До трассы, которую нам надо было перерезать, оставался всего километр. Казалось бы – рукой подать. Прямая дорога, видно всё как на ладони. Но именно этот километр стал самым тяжёлым.

Под Дейр-эз-Зором было полно таких нервных ночей, когда засыпаешь, и всё внутри ждёт подвоха. Мы тогда заняли большой ангар – трёхэтажное здание, удобное для обороны. Позиции развернули прямо внутри: пулемётные точки, наблюдение, дежурные смены. До самого перекрёстка, куда нам предстояло выйти, оставалось ещё далеко, но здесь мы встали надёжно.

И вот ночью духи решились на накат. Подползали осторожно – вдоль арыка, рядом с оливковым деревом во дворе. Цель у них была простая: подобраться поближе, заложить мины, подорвать нас прямо в ангаре. Мы услышали шорохи, напряжение повисло в воздухе. Расстояние – метров триста, не больше.

И тут Монсон – светлая ему память, позже он погиб уже на Украине, под Херсоном – показал себя во весь рост. Не раздумывая, вскинул РПО[68] и дал два залпа прямо по силуэтам. Влетело прямой наводкой – вспышки рванули в темноте так, что ночь на секунду стала светлее дня. Мы в тот же момент открыли огонь из пулемётов, прошили всё пространство перед ангаром.

Когда пыль осела и шум боя стих, пошли смотреть, что осталось. От тех двух или трёх духов ничего не уцелело. Только куски земли, выжженной огнём, да одна нога, отлетевшая в сторону, – её нашли отдельно.

Мы вышли на перекрёсток. Место сразу бросалось в глаза – открытое, словно специально подготовленное. И именно там нас ждал укрепрайон. Серьёзный, грамотно сделанный.

До этого духи в основном отходили. Мы буквально сидели у них на плечах: они едва успевали отступать, перегруппировываться. Мы двигались за ними по пятам, не давали закрепиться. Сопротивление было, но не жёсткое: отстрелялись – и откатились. Иногда пробовали задержать, но мы давили, и они уходили.

Двигались по улицам открыто, но не прямо – пробивались сквозь стены, перелезали через заборы, проламывали ходы через дома. Каменные стены, дыры в глиняных постройках – всё становилось дорогой вперёд.

И вот мы вышли на этот грёбаный перекрёсток. Я шёл левым флангом, справа держался второй взвод, дальше подтянулся первый. Но там местность была такая, что обойти не получалось – голое поле, простреливаемое со всех сторон.

И я упёрся прямо в их укреп[69]. Стена огня, настоящая. Всё, что было до этого, показалось мелочью. Здесь они стояли насмерть. Там стоял дом – а у них каждый дом, по сути, крепость. Стены из ракушечника, плотные, с бойницами. Вроде бы хлам, а простыми очередями не возьмёшь.

Я вышел на связь с Кэпом, говорю:

– Кэп, надо разбирать. Давай танки, давай зушки, пусть хуярят по нему.

Дом этот стоял прямо на перекрёстке. Внизу – магазин какой-то, внутри обнаружили даже кабинет гинеколога, кресло стояло среди обломков. Всё вперемешку. А сверху укреп. Моё первое отделение зашло слева, глубже, и их в итоге в этом закутке духи зажали. Заняли круговую оборону, обосновались крепко. На крышу выставили снайпера. Позывной у него был Гурзуф. Он попытался оттуда вести огонь, но его прижал к земле снайпер. Пришёл к старому, дедовскому способу: надел каску на палку, выставил и тем самым выяснил, что снайпер ориентировочно вёл стрельбу с мечети, работал по нам с минарета. И Русич его снял.

Мы несколько раз пытались проломить этот дом, но каждый раз упирались в стену огня. Тогда Рэд пошёл левее, в зелёнку, попробовать обойти. Вышел – и нарвался на встречный выстрел. Они с духом выстрелили почти одновременно, с полутора сотен метров. Обоим досталось.

Слева зайти не получилось. Моё отделение оказалось фактически отрезано. Мы были в глубине, а они нас прижимали так, что голову поднять было нельзя. Любая попытка высунуться заканчивалась свистом пуль. Надо было прорываться, иначе нас просто похоронили бы в этих кварталах. Но прорваться в тот момент казалось почти невозможным.

До духов оставалось не больше семидесяти метров. Впереди – этот ёбаный дом, в котором они засели, а чуть дальше – старая больница, и там тоже сидели. Всё это вместе выглядело как заранее подготовленный узел обороны.

Через перекрёсток шёл бетонный канал, сухой, заросший пылью и мусором. По сути – ров, только выложенный плитами. В нём можно было ползти, как в окопе. Но вся эта «укрытость» была иллюзией. Канал простреливался, и каждое движение могло стоить жизни. Настоящая фальсификация безопасности.

Пацаны попробовали зайти справа, штурманули один дом. Я же держал левый фланг, за зданием, где закрепился Рэд. Мы тянули время, обтягивали позиции. Но ребята, что пошли вперёд, сами были вынуждены откатиться назад. Слишком плотно их прижали.

Я вышел в эфир:

– Кэп! Нужен танк. Без него мы этот дом не возьмём.

Кэп ответил коротко:

– Будет.

Через минут десять подъехал танк. Экипаж толковый, боевой. Подбежали наши, показали цель – тот самый дом, где засели духи. Башня повернулась, грохот – и первый снаряд лёг прямо в фасад. Камни и пыль посыпались вниз.

