Война войной, но желудок всегда требовал своего. Сухпайки быстро начали приедаться: однообразные консервы, фасоль, галеты – через неделю они уже вызывали не аппетит, а тоску. А впереди месяц, полтора… Народ уставал, людей много, мясо улетало в первый же день. Приходилось выкручиваться.

Скотина в опустевших сирийских деревнях бродила без присмотра. Корова, коза, барашек или курица могли просто пастись сами по себе – там ведь практически никто не жил уже к тому моменту. Домашнюю скотину мы не трогали – а вот встреча с таким диким животным означала ужин. Брали то, что подворачивалось: то кролика подстрелим, то барашка. Иногда даже лошадей резали, хоть и жалко было.

Особенно запомнилась история с коровой. Пермяк, Царствие Небесное, и Фианит пошли по пустым домам – искали что-нибудь съестное. Через время возвращаются, тащат за рога здоровенное коровье стегно[71]. Я только собрался спросить, откуда мясо, как по рации орёт Лейтенант, заведённый до предела:

– Кто мою корову убил?!

Выяснилось: пацаны увидели издали корову, метров за сто. Стоит, без привязи. Решили – ничья, можно брать. Стрельнули. Она рухнула, и только потом увидели, что сбоку на бочине краской написано: «Лейтенант». Артиллеристы держали её на цепи ради молока. Доили, молочко пили. А наши сорванцы увидели мясо – и не удержались. В итоге все вместе корову освежевали, стегно оставили себе, остальное – на общее. Поели на славу.

В Сирии ели всё подряд. Фазанов стреляли – мясо жёсткое, но похоже на курицу. Павлина кто-то завалил – так, ради интереса, потом смеялись. С ишаком вообще отдельная история: мясо варишь – а его не прожуёшь. Тугое, как подошва. Тогда додумались делать фарш: проваривали, перемалывали и уже из фарша лепили котлеты. Так хоть более-менее съедобно получалось.

В Ливии потом уже дело дошло до верблюдов. Там тоже ели всё: кур, баранов, верблюжатину. Война быстро учила – хочешь жить, умей вертеться. Сухпай – это хорошо, но иногда даже жёсткая котлета из ишачьего фарша казалась деликатесом.