И там скопилась вся эта банда: человек триста, не меньше. С ними жёны, женщины, дети – «мирняк» в заложниках. Вся масса людей оказалась зажата на клочке земли.

С острова они пытались просочиться через нас. Но сперва пошли в сторону курдов. Мы же всё вокруг заранее заминировали. Ночью начиналась эта возня: духи выползали к берегу и каждый раз рвались на наших минах. Грохот, крики, вспышки – и снова тишина. Кого-то мы подбирали, если ещё можно было дотащить. Был случай: двое духов выползли на берег, напоролись на наши мины. Один совсем всмятку разорвался, но ещё живой был – смысла не было его в лагерь тащить, он бы по пути кровью истек. Сжалились, добили. А второй выжил, но с перебитыми ногами. Его замотали, вытащили, отдали его особистам. Пока проверяли этих двоих, нашли кучу всего: деньги, какие-то бумаги, записки. Деньги, понятно, мы себе забирали – война есть война. А вот бумаги и записи уходили в СБ. Это уже было не наше дело.

Так остров стал ловушкой. И они сами туда загнали себя.

Мы закрепились у острова, заняли позиции. Я для себя сразу организовал позицию для корректировки на минарете. Удобное было место с видом на воду. С него открывался хороший сектор, и можно было корректировать артиллерию. Вот там я и сидел.

Через реку шла постоянная возня. Бойцы хуярились туда-сюда, по двадцать-тридцать раз в день. Перестрелки, попытки прорыва, ответка артиллерии. Каждый раз вода вздрагивала от взрывов, и казалось, что сам Евфрат гудит от этой бесконечной бойни.

Я наводил артиллерию, как мог. Корректировал, вызывал огонь на участки, где духи пытались сосредоточиться. И каждый раз облегчение: видишь, как накрывает квадрат, и понимаешь, что ещё одна атака сорвана.

Долго мы там стояли. Четвёртый отряд туда заходил. Я так и не понял, зачем вообще их туда загнали. «Четвёрка», первый – все там отметились. Загнали даже танк на остров. А танк застрял – то ли во рву, то ли в окопе. Так и заклинило его на полпути. Пацаны зарубились там крепко. Потери тоже были. Всё накрылось перекрёстным огнём: стреляли и спереди, и с флангов, и сверху. Такая каша, что трудно было понять, где свой, а где враг.

Так мы закрепились и остались там. Ноябрь. Холодный, тяжёлый месяц. Фантом тогда погиб. На том месте мы ему поставили крест. На табличке выбили позывной – «Фантом», номер жетона – 0430 и годы жизни. И это было правильно.

Мы их долбили-долбили, день за днём, не давали поднять голову. И тут они вылезли на берег. Подняли руки, начали орать что-то на своём. Типа: «Будем сдаваться! Ля-ля-ля…» Сначала мы не поверили. Позвали переводчика.

Духи начали выставлять условия: мол, мы готовы сложить оружие, но только если сюда приедут представители ООН, Красного Креста и прочие «международные службы». Только тогда, говорят, выйдем. Наши послушали и сразу на хуй послали. Сдаваться – так сдаваться. Какие ещё условия?

Кэп тогда в рацию сказал:

– Переговоры зашли в тупик…

И мы прямой наводкой открыли огонь из зушки.

И вот уже потом стало ясно: они изнемогли. Первая партия пошла на сдачу.