Но духи тоже не спали. В ответ они ебанули из гранатомёта. Заряд прилетел в здание, где находился мой замкомвзвода с отделением – человек шесть-семь. Удар пришёлся в колонну, рядом со стеной. Каменные обломки разлетелись во все стороны, как шрапнель. Николаевич – мой замкомвзвода, старый пограничник, ему за пятьдесят. Дядька живой, бодрый, всегда поддерживал ребят словом и делом. Тогда его тяжело зацепило. Ранение в голову. Позже я узнал, что он погиб уже в Мали, на другой командировке. Но именно в тот день на сирийской земле он стал для нас примером стойкости.

Командир отделения держался до последнего, продолжал руководить, пока рядом ещё двоих пацанов не зацепило. Надо было срочно эвакуировать. Мы оттянули раненых назад, а тут как раз подкатил «Урал». С «Урала» посыпались молодые пацаны – свежак, пополнение. Они быстро подхватили раненых, забрали их в кузов и утащили назад, в тыл. А мы остались на этом ёбаном доме – я, Кэп и ещё четверо бойцов.

Танк своё дело сделал: пару раз влупил по стене, разворотил её, а потом отошёл на перезарядку. Дом держался, но уже дышал на ладан. Мы поняли: тянуть больше нельзя, пора на рывок. Собрались: я, Спокойный, Кук, Фантом – и ещё пара человек. В итоге нас было человек шесть-семь. Вдохнули и рванули через бетонный канал. Прыгнули в него, переползли, выскочили к самому дому. Прижались к стене, сердце колотится так, будто выскочить хочет.

Танк выбил только одну сторону дома, остальное держалось крепко. Мы ввалились внутрь. Первых двоих духов завалили сразу, они не успели опомниться. Перестрелка началась мгновенно, в дыму и пыли. От этого здания уходил проход вправо, в сторону кабинетов. Смешно вспоминать: среди развалин всё ещё стояли гинекологические кресла, кабинеты с табличками. Смерть и мирная жизнь переплелись в одном пейзаже.

Мы прорвались в соседний дворик, забрали второе здание. Духи откатились, но тут же открыли огонь с другой стороны, из следующего дома. Расстояние – десять-пятнадцать метров. Нас зажали за стеной, прижимали плотным огнём. Я пытался выглянуть и отработать по ним, но дом оказался не монолитным, а полугнилым, с пустотами. Они хуярили прямо в угол. Одна из очередей прошила кирпич рядом со мной.

Я был без каски. Секунда – и голову мне посекло осколками. Зашибись, но хотя бы очки были на глазах. Кирпичная крошка летела во все стороны, резала лицо. По вискам потекла кровь, голова гудела, будто по ней кувалдой ударили.

Кук стоит у меня за спиной. Я оборачиваюсь и кричу ему:

– Кук, давай! Я прикрываю, перебегай! Вниз, за угол того дома вставай!

Расстояние небольшое – метров десять, не больше. Но на этих десяти метрах решалась жизнь.

Кук делает рывок. Я открываю огонь, поливаю сектор, где могли быть духи. Он бежит, а в тот самый момент из ниоткуда начинает хлестать автоматная очередь. Я не вижу, откуда стреляют. Только слышу сухой треск и вижу, как Кук зависает посреди перебежки, падает на колени.

– Чего ты сидишь?! Беги! – кричу ему.

– Куда?! – отвечает он.

– Назад оттягивайся!

Мы понимали: каждое замешательство может стоить жизни.

А вокруг – реальность боя. Мы, всего шесть человек, держим два дома. Первый – развороченный, метров сорок квадратных, груда камней, из которой ещё можно вести огонь. Второй – тоже около сорока квадратов, одноэтажка, но крепкая.

На том здании сидело четверо наших. Спокойный с пулемётом держал дорогу, остальные двое страховали по краям, чтобы нас не обошли. Мы же втроём заняли соседний дом, прикрывали фланг.

Картина была тяжёлая: два обугленных, разваленных дома, и в каждом – горстка людей, держащая удар.

Я вышел на связь с Кэпом:

– Людей не хватает. У меня там, за дорогой, ещё группа зажата. Давай взвод через наши боевые порядки подтягивай! Заходите, расширим фланги и дальше даванём. Пока они не очухались, надо толкать, давить!

В итоге к нам пробился первый взвод. Парни шли под огнём, но нашли ход – под дорогой тянулся старый туннельчик. Низкий, сырой, весь в пыли, но он спас. Они пролезли через него, перебежками, под обстрелом, и вышли к нам.

Когда вломились, стало легче: ещё десяток стволов – и обстановка сразу поменялась. Уже не мы одни держали фланг. Вместе развернулись, дали залп за залпом и проломили этот перекрёсток, который весь день упирался нам в горло.

Бодались полдня как минимум. Каждый час казался вечностью. Но к вечеру мы всё-таки продавили их оборону. Вышли вперёд ещё метров на триста.

Солнце уже клонилось к закату, тени вытягивались по улицам, и было ясно: дальше не идти. Надо закрепляться. Мы прочистили соседние дома, зашли в каждую комнату, в каждый дворик. Радиус метров на сто пятьдесят – двести вокруг себя зачистили, проверили, чтоб за ночь не подкрались. И встали. Подготовили позиции, устроились кто в развалинах, кто в подвалах. Разложили оружие, проверили боекомплект, договорились о дежурстве. Ночь обещала быть длинной